Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 149 (всего у книги 331 страниц)
Тело Мутного едва успело остыть на дне киевского оврага, а к Киеву с захода уже подходили воины древлянской знати и нанятые ими пришлые варяги, среди которых были и лютичи, и нурманы, и даже франки с саксами. Они схоронились в густом лесу, не доехав до Киева четверть гона.
– Здесь удобнее всего ждать сигнала от Евстафия, – пояснил Отто, – он должен прислать своего человека, как только князь Хельг будет мёртв.
Наступило время томительного ожидания, воинам запрещено было разводить костры, громко говорить и выходить из леса. Любого из местных жителей или случайных путников тут же хватали и вязали. Ни одна живая душа не должна была ведать о том, кто хоронится в лесу.
– Святой отец, может, вам лучше было остаться в Искоростене, пока здесь всё уляжется? – спросил епископа бывший боярин Аскольда Пырей, который после бегства из Киева быстро нашёл общий язык с Отто и Энгельштайном, сначала как переводчик, а потом как ловкий и сообразительный помощник, причём без главного недостатка россов – совести, которая не только была совершенно непонятна франкам, но и мешала успешно работать.
– Если мы замешкаемся, то наши братья по вере из Константинопольбурга захватят все ключевые посты и нам останется участь жалких попрошаек, – негромко, но, как всегда, убедительно ответил легат.
Беспокойство всё более поселялось в душе ушлого и чуткого Пырея, он старался не показать этого, но то и дело невольно с опаской оглядывался по сторонам. Наконец прискакали двое охоронцев юного княжича Александра из Изборска. Они вначале проехали мимо засевших в лесу воинов, но потом вернулись и направились прямо к лесу, где их и окружили дозорные древлян.
– Как вы узнали, что мы в лесу? – сурово спросил крепкий сотник с густой русой бородой, похожий чем-то на лесовика.
– Толька сапсем слепой не заметить столько следы, многа коней ходить, многа следы оставаться, – молвил старший из охоронцев на ломаном словенском, с сильным выговором, свойственным степным кочевникам.
– Живее веди нас к легату Энгельштайну, – взволнованно затараторил молодой. По нему сразу было видно, что случилось нечто сверхважное и необычное.
Их немедля подвели к Энгельштайну и Отто.
– На князя Ольга совершено нападение, рекут, он не то ранен, не то убит, в Киеве неразбериха, по улицам носятся оружные люди, – опять затараторил возбуждённый молодой чернявый охоронец, то и дело округляя глаза и вертя головой.
Второй охоронец, похожий на степняка, только растерянно пожимал плечами, иногда произнося одно и то же:
– Да-а, вот такой тепе деля в шяпка…
Что за дела и при чём тут шапка, никто не спрашивал.
– Как ваш хозяин, княжич Александр, где он сейчас? – спросил легат.
– Он нам повелел немедля вас известить, сам в ратный стан поскакал, там он десятник в княжеской дружине, а Клаусу и работникам повелел дом охранять, как бы в суматохе не пограбили или не пожгли, – сообщил чернявый. – Рекут, что меж темниками Фарлафом и Бобрецом какие-то разногласия, ничего не понять, – всё так же, тараща очи, восклицал он.
– А где константинопольские пастыри? – уточнил Отто.
– У себя в Греческом дворе затворились, вашей подмоги ждут.
– Что ж, пора, – проговорил Энгельштайн.
Знатные искоростеньцы стали отдавать приказы своим людям, воинство зашевелилось, задвигалось, лес ожил, и древлянская дружина рысью двинулась к Киеву.
– Запомните, наша главная цель – княжеский терем, – говорил Отто, в волнении переходя на франкский, и Пырей тут же переводил его речь древлянским военачальникам. – Потом дома тех, кто более всего верен князю Хельгу. Их покажут эти воины. – Он обернулся к ехавшим чуть сзади охоронцам юного Александра.
– Конечно укажем, а как же, – тараторил молодой, не переставая вертеть головой от волнения.
Это волнение постепенно передалось всем, каждый понимал, что сегодня его жизнь изменится, он либо взлетит вверх и получит очень многое, либо просто погибнет от вражеских стрел и копий. Лес закончился, впереди простирались поля огнищан, ещё не сжатые, но уже с налитыми колосьями. За полями виднелись первые постройки киевских окраин. А по дороге от града, взбивая копытами дорожную пыль, поспешали конные воины.
– Это ещё кто такие? – озадаченно переглянулись меж собой искоростеньские военачальники.
Древляне остановились, поджидая неизвестных конников, коих было на первый взгляд не так много. Про всякий случай воины перестроились из походного строя в боевой. Те, что двигались от града, сделали то же самое.
Обе дружины, сблизившись, некоторое время молча стояли друг против друга. Только боярин Пырей побледнел, и, тихо бормоча что-то себе под нос, как-то скрючился, сжался, словно стараясь сделаться незаметнее, и, как затравленный зверь, принялся оглядываться по сторонам. В третий раз всё повторялось, как зловещий рок, как страшное наваждение неведомых сил, против которых человек беззащитен.
– Что случилось, боярин? – встревожился Отто, глядя на побледневший лик Пырея.
– Ольг… воевода Рарога… он же Хвитрбарт, что погиб на драккаре «Медведь», а потом ожил в Нов-граде и разгромил восстание Вадима Храброго… Он же – неожиданно явившийся купец с дарами, который убил Аскольда и стал князем в Киеве… Сегодня он умер и снова ожил… уже в который раз… мы все погибнем, он дьявол, Отто! – пролепетал вмиг обессилевший от страха боярин.
– Я князь Новгородский и Киевский Ольг, а вы кто и зачем с оружием в Киев пожаловали? – громким гласом, привычным управлять в бою многими тьмами, воскликнул могучий воин в центре киевской дружины с белыми волосами до плеч, выбивающимися из-под шелома, восседающий на белом коне.
Рядом с ним возвышался второй богатырского сложения воин в блестящей броне. В ответ было молчание растерянных древлян.
– Тогда слушайте меня, – вновь проговорил князь. – Вы, знатные люди Искоростеня, решили воспользоваться моей гибелью и захватить власть в Киеве, но всесильные боги сохранили мне жизнь. Оттого я предлагаю выдать мне легата Римской церкви епископа Энгельштайна и его помощников, которые виновны ещё в одном преступлении – покушении на жизнь князя Новгородской Руси Рарога. Знатным же людям Искоростеня, приведшим сюда воинов, повелеваю сдаться в полон, остальным выплатить Киеву ругу за попытку захвата власти в Киеве и быть отпущенными восвояси. Если нет, то будет сеча, а всех уцелевших зачинщиков всё равно ждёт казнь. Решайте здесь и сейчас! – прогремел глас беловолосого князя.
– Их числом меньше, давайте сокрушим и поглядим, кто кому будет платить ругу! – воскликнул древлянский князь в добротно слаженном вооружении, восседавший на вороном койсожском коне.
– Нет, не надо, – застонал Пырей, – с дьяволом сражаться невозможно! Не надо!
Но его уже никто не слушал. Князь на вороном коне воздел свой меч и принялся командовать воинами:
– Десное крыло – Неглин, шуйское – Франк, сердце поведу я, птицей на ворога, рысью, пошли!
– Мерзкие греческие свиньи, они опять подставили нас! – бледнея, прохрипел Отто, и они с легатом обменялись взглядами, похожими на взгляд загнанных в западню хищников.
Двинулась древлянская конница, всё ускоряя бег, и не услышала за боевыми кличами и топотом копыт, как позади из леса выкатилась молчаливая волна других конников, одетых в кольчуги и островерхие шеломы, иные с железными наплечниками и наручами, с железными пластинами на груди и чреве. Если бы кто пригляделся, то узрел, что у большинства воинов броня и щиты с отметками многих схваток и летят они, пригнувшись к выям своих боевых скакунов, привычно и споро. Энгельштайн с Отто и Пыреем, шестью охоронцами и двумя людьми юного Александра оказались аккурат между двумя лавами конницы – одной, уже скрестившей копья и клинки с киянами, и другой, настигающей первых сзади и охватывающих древлян луной-макошью.
– Los, schneller! – закричал всегда невозмутимый Отто, и все сорвались с места вслед за ним, не ожидая от Пырея перевода.
Цепочка из одиннадцати летящих во весь опор всадников понеслась через недозрелые нивы к лесу, а им наперерез мчались грозные вои киевского князя. Краткая по времени, но очень долгая в сознаниях тех, кто старался уйти от верной смерти, скачка неумолимо сближала тех и других. Высокий крепкий охоронец юного Александра, похожий ликом на кочевника, на своём быстроногом коне вырвался вперёд и, оглянувшись, что-то начал кричать на непонятном Отто и епископу языке. Черноволосый молодой охоронец ответил ему на той же тарабарщине и поравнялся с Отто и Энгельштайном, подбадривая их и изо всех сил стегая коня. Ещё несколько усилий… так близок спасительный лес. Чудилось, что в сверхнатужном беге кони вырвут собственные жилы. В этой сумасшедшей скачке часть охоронцев легата начала отставать. Скачущие последними два франка на широкогрудых, сильных, но не столь лёгких на ногу конях и два дородных бородатых древлянина не успели проскочить перед несущимися им наперерез воинами, и их смело железной гребёнкой копий, как выпадающие волосы на лысеющей голове. Скрежет железных наконечников о железо кольчуг и наручей древлянских воинов, жуткое ржание раненых скакунов, возгласы вылетающих в недозрелую рожь охоронцев прямо под копыта коней атакующих – все эти звуки остались позади, уносимые вихрем смертельной скачки. Похожий на кочевника воин, ещё раз оглянувшись назад, заметил, что нет ни отставших четырёх охоронцев, ни того испуганного мужа, который что-то плёл про Хвитрбарта и оживающего колдуна. «Кочевник» снова крикнул что-то своему молодому собрату, и тот чуть смирил бег вороного койсожского коня, махнув оставшимся двум охоронцам, чтобы догоняли. Легат и Отто меж тем умчались вперёд. В это время истошный крик достиг слуха, и всадники узрели ковыляющую за ними следом по ржаному полю фигуру.
– Так это, кажись, наш толмач, Пырей… Да, гляди, точно он, как жив-то остался?! – воскликнул один из охоронцев.
– Скачите, помогите ему, он, похоже, в горячке! Мы со священниками спрячемся в лесу. Как пойдёте за нами, берите ошую, вернёмся туда, где сидели вчера!
В это время с новой силой грянула сеча, – лавина киевских конников достигла тылов древлян.
Когда древлянские охоронцы легата вместе с потерявшим сознание Пыреем достигли леса, ни Энгельштайна, ни охоронцев юного Александра из Изборска они не нашли. Только тело верного помощника Отто лежало распростёртым на земле подле невысокого пня, почти полностью сокрытого высокой травой, а рядом понуро стоял верный скакун. Похоже, конь на всём скаку зацепился копытом за скрытый в траве корень, и седок, вылетевший из седла, раскроил о пень голову.
– Уходить надо, да поскорее, наших уже в коло взяли, в любой миг за нами погоню пошлют, давай поспешай, до темноты в лесу посидим, а там домой, тут уже нечего делать, шевелись!
– Погоди, Пырей ожил, помоги посадить его на коня Отто, и двинемся, – торопливо проговорил второй охоронец и спешился, чтобы поймать повод тонконогого коня папского служителя.
– Плох он совсем, того и гляди, свалится, ты за ним приглядывай, – проговорил старший древлянин, с сомнением окидывая нетвёрдую посадку на коне ничего не понимающего толмача, который так и норовил сползти с седла.
Они двинулись друг за другом по узкой лесной тропе, что вскоре разделилась на две. Трое, не раздумывая, свернули ошую, потому что десная дорожка шла в сторону Киева, о котором они теперь боялись даже думать.
– Взяли мы, княже, легата Римской церкви по имени Энгельштайн, – доложил Мишата. – И изменника Пырея раненого прихватили.
– А с помощником легата – Отто – промашка вышла, – виновато обронил Ерофей. – Ловкий оказался, от захвата ушёл да с клинком на меня кинулся, а едва мы на ножах схватились, Кулпей ему в спину и врезал, а он со всего маху об пенёк виском, там и дух испустил.
– Так баялса я сильна, что уйдёт ета пастор, он уже сапсем на коня вскочил, пока Ерошка с этай Отто схватись. Я епископа камча с коня скидал, а помощника только в спину ногой мала-мала толкал, – досадливо проворчал непривычно высокорослый для кочевников Кулпей.
* * *
Дивоока ещё со вчерашнего дня не могла найти себе места. Божедар не пришёл домой, как обычно, а прислал какого-то гонца сообщить, что занят на службе. Непонятно чем, гонец Дивооке не понравился – какой-то мелкий, вёрткий, сказал, и тут же исчез, ничего и расспросить не успела. Ночь почти не спала, и с самого раннего утра, что бы ни делала, всё падало из рук, она, как говорят, была «сама не своя». Поэтому, когда под вечер к подворью подъехал воз и несколько всадников, сердце её замерло, а ноги вдруг отяжелели, будто враз налившись тёплой водою. Она с трудом смогла подойти к возу и, узрев лежащее на житной соломе распростёртое тело Божедара, упала ему на грудь, как не так давно при встрече. Она не рыдала и не стенала, просто гладила чуткими дланями его чело и ланиты, уже холодные, но такие родные и близкие. Воины что-то скорбно рекли о вражьих лазутчиках, кои хотели убить князя, и о том, что Божедар с ними схватился, насмерть уложил четырёх, а пятый его самого поразил в спину, что поднята на ноги вся стража киевская и того, пятого, обязательно найдут… Но не слышала того почерневшая вмиг ликом Дивоока. Она молча, не разжимая сведённых горем уст, беседовала с милым, и, может быть, он ей в сей скорбный миг что-то отвечал, оправдываясь за свой поступок.
– Не плачь, любимая, я не мог по-другому… Я самый счастливый из всех, ухожу молодым, и сильным, и любимым тобой… волшебной девой, моей Дивоокой-Артемидой! – Сие прозвучало так явственно, что дева на миг даже с недоверием глянула на бледный недвижный лик.
– Прости, княже, обмишурились мы в этот раз, – молвил Мишата, понурив голову. Непривычно было видеть всегда спокойного и уверенного старшего изведывателя виноватым и даже несколько растерянным. – По всему выходило, что сей охоронец греческий Божедар-Дорасеос специально заслан Визанщиной, чтобы тебя убить. Думали, он нарочно деве с Подола голову закрутил, показать, что тут жить собирается, семью завести, и тем легче в охоронцы княжеские влезть. – Старший изведыватель чуть помедлил. – А всё оказалось не так, положил своих же изведывателей…
– Что с ним? – спросил князь.
– Кто-то его сзади поразил, видать, тот, что в живых остался. А четверых он одолел, добрый воин был, эх, жаль такого! – снова тяжко вздохнул Мишата.
– Сколько провозились с этими христовыми трапезитами, думали, всё учли: даже злато повелели Руяру у них принять, хоть и трудно было его на то уговорить, чтоб Божедара в охоронцы взял! – Шустрый Скоморох меж высоким Мишатой и богатырём Руяром выглядел вовсе малоростком, да говорил, по обыкновению, быстро и горячо. – Вроде всё рассчитали, засаду крепкую устроили, а вот самое главное – Любовь – в расчёт не взяли! – горестно вздохнул Скоморох.
– Великие дела может Любовь с человеком сотворить, только не всем её испытать дано, – задумчиво молвил Ольг, глядя куда-то перед собой. – А сему Яро-бог сердце открыл… Похоронить грека с почётом воинским, как подобает. Жена, говоришь, у него из местных, а дети есть?
– Нет, княже, рекут, затяжелела она только, и вот так… – развёл руками старший изведыватель.
– Коли дитя родится, чтоб от казны княжеской забота о нём и матери была, – наказал Ольг и, чуть подумав, добавил: – Любовь истинная есть торжество Великого Триглава, а потому от неё особые дети рождаются, а то, что грек он был или ещё кто, не суть важно. Вон в Киеве сколько княжил Дирос, тоже грек, а люд киевский уважал его за справедливость и заботу, да и не собирался он силой крестить Киев, как нурман Скальд. Не так важно, из какого народа человек, а важно, какого он Рода по сути своей. Сколько их, выходцев разных, в моей дружине, да и в Киеве том же, или в Нов-граде, главное, кто сей человек по духу. Коли русский дух в нём и живёт по Правде Русской, наш, значит, а нет – иноземец, вот и всё различие.
– Божедар – воин моей сотни, – твёрдо молвил, глядя на князя, богатырь, – значит, вина моя в гибели его, как начальника, оттого позволь, княже, я безо всяких тиунов и казначеев заботу о семье погибшего воина сам нести буду. – Руяр приложил десницу к шуйской стороне могучей груди и склонил голову.
Ольг согласно кивнул.
Участники древлянского похода на Киев возвращались в Искоростень. Только не со славой и богатой добычей, а унылой пешей толпой, сжатой с двух сторон молчаливыми воинами княжеской дружины. Сейчас они, оставшиеся в живых, завидовали тем, кто сложил свои отчаянные головы под Киевом-градом среди огнищанских полей. Ещё немного – и они войдут в свой родной град, и их позор станет общим позором всех древлян. Несколько человек не выдержали предстоящей пытки предстать пленёнными перед соплеменниками и попытались бежать, надеясь, что суровые охоронцы их тут же прикончат, но попытки оказались пустыми. Ольг, знающий людскую натуру не хуже, нежели изведывательское дело, приказал своим воинам беглецов не убивать, но усмирять, вязать руки и вновь возвращать в толпу полонников.
Оборванные, без оружия, щитов и доспехов, с синяками и ссадинами, опустив буйные головы, входили ещё вчера сильные и гордые воины, сотники, темники и тысяцкие в свои родные земли. Кто-то хромал, кто-то прижимал замотанную в разорванную рубаху руку. Энгельштайн и древлянские воеводы, поддавшиеся его уговорам, со связанными руками брели в первых рядах. Посланные вперёд конники уже донесли до городских тиунов и старост ближайших от Искоростеня весей указ князя Ольга собрать народ на торговой площади. Однако когда унылая толпа полонников и охранявших их киевских дружинников оказалась у стен вознёсшегося на скалах града Искоростеня, ворота оказались запертыми.
Посланцы доложили, что древлянского князя в граде нет, значит, с поля сражения под Киевом он бежал не сюда.
– Может, он в Житомель рванул, в Овруч или ещё в какой из древлянских градов? – предположил воевода Бобрец.
– Вряд ли, – возразил молодой волхв Могун, – мы прежде с отцом Хорыгой бывали в сих землях. Тут люд вольный, живут не столь богато, как торговый Киев, но чужих указок не любят. Старинный уклад князья до сих пор блюдут и, как когда-то в остальной Руси, прозвище носят по матери. Воевать не шибко охочи, но коли надо, сражаются отчаянно. Но более всего боятся они позора перед общиной и родом своим. Оттого полонники и кидались на копья и клинки дружины нашей. Потому и князь их не пойдёт искать укрытия в одном из избравших его княжеств, не стерпит позора такого, лепше в Моравию сбежит.
– Отчего же именно в Моравию? – спросил воевода варяжской дружины Фарлаф.
– Оттого что с моравами у древлян давние связи – и торговые, и военные, и жён князья часто берут из их княжеских дочек.
– Моравия почти сплошь христианская ныне, – добавил волхв Велесдар, – а пасторы там римские, вот отчего именно сюда подался из Киева сей Энгельштайн.
– Хм, коль они такие самостоятельные, отчего так легко на уговоры сего пастыря поддались и на Киев пошли? – снова недоумённо спросил Бобрец.
– Так они супротив силы силой отвечать привыкли, а пастор не силой, а лестью да хитростью их обманул, – пояснил Могун.
– Речёшь, горячи, но стыда более всего боятся… Что ж, на том и будем стоять, и силою кичиться особо не станем, – молвил князь Ольг, глядя на закрытые врата града, на отвесные скалы по берегу реки Уж и высокий крепкий частокол из заострённых дубовых стволов, низ которого прочно был обложен глиной и камнями. Сам частокол был возведён на высоком валу, а перед ним был широкий ров с водой.
Искоростеньцы, скрывающиеся за деревянными стенами, хорошо видели своих полонённых собратьев, стоящих с опущенной головой.
– Бобрец, пошли-ка самых спокойных переговорщиков, чтобы передали горожанам: мы пришли с малой дружиной, потому как град их брать не сбираемся. И напомни, что это древлянская дружина пришла к Киеву, чтобы захватить власть в нашем граде. Скажи, что я, князь Новгородский и Киевский, не стал карать их сородичей, а самолично пришёл сюда, дабы все узрели суд праведный под дубом Перуновым, как предки наши вершили.
Трое воинов – два пожилых и один молодой – с копьями, на которых были повязаны белые платы, отправились пешком к граду.
После недолгого разговора открылась малая калитка, вышли несколько древлянских воинов и вынесли лодку. Один сел на вёсла, перевёз переговорщиков через ров, и они скрылись в калитке. Посыльных Ольга долго не было, наконец они появились, за ними трое древлян, одетых по боярскому чину. Шестеро переплыли ров в обратную сторону.
Двое древлян оказались искоростеньскими боярами, а третий князем соседнего града.
– Что же это вы, верховоды древлянские, род свой и пращуров позором покрываете? – спросил сурово Ольг, сверля своим волховским взглядом пришедших. – Я слышал, что древляне вольный народ, а ныне узнал, что вы покорно пошли за чужинским пастором, который веру нашу древнюю не уважает, а нас всех – и полян, и древлян, и прочих – считает варварами. А вы вместе с ним пошли на братьев своих…
– Не все пошли, только искоростеньские, – угрюмо ответил Ольгу князь. – Я за своих житомельских могу руку на отсечение дать, что не ходили на Киев, нам работы дома хватает, жито вон скоро созреет, не до войны нам.
– Да и с Искоростеня не все бояре поддержали сей поход, – буркнул боярин, хмуря брови и пряча свои синие, как лён, глаза.
– А древний кон небось помните, – сурово продолжал киевский князь, – что за деяния каждого весь род в ответе. Так вот я и пришёл к вам с вашими предателями, хотя мог их в Киеве казнить, а вы предо мной и своими же изменниками ворота заперли, будто я вас воевать пришёл. Коли рати желаете, можно и повоевать, но мне дружина моя, как и вам ваша, для отпора от настоящего ворога – хазар, булгар, печенегов и многих других нужна. К тому ж князь ваш сбежал, чуя, что не по Прави свершил. Так что вы, верховоды древлянские, посоветуйтесь со старейшинами и решайте сейчас, иначе разговор совсем иным будет…
Искоростеньские посланцы ушли, потянулось ожидание. Олеговы воины стояли в прежних порядках, не расходясь и не нарушая строя. Из-за частокола всё чаще выглядывали древлянские охоронцы, нёсшие службу на стенах.
Ближе к полудню врата града раскрылись и древляне опустили мост.
Конные воины киевской дружины стали с двух сторон, образовав проход, и по нему побрели полонники, прямо к центру града, к торговой площади.
Наконец, показался сам князь в сопровождении темников, воевод и охоронцев во главе с могучим Руяром. Он обвёл взглядом угрюмую площадь и, привстав в стременах своего крепкого коня, молвил:
– Нынче иные древлянские князья и бояре с воями своими, по наущению чужеземного пастора именем Энгельштайн, решили захватить власть в Киеве, да не вышло. А отчего именно сейчас они решили это сделать? – Князь остановился и ещё раз оглядел площадь и стоящих пред ним искоростеньцев. – Да оттого, что другие враги Руси, руководимые из Константинополя, должны были меня убить. Только боги наши русские оказались сильнее чужинских. Многие нынче, те же франки, которые германцы и саксы, а ещё византийцы, хазары и прочие кочевые народы, на земли наши зарятся, да захватить их теперь нелегко, оттого что соединилась Северная Русь с Киевской и стала ещё крепче. И стараются недруги её разделить, вот и посылают к нам своих Энгельштайнов. У моря Варяжского многие могучие племена моравские из-за разделения своего онемечены ныне, северные племена под хазарами, и остальную Русь сия же участь ждёт, коли не соберёмся мы в один крепкий кулак да не дадим ворогу по зубам его жадным. – Князь снова помолчал, давая время понять и осмыслить сказанное, ведь в обыденной жизни каждый думает о своём, а о едином помыслить забывает. – Сегодня ваши начальники оказались пособниками врагов Руси, оттого будут покараны строго, по конам Рода нашего. – Площадь замерла, голос князя с последними словами вознёсся над ней, как карающий топор. – Властью княжеской повелеваю бояр и начальников – от воеводы до тысяцкого – из тех, что с дружиной княжеской в бой вступили, казнить, как предателей и пособников вражеских прилюдным отсечением голов на площади. А легат Римской церкви именем Энгельштайн, который князей ваших на предательство сподвиг, а ещё раньше замыслил убийство новгородского князя Рарога, подлежит повешению вместе со своими помощниками.
По толпе горожан прокатился скорбный вздох. Родственники тех, кто оказался среди приговорённых к казни, запричитали, завопили.
Воины принялись отделять приговорённых от общей толпы полонников.
– А что с остальными воями будет?! Остальным-то что?! – послышались выкрики из толпы горожан и огнищан.
Князь поднял руку в боевой рукавице, и шум на площади стих.
– Кто желает служить Киеву, в дружину нашу взят будет.
– А ежели кто не захочет, кто мирную жизнь привык вести? – снова послышались выкрики из толпы, в основном от житичей, более привыкших растить и молотить хлеб, нежели воевать.
– Коли признают свою вину и слово твёрдое дадут, отпущены будут без оружия, пусть трудятся, – громко рёк Ольг. – Только ответственны за них будете все вы. Как и сейчас, за то, что врагов папских приютили и против народа братского славянского с мечом пошли, налагаю я на народ древлянский дань крепче, чем на другие подвластные мне племена. – Все снова замерли, ожидая услышать размер дани. – По чёрной куне с каждого дыма, начиная с этой зимы! – жёстко закончил свою речь киевский князь. И поднял руку.
Воины быстро притянули несколько длинных брёвен. Обречённых полонников подводили к лежащим брёвнам, ставили на колени и рубили топорами головы. Если руки у обречённого были связаны, то его непременно освобождали от пут. Когда дошла очередь до папских слуг, на раскидистый дуб, росший в центре града и издавна служивший искоростеньцам местом разрешения споров и судилищем, вскинули верёвки с петлями. Вслед за прочими пастору Энгельштайну развязали руки. Тот потёр затёкшие запястья, перекрестился и поцеловал свой золотой крест с каменьями, потом вдруг шатнулся, побелел, захрипел и рухнул наземь, содрогаясь от конвульсий, изо рта его появилась бело-розовая пена.
– Что с ним, от страха, что ли, в беспамятство впал? – спросил воевода Фарлаф.
Его охоронец спешился, подошёл к лежащему пастору. Тут же невесть откуда появился и быстрый изведыватель Скоморох. Они внимательно оглядели скрюченное тело.
– Он отраву проглотил, княже, видать, в кресте спрятана была, – доложил быстрый изведыватель, – не пожелал позорной казни.
– Ну уж нет, коли приговорён, должен быть казнён! – сурово молвил Ольг.
По его знаку крепкий воин схватил легата за ворот черной сутаны и потащил к дубу. Ему помогли двое других, и вскоре пастор болтался, вздёрнутый на верёвке, озирая всех невидящим взглядом. Вместе с римским легатом были повешены трое его приспешников, среди которых закончил свою изворотливую жизнь бывший новгородский мятежник Пырей.
– Сих похоронить, – указал князь на казнённых. – А сих, – поднял перст к повешенным, – не снимать три дня. Пусть будет вам наука и память. Только князя вашего здесь не хватает. Стыдно вам, древляне, – опять укоризненно покачал головой Ольг, – под Перуновым Дубом суды вершите, считаете себя вольным народом, а римско-германским пасторам в услуженье пошли. Отныне дам я в каждый ваш город своих людей, через них будете решать со мной все вопросы.
Ольг быстро определил, кто будет заниматься набором древлянской дружины, кто собирать дань, кто решать хозяйственные дела.
Несколько дней стояла киевская дружина в Искоростене, пока все древлянские князья не присягнули на верность Киеву и не были решены самые насущные задачи.
* * *
– Ну вот, Дивоока, сынок у тебя родился! Гляди, какой златовласенький, ну чисто тебе божич! – воскликнула сухонькая, быстрая в движениях бабка-повитуха, вздымая на руках плачущего младенца. – Добрым воином будет, вот попомнишь слово моё, я ни разу не ошибалась ещё, как принимаю дитя, так сразу чую, кем ему быть.
– Сбылась твоя мечта, Божедар, сынок у нас, – искусанными устами прошептала роженица и обессиленно прикрыла очи.
– Ага, – продолжала тараторить довольная удачными родами повитуха, – а теперь сынка, по обычаю, пусть отец в руках подержит, силу свою богатырскую передаст.
Никто и сообразить не успел, как бабка, выскочив за дверь, где ждали родичи, быстро передала кричащего младенца в руки растерянного Руяра, который сию бабку и доставил на своём коне с другого конца Киева.
– Так ведь это… он же… а… ладно, – махнул рукой отец Дивооки. Потом, подумав, добавил: – Главное, что внук в крепкие и надёжные руки попал. – Он замахал жене, уже открывшей было уста, чтоб та не проговорилась повитухе о её ошибке. Жена поняла и мигом поспешила за повитухой обмыть младенца. А отец Дивооки повернулся к Руяру: – Ну вот, сама судьба повелела тебе восприемным отцом быть…
