Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 174 (всего у книги 331 страниц)

Глава третья
Свара

Лето 6422 (914), Киев

В этот день весеннее солнце было уже не просто сияющим, но по-настоящему ярым. Зимороду хотелось выйти на теремной двор и впитывать хмельное тепло, подставив лик лучам набирающего силу Хорса. Однако вместо этого стременной всё с большей тревогой прислушивался к приглушённым, однако достаточно слышным в его небольшой комнатушке громким возгласам и даже крикам из княжеской горницы. Опять у князя с княгиней свара! А тут ещё эта боль в ноге, тянет от самой поясницы до ступни, пока терпеть можно, но надобно будет сходить к матери-Ефанде. После того случая, когда он зимой упал вместе с конём в овраге и повредил хребет, и мать князя спасла его от недвижности, приходится раз, а то и два в лето снова идти к ней за помощью. Мать-Ефанда поворожит над спиной, поставит позвонки на место, и он опять, как ни в чём не бывало, может лихо взлетать в седло и борзо подавать в нужный момент коня князю или, перехватив на лету поводья княжеского скакуна, уводить его в стойло на попечение конюшенных. И в поход на море Хвалисское князь не взял его из-за хребта…

Крики над головой ярусом выше стали ещё громче. Наконец, послышались быстрые дробные шаги вниз по лестнице, мимо его, Зиморода, крохотной светёлки, а потом сильный хлопок дверей, – одной, второй. После этого наступила тишина. Значит, княгиня в сердцах ушла из терема.

Через некоторое время послышались тяжёлые шаги Игоря. Зимород вышел из своей светёлки, чтобы, как положено, сопровождать князя, который был весьма рассержен и ещё не отошёл от свары с женой.

– Куда княгиня подалась? – сердито осведомился князь у начальника теремной охороны, который предусмотрительно появился на крыльце.

– Она коня подать приказала и с гриднем Янкой поехала в Ратный стан, кажись…

– В Ратный стан, говоришь? – ещё более мрачнея, молвил и без того рассерженный князь. А потом, ударив крепким кулаком по резным перилам крыльца, более зарычал, нежели крикнул:

– Коня! Убью, обоих убью!

Зимород стрелою метнулся к конюшне, мигом выведя оттуда крепкого вороного Уголька для князя и своего буланого Хазарку. Князь прямо с крыльца вихрем влетел в седло, а стременной, взявшись за луку, вдруг дёрнулся, схватившись за поясницу, лик его искривила боль.

– Что, опять? – воскликнул Игорь.

– Прострелило, княже, – простонал стременной.

– Оставайся, к матери Ефанде иди! – повелел Игорь Зимороду, – а вы двое со мной! – бросил он охоронцам и так натянул повод своего вороного, что тот заплясал на месте, изогнув сильную шею. Трое всадников выскочили из ворот теремного двора, а Зимород, держась за поясницу, направился к крыльцу.

– Не надо, я сам потихоньку, – махнул юноша начальнику теремной стражи, который хотел помочь. Однако едва за стременным закрылась дверь, как он выпрямился и почти бегом пустился к горнице матери-Ефанды. Уж кто-кто, а Зимород более кого другого ведал об отношениях княгини и воеводы Олега, да молчал о том крепко. Сейчас, услышав гневные крики Игоря, сообразительный стременной понял, что надобно срочно упредить мать князя, иначе быть большой беде.

– Князь воеводу Олега и княгиню убить грозится, поскакал к ним в Ратный стан! – выпалил одним духом Зимород своей спасительнице. Та всплеснула руками.

– Лети, Зимородушка, на Перуново Капище, Могуну или Велесдару просьбу мою передай, помочь надо, они поймут, лети!

Скатываясь, как горох с лестницы, обратно, стременной с удивлением ощутил, что нога почти совсем не болит.

К счастью, оба кудесника оказались на месте. Они всё уразумели без расспросов и понимающе переглянулись. Велесдар заторопился к своему волшебному ларцу, в котором у него хранились странные вещи: перья птиц, клочки шерсти животных, непонятные для сторонних камни и предметы. А Великий Могун обернулся к Вечному кострищу, зажжённому когда-то от живых солнечных лучей, и начал произносить особые заговорные слова.

Наконец-то наступили настоящие тёплые дни. Вода в Непре и впадающих в неё реках и речушках уже почти вошла в свои привычные берега, хотя низины и луговины были ещё залиты. Ещё не все дороги, ведущие к обиталищу Киевской дружины, просохли, во многих местах огромные лужи скрывали езженую колею. Но воевода Олег со стременным и несколькими охоронцами верхом поспешили в конец Ратного стана поглядеть, как пережил наводнение их старый изведывательский дом.

Урон был невелик. Домишко покоился на столбах, и вода только подмочила нижние венцы сруба, которые, в расчёте на такой «разгул» Непры, были срублены из лиственницы, что не боится влаги, а, напротив, с годами от воды становится только крепче.

Осмотрев дом, вынесли на весеннее солнышко нужное из вещей, а чтобы изнутри скорее ушла сырость, отворили окна и двери.

Неожиданно на ещё сырую полянку перед домом изведывателей быстрым шагом вышла княгиня, за ней, торопясь, едва поспевал теремной гридень Янка. Лик его был озабочен, а сама княгиня вообще глядела сквозь слёзы. Она почти подбежала к воеводе, не глядя, как в прошлые разы, по сторонам и не заботясь, видит их кто или нет.

– Что стряслось? – растерянно вопросил Олег, понимая, что случилось, в самом деле, что-то серьёзное.

– Олег, я не могу более, он меня ударил, обозвал гулящей девкой, грозился… он… – Ольга упала на грудь воеводы и зарыдала. Охоронцы, стременной Олега и гридень Ольги отошли, смущённые тем, что оказались свидетелями княжеских неурядиц.

– Прекраса… Ольгушка…ну, будет, будет… – поглаживая княгиню, начал успокаивать вконец расплакавшуюся землячку Олег. – Опять повздорили с Игорем, горячие вы головы? Знаешь, наш пастор речёт, что главное, чему учит христова вера, это прощение. Тебе непременно нужно научиться прощать его. Он воин, он груб и вспыльчив, но ты жена, тебе мягче надо быть, пусть его воинская грубость не встречает такой же грубости и не сверкнёт меж двумя булатами искра гнева, способная разжечь пожар вражды и злобы. Реку же тебе, приходи к нам по Свентовидовым дням в церковь, смягчи свою душу. – Он говорил негромко, поглаживая голову княгини, которая была наспех покрыта одним убрусом. – Всё опять войдёт в берега, как сие половодье…

– Не войдёт… – всхлипнула княгиня. – Я же в сердцах, коли он молвил, мол, ишь какая, получше жёны есть, а эта ещё и кочевряжится… я и высказала ему, что не только он с другими девами тешится… ну, призналась в горячке, что у нас с тобой было…

Холодная волна пробежала по телу воеводы, как будто его окатили талой водой со льдинками.

– Ты… ты зачем, родная? – прошептал он, бледнея.

– Да он и сам давно догадывался, огня ведь в сене не утаишь… кто-то что-то видел, ему рассказал… Он взъярился, руку на меня поднял, вот меня и прорвало…

– Худо, совсем худо, – молвил Олег, соображая, что же теперь делать. А потом, подумав, решительно заключил: – Может, ты и верно сделала, чего таиться, коли… – Он не успел договорить, как послышался топот копыт, ругань и сердитые возгласы. Из-за колючих кустов выскочили три всадника, впереди сам Игорь. Узрев Ольгу и Олега, стоящих в обнимку, он резко осадил скакуна, так что тот едва не упал, поскользнувшись на мокрой прошлогодней траве.

– Ага, не терпится, голубки, уже при людях, средь бела дня… вот я вас и накрыл! – взревел, негодуя, князь и выхватил меч. Олеговы охоронцы успели перехватить княжеского коня под уздцы, но Игорь выскочил из седла и с обнажённым клинком ринулся на стоящих перед ним жену и воеводу. Ольга закричала от испуга, а Олег, шагнув вперёд и прикрыв княгиню, тоже привычным движением выхватил свой меч.

– Игорь, уймись, убери клинок, поговорим! – успел крикнуть воевода, но князь не остановился, он рубанул на движении вперёд сильным «расколом» с десной стороны. Воевода в последний миг, чуть отпрянув, успел встретить и «слить» страшный удар. Охоронцы, молодой стременной воеводы и два охоронца князя после первых мгновений промедления бросились к супротивникам, пытаясь остановить их и вразумить. Но Игорь так страшно рыкнул на них, что они не посмели ослушаться.

– Ты её не любишь, отпусти, мы уедем, далеко! – выкрикнул, отводя удары князя, Олег. Клинки двух добрых мастеров рубки – князя и воеводы – то смертельными оводами жужжали в воздухе, то зло лязгали железом о железо…

– Она жена моя, и никуда я её не отпущу! – прорычал в ответ князь, стараясь достать воеводу боевым клинком, который ещё недавно доказывал свою удаль в схватках с хорезмийцами и хазарами. Игорь был грозен: по-ободритски бритый, с всклокоченным длинным чубом, золотой серьгой в левом ухе, без кольчуги и щита, он, подобно быку, наскакивал на воеводу. Удары засечные, расколы, отножные сменяли друг друга с невероятной быстротой, – защита в последний миг, уклон или отскок – и смертельный клинок со злым зудом проносится мимо, либо, звякнув о встретившееся железо, изменяет своё направление и силу.

Но вот на мокрой траве предательски скользит нога воеводы и он вместо левого уклона просто падает в просочившуюся сквозь траву грязную жижу, князь взвивает свой клинок и… Страшный истошный, похожий на птичий крик княгини вдруг ворвался в мозг и заложил уши, а сама Ольга, смертельно побледнев ликом и закатив очи, безвольно осела прямо на перемешанную с илом землю. Янка бросился поднимать Ольгу. В сей миг что-то случилось с рукой Игоря: она исполнила привычное движение, но как-то чуть медленнее, чем обычно, противник успел откатиться от неумолимо опускающегося меча, и клинок легко вспорол мокрую прошлогоднюю траву и жирный, смешанный с илом дёрн. Лежащий на спине Олег пяткой нанёс удар по кисти вооружённой руки князя, выбивая меч. Воевода тут же вскочил и оба тяжело дышащих воина стали друг против друга, намереваясь схватиться врукопашную. И вдруг замерли с широко открытыми очами, будто узрели нечто неведомое или даже страшное. Стременной и охоронцы Игоря тут же использовали нежданную заминку, стремглав кинувшись между противниками.

В горячке боя никто толком и не уразумел, что произошло, но князь и воевода пребывали в какой-то растерянности. Их очи утратили сумасшедший блеск, и пыл единоборства разом угас. Медленно повернувшись, и больше не глядя друг на друга, они разошлись. Испуганная, побелевшая от страха молчаливая Ольга, приведённая в чувство гриднем, только через некоторое время, опираясь на его руку, тяжко побрела тропинкой вслед за ушедшим мужем, за которым охоронцы вели его коня.

Олег тоже не остался на месте, вышел через тайную калитку и побрёл, не замечая куда. Пред внутренним взором всё ещё стоял так неожиданно возникший в разгар сечи образ Ольга Вещего, и в ушах звучал гневный голос, обращённый к нему и Игорю.

– Что, паршивцы негодные, дрязгами своими Русь сгубить решили?! – Зелёные очи отца и дядьки так грозно прошили обоих, будто игла льняное полотно. – Мы-то с Рарогом, Синеусом, Трувором и дедом Гостомыслом в надежде пребываем, что вы княжество, нами оставленное, блюдёте, а вы вон чего, – междоусобицу задумали, будто византийцы или хазары какие! Что ж вы и в Ирии покоя нам не даёте своими безобразиями? Ну, глядите, придёте сюда, перед старцами и Богами предстанете, ответ будете держать по всей строгости!.. – Белоглавый Ольг погрозил перстом, ещё раз грозно полоснул уничижительным изумрудным взором и растаял в мареве так же скоро, как и появился. Стыд и ещё что-то похожее на непонятный страх заставили Игоря с Олегом разойтись. Когда воевода немного опомнился от своих бурлящих чувств и горячечных мыслей, то узрел себя, к великому изумлению, не перед церковью, где бы пристало в такой тяжкий миг оказаться христианину, а у Перуновой горы, где перед капищем стоял волхв Велесдар, опираясь на свой замысловатый посох и глядя на воеводу внимательным взором синих очей.

– Вот… – растерянно обронил Олег, подходя к волхву, даже не зная, что молвить.

– Ведаю всё, сыне, – молвил кудесник. – Негоже первейшим мужам Руси промеж собой свары устраивать. Ты вот что, Олеже, поезжай-ка на родину, в Новгородчину, поразмысли в дороге, обиды свои обуздай, уразумев, сколь мелки они в сравнении с храмом Жизни, в коем всё сущее пребывает. Пройдись местами родными, поговори с могилами предков, и, насытившись силой и любовью земли, тебя породившей, возвращайся сюда. По добру и без злобы, простись с Младшим, как ты его прежде звал, и уезжай, навсегда уезжай, чтоб не быть более в таком недобром положении, как сегодня. – Негромко, но проникновенно говорил Велесдар, как умеют только волхвы, и каждое слово его входило в душу и разум взбудораженного ссорой Олега, будто живая вода в иссушенную жарким солнцем землю.

Глава четвёртая
Прощание

Олег почти не спал и встал рано, – предстояли сборы в дорогу. Неожиданно явился княжеский стременной Зимород и передал повеление Игоря явиться в Ратный стан.

Воевода внутренне собрался, стал хмур и сосредоточен: что хочет сказать ему князь, доброе ли, худое? Но уже само желание свидеться внушало надежду. Кликнув своего стременного, он отправился в Ратный стан. Игорь был сдержан и немногословен.

– Ты всё равно в Нов-град едешь, письмо и дары для тиуна и воевод Новгородских передай, – кратко молвил князь и кивнул Зимороду, чтоб он принёс поклажу, а сам тут же ушёл.

Олег облегчённо вздохнул.

– Отвези передачу домой, Фёдор, – велел он стременному, – а потом в Ильинскую церковь, я там буду.

Прихожан ещё не было, только пастор Витольд Моравский готовился к заутренней службе.

– Отец Витольд, благослови меня в дорогу, отправляюсь в Полуночную Словению, хочу проститься с могилами родных, с землёй моего детства. А потом… Потом покину Киевщину и отправлюсь, куда Всевышний путь укажет… – склонил голову воевода.

– Благословляю тебя, сын мой, пусть лёгким будет твой путь, и опасности обойдут стороной. Да хранит тебя пресвятая Дева Мария. Амен! – пастор осенил главу Олега крестом.

Едва Витольд благословил воеводу и подоспевшего молодого стременного, как стали подходить на молитву немногочисленные киевские христиане. Кроме местных, таких как Олег, и некоторых варяжских и нурманских воев, на сей раз пришли несколько чешских купцов. Когда закончилось богослужение, купцы занялись тем, что принялись осматривать и проверять свой товар, который они по обыкновению оставляли тут же, в церкви, на всё время своего пребывания в Киеве. Пастор получал за хранение свою долю, а торговцы были уверены в сохранности товара. Им только предписывалось не громоздить тюки и бочки прямо перед алтарём. Когда пастор начинал править службу, всем следовало оставаться до конца мессы и никто из присутствующих не должен был входить или выходить. Также во время богослужения запрещалось трогать товары, передвигать их, устраивать шум или разговоры, за всё это следовало наказание в виде значительных штрафов, а то и угрозы выставить товар на улицу. Теперь же купцы могли всё взять необходимое. Попросив воеводу остаться, и, подождав, когда купцы вынесут свои короба, пастор закрыл тяжёлую входную дверь на замок и, наконец, представил гостей.

– Вот, воевода, это мои земляки из Моравии. Милош, – указал он на осанистого купца с залысинами. – Ирижи, – на второго, седоватого, пониже ростом, – и Ондра – на высокого и худощавого. – А это, честные купцы, воевода Олег. Приглашаю всех вас ко мне на обед, – молвил Витольд, после того, как мужи кратко поприветствовали друг друга, и повёл гостей в свой деревянный дом рядом с церковью.

Стременной воеводы последовал за ними, ведя двух лошадей под уздцы.

– Как дела в Великой Морвии? – спросил Олег, когда они уселись за стол.

– Это раньше она была Великой, – делая по-чешски ударения на первом слоге, – вздохнул высокий, – до того, как угры её знищили в том злопамятном 907 году от Рождества Христова. Но наша Чехия, слава Богу, устояла, да ещё и часть Моравы смогла отвоевать…

– Мы ныне как бы меж двух огней пребываем, – неторопливо пояснил второй осанистый, с залысинами на темени, купец, – с одной стороны угры нас подмять хотят, а с другой германы данью обложить. Вот наш князь Вратислав и биется, как меж молот и наковален. Пастор Витольд рёк, что ты, воевода Колег, хочешь куда-то на воинскую службу наняться с воями своими, так давай к нам, князю Вратиславу добрые воины, во, как нужны! – купец сделал красноречивое движение дланью у горла. – Платит он воинам своим добре, ведь мы на перекрест торговый живем, от нас на Русь кони угорские, и серебро идет, а от вас лен, воск, мёд, железо болотное, збрание доброе, что нам на сей момент до места.

– Олег не просто воевода, – молвил пастор торжественно, – он княжеского рода, великого Ольга Вещего сын!

– Ведаем про то, пастор Витольд, – одобрительно и с уважением закивали купцы.

– Так что решай, князь Колег, сын Колги, почтём за велику честь, – не менее торжественно молвил осанистый купец с высоким челом.

– Милош верно сказал, переедь к нам, в Морава, жалеть не будешь, – вторил ему купец пониже ростом, с заметной проседью в волосах, которого звали Иржи.

Они ещё поговорили, сытно поели, и купцы отправились по своим делам.

– Не меня благодари, а Господа Всевышнего, – молвил Витольд Ольгу, когда купцы ушли, и воевода оставил пастору щедрое пожертвование. – Надо всегда надеяться на Его волю и милость, и Он никогда не оставит в беде!

Сев на поданого стременным вороного, воевода неспешно тронул коня и поехал к своему терему, обдумывая новые события и неожиданное предложение моровчан.

Рано утром, едва засерел рассвет, небольшой конный отряд двинулся вверх по берегу широкой Непры по проторённому многими караванами пути аж до Смоленска, где был переволок в Западную Двину. Обеспечивавший порядок и безопасность в сих местах волоковой тиун накормил гостей местными угрями и белорыбицей, снабдил воеводу и его спутников необходимой провизией, сопроводил до реки и помог переправиться на другую сторону на речных плоскодонных баржах. Далее отряд Олега поскакал к полуночи, взяв направление на реку Великую, чтобы вдоль реки далёкого детства добраться до самого Изборска. Воевода намеревался вначале посетить могилы своего деда Бажана и матери Велины, которая три лета тому умерла, как сообщили ему приехавшие на киевский торг земляки, а уж потом отправиться в Нов-град. Перед отъездом он думал зайти к тётке Ефанде, однако переступить порог терема, даже после краткой встречи с Ингардом, не решился: всё-таки там Ольга, да и князь неспроста назначил встречу в Ратном стане, а не как обычно, в гриднице. «О месте захоронения отца лепше узнаю у того же тиуна Новгородского», – решил Олег.

Почти двадцать дней провели в седле кияне, одолев около тысячи вёрст пути. Вот, наконец, и долгожданный Изборск. Солнце алым шаром уже коснулось верхушек деревьев дальнего леса, когда небольшой конный отряд остановился у частокола добротного и обширного купеческого двора. Всё почти как двенадцать лет назад, когда он стоял у этих теперь сильно потемневших от снега и дождей тесовых ворот, только рядом тогда был отец – могучий старец с пышной белой гривой волос. И ещё была жива мать.

За частоколом послышались голоса и движение.

– Эй, охорона, отворяй! Дядька Гнездо! – громко кликнул Олег. В ответ послышался удивлённый голос.

– Состарился уже Гнездо, давно не в охороне, а ты кто будешь, гость уважаемый, и как хозяину о тебе доложить?

– Я брат вашего хозяина Андрея, Олег, а это мои люди, – ответил воевода, несколько волнуясь, ведь последняя встреча с братом и матерью была не из радушных. За воротами замолчали, слышны были только неясные разговоры и скрип деревянной лестницы. Потом и вовсе наступила тишина.

– Никак, пускать нас не желают, – неуверенно проговорил молодой и потому несколько нетерпеливый стременной Фёдор. Наконец ворота, будто нехотя, отворились. Отряд въехал на обширное купеческое подворье. Снова, как и в тот последний приезд, Андрей стоял на высоком крыльце, глядя на въезжающих в его владения вооружённых людей.

– Здрав будь, брат, примешь ли гостей нежданных? – спросил Олег, стараясь придать голосу беззаботности.

– На дворе вечер, и хоть сейчас не зима, да законы гостеприимства у нас, на Новгородчине полуночной, блюдутся строго, никто и нежеланного гостя на улицу не выгонит, – ответил Андрей с присущим ему несколько гонористым видом. От этого уже подзабытого высокомерия у Олега неприятно царапнуло внутри, но он вида не подал. Воины стали привязывать коней у длинной коновязи, а воевода, передав повод стременному, не торопясь, взошёл на резное и тоже потемневшее от времени крыльцо. Здесь они постояли какое-то мгновение, глядя друг другу в очи, а потом обнялись, не столько от души, сколько по обычаю, всё же родные братья. Объятия были краткими. Олегу показалось, что кроме былой холодности брата, он ощутил ещё и некую насторожённость, которой при прошлой встрече не было.

Вечеря вышла не слишком праздничной и разнообразной, но привычным к суровым походам соратникам воеводы оказалась в самый раз. За тем же широким столом, как тогда с матерью Велиной и отцом Ольгом, более молчали и ели, нежели говорили. Андрей время от времени задавал лишь общие вопросы, зачем пожаловали, да какие дела столь важного в великом княжестве человека заставили посетить дальние уделы.

– Я вовсе не как воевода приехал, а скорее…, – Олег на мгновение задумался, говорить ли о настоящей причине своего приезда на родину, но понимая, что это, скорее всего, его последняя встреча с братом, продолжил. – Попрощаться приехал… с родными местами; могилы матери, деда и отца навестить….

– То есть, как попрощаться? Ты что, в столь опасный поход уходишь, что вернуться из него живым не чаешь? – вскинул густую бровь старший.

– Уезжаю я из Киевщины… Насовсем. Князь Чехии-Моравии зовёт к себе воеводой, – тихо ответствовал младший, разумея, что слухи о его разрыве с князем Игорем так или иначе скоро сами придут в Новгородчину.

– Во как! – только и смог от крайнего удивления воскликнуть Андрей. Олег почувствовал, что осторожного опасения брата как не бывало. Напротив, он довольно оскалился надменной ухмылкой. – Узнаю Рюрикова сына, отец которого нашего… моего отца тиуном Нова-града поставил, а потом убил. А тебя его сын, значится, живым отпускает, да нагим, ха-ха-ха! Так ты, брат, радуйся, что живым, а не … – Андрей сделал дланью выразительное движение у горла. – Олег молчал, уже сожалея, что рассказал брату правду. Он не стал возражать Андрею, что его отец, Вадим Хоробрый, поднял восстание против князя Рарога, за что и поплатился своей жизнью, ему хотелось поскорее закончить сей неприятный разговор.

– Как же так сталось, что после смерти своего отца не ты князем стал, а Ингард, как же он обошёл тебя на пути к трону? – продолжал насмешливо вопрошать старший брат уже безо всякой опаски, глядя на младшего так, словно он был никто.

– Игорь – наследный князь, сын Рарога, племянник Ольга Вещего, – ответил, мрачнея воевода.

– Ага, а ты сын Ольга Вещего, да толку с того, – презрительно хмыкнул Андрей. – Я-то тебя знаю, как облупленного, сколько тебя в детстве колотил, да всё видать без проку…

Олег почувствовал, как снова к лику прихлынула горячая кровь-руда, как сама собой десница потянулась к рукояти клинка, но он сдержался и промолчал, ослабив усилием сознания напряжение в раменах. Сей простой приём сработал, руда отхлынула от лика, и сердце забилось ровнее. Что же он так взволновался, разве ждал чего-то другого, кроме злых и едких, как залитая водой известь, слов? Нужно вытерпеть, превратившись в камень, хватит распрей с Ингардом, Андрей просто хочет по старой памяти взять верх, потому нельзя всерьёз принимать его злое высокомерие к сердцу… Олег уже почти совсем совладал с собой, когда до его сознания дошли последние слова брата.

– Да и не ведомо, настоящий ли ты сын Ольга Вещего, может мать тебя от кого другого нагуляла. Телом мелкий, да и умом не силён, мало что князем не стал, так и места воеводы лишился…

Горячая волна ударила в голову Олега, в очах потемнело, потом поплыли пёстрые пятна и коричнево-алые круги… Уже не владея собой, рванулся воевода к брату-обидчику, который так жестоко поразил его словом в самое уязвимое место, которое сам Олег никогда старался не трогать, прятал от разума подальше в безмерные кладовые подсознания. Тяжёлый скрамасакс, будто сам собой, покинул ножны и оказался в руке, ещё миг – и он в едином молниеносном посыле через стол пронзит презрительно-надменно ухмыляющиеся уста брата. Андрей успел чуть отклониться назад, но это его уже бы не спасло… если бы в последнее мгновение юный стременной не повис на руке Олега.

– Не твори сего, воевода! Вы же кровные братья, к тому же христиане! Не уподобляйся Каину библейскому, не бери неискупимый грех на душу, лепше меня убей, чем брата единородного! – кричал исступлённо Фёдор, борясь с неожиданной для его юного тела силой с потерявшим самообладание Олегом.

Сознание понемногу стало возвращаться к тяжко раненому в самую душу воеводе. Он опустил клинок и, дрожа всем телом, обессилено сел на лаву, провёл дланью по челу, как бы стирая с лика напряжение.

– Устал я после дальней дороги, – глухо обронил Олег побледневшему и недвижно сидящему Андрею. – Где нам место на ночлег отведено, скажи, да я спать отправлюсь, а утром ты или кто из работников твоих пусть покажет, где мать и дед похоронены…

Андрей от таких спокойных слов ещё более помрачнел, но ключницу позвал, повелев ей указать гостям их места. Стременной наотрез отказался ночевать со всеми в большой светлице и улёгся на узкой лаве у входа в горницу деда Бажана, где на широком ложе отвели место воеводе.

На могилах стояли большие кресты доброй каменотёсной работы. Крест деда Бажана и бабки был один на двоих и уже порядком врос в землю, а материн довольно свежий, ещё не покрылся мхом и стоял ровно на небольшой каменной пяте. Ну, вот оно, последнее место упокоения матери, всю жизнь изводившей себя мечтой о мести его отцу, Ольгу. Странные были у них взаимоотношения. Дед Бажан рассказывал, что отец положил глаз на его мать Велину, «когда ещё был голодранцем», и чтобы заработать на свадьбу, нанялся к нурманам и ушёл с ними на драккаре вместе с ещё несколькими молодыми ладожцами. За это время дед Бажан сосватал Велину за Вадима Хороброго, старшего зятя самого князя Гостомысла. У них родился Андрей. Олег же вернулся из-за моря вместе с князем Рарогом, уже как его воевода. Вадим Хоробрый, недовольный тем, что покойный Гостомысл поставил князем не его, а младшего зятя Рарога, сговорился с нурманами, которые должны были убить Рарога и Ольга, а сам поднял восстание в Нов-граде. Но заговор был раскрыт, а его верховоды, в том числе и Вадим, убиты. Мать Велина, ставшая вдовой, памятуя прежнее отношение к ней Ольга, приблизила к себе воеводу, вновь потерявшего голову от любви. Однако дала понять: если вдруг что-то случится с Рарогом, то он, Ольг, станет князем, а она княгиней… Воевода Ольг отринул такую любовь, ценой которой должно было стать предательство. А у матери на всю жизнь остались противоречивые чувства к отцу. И, тем не менее, она отправила к нему повзрослевшего сына, за что Олег был ей весьма признателен.

Теперь уже обоих нет в мире живых. Как они там сейчас ладят в мире душ, и встречаются ли, ведь мать христианка, а отец, как говорят пасторы, язычник? Наверное, в разных мирах они обитают, мать в своём, а отец в славянском Ирии, или, может, в кельтском Авалоне, они ведь с тёткой Ефандой были из кельтского рода…

Задумчиво прикрыв очи, Олег сидел между могилами, думал, вспоминал своё детство, мать, деда, бабку, драки и споры с Андреем. Вспомнил, конечно, как покинул домашний кров, кинувшись отчаянно в новый неведомый, но и дарящий надежду мир будущего. Тогда отец Ольг, после смерти Рарога ставший князем Новгородско-Киевским, принял его и признал сыном. Сейчас он снова на очередном пороге: всё привычное и любимое остаётся в Киеве, а он опять у черты неведомого. Видать, такую судьбу уготовил ему Всевышний, и он, Олег, должен без роптания, но с благодарностью воспринять Божью волю.

В последний раз погладил рукой шершавую каменную поверхность материнского могильного креста, встал, огляделся вокруг, стараясь навсегда запомнить и эти могилы, и лес, и холмы вокруг, и северное небо над головой. Прощайте, родичи, до встречи в вашем мире! Он широко перекрестился, поцеловал кресты и побрёл к стоящим поодаль охоронцам. Он более не хотел видеться с Андреем и покинул Изборск, передав посланцу, проводившему его к погребалищу, что он благодарит брата за приём и ночлег и желает ему удачи в жизненных и торговых делах.

С малой родины Олег отправился в Нов-город, чтобы передать тиуну послание княжеское.

В добротном тереме новгородского тиуна собрались местный воевода, несколько бояр и именитых купцов, да ещё некий посланник из Вагрии, с которой не порывалась связь Новгородчины ещё со времён Гостомысла и Рарога-Ререка. Киевского гостя тут же усадили за добрый стол, что было весьма кстати после нелёгкой дороги через леса.

– Воеводе княжескому почётное место! – молвил, усаживая Олега подле себя ширококостный, лысоватый, с внимательными серо-зелёными, чуть навыкат очами, тиун.

После острой и болезненной встречи с братом, Олегу не хотелось больше никому возражать и посвящать в свои дела.

– Я долго у тебя не задержусь, – молвил он после передачи тиуну писем и подарков из Киева, – в Изборске я уже побывал, мыслю через пару-тройку дней обратно отправиться.

– Ну, вот и славно, с тобой и передам то, что для князя приготовил, – обрадовано заключил тиун.

– Подскажи только, где погребалище отца моего, Ольга Вещего, хочу его навестить, – попросил воевода.

Основательный тиун, задумавшись, ответил не сразу. А сухонький седовласый купец с быстрыми карими очами, опередив его, молвил скороговоркой:

– Так в Олеговом Урочище курган насыпан, там оно и есть, погребалище князя Вещего, как раз в том самом месте, где змея его уклюнула, как когда-то малолетнего внука старого князя Гостомысла Избора, в том месте, где ныне Изборск.

– Да нет там никакого княжеского погребалища, сказки всё это, наши купцы рекли, что в Киев он отплыл, а что в дороге сталось, никто не знает, – махнул широкой дланью тиун.

– В Приладожье покоится прах нашего славного земляка, – негромко, но веско проговорил боярин Студень.

– А мой старый охоронец клялся, что сам видел, как сей седовласый старец с молодым отроком садился на лодью каравана торгового, что шёл из Ладоги в Вагрию! – Горячо воскликнул широкоплечий купец средних лет в дорогом кафтане и новой замысловатой шапке из тонкого зелёного сукна.

– У нас в Велиграде ходят разговоры, что, в самом деле, зрели на пристани Олега Вещего. Только не с учеником он был, а с женой в летах, на голове которой был кружевной плат, такой чудный, что каждый зрел в тех узорах своё, – как бы сам себе в задумчивости молвил посланник из Вагрии, худощавый, с тонким носом, чем-то неуловимо похожий на птицу.