Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 177 (всего у книги 331 страниц)
Снова заполыхало жаркое пламя в округлом очаге, с шипением и треском поедая дрова, кое-где припорошённые снежком. Дым потянулся вверх и, распластавшись под крышей, юркнул в волоковое оконце. В этот день никто так и не появился. Перед самым наступлением темноты ещё раз совершил отчаянную вылазку за дровами, высыпал их и, обессиленный, рухнул на ложе, быстро провалившись в чуткий сон. Вторая ночь, которую Лемеш провёл в избушке, прислушиваясь к звукам за её стенами, была тревожной, и только горящие в очаге дрова бодрили и придавали уверенности. Днём он услышал голос и конское ржание, а потом дверь небольших сеней распахнулась, впустив холодные клубы морозного воздуха, и из белёсого тумана явилась та самая жена, что в бреду хлестала его по ланитам и тёрла снегом, повелевая не спать.
– Чую, тепло, и следы на снегу, ожил, значит, дровосек? – спросила жена с порога, явно довольная тем, что её невольный постоялец уже ходит. Движения сей, невысокого росту жены были проворны и точны. Сняв тулуп и толстый шерстяной плат, повесила их у двери и, пройдя к столу с тяжёлым оклунком, достала из него большую кринку и что-то, завёрнутое в полотенце. Внешне собой она была не то чтобы очень, на утицу походила, с чуть загнутым кверху носом и маленькими круглыми очами. Но эта обыкновенность как раз и обрадовала огнищанина.
– Там следы волчьи, много, поверх твоих, хозяйка… прости, не ведаю, как звать тебя, мою спасительницу… – начал растерянно-виновато огнищанин. Ему было неудобно, что своим спасением он обязан этой странной лесной жительнице, что доставил ей столько лишних хлопот в столь суровый час.
– Утицей меня кличут, а следы… так лес же, а не хозяйский двор, – тут и волки, и олени, и кабаны, мало ли кто живёт, это их дом, чего ж тут удивляться, – проговорила быстрым говорком жена. – А тебя как величать, дровосек?
– Лемеш я, огнищанин…
– У берега реки, у самого леса твоя землянка. Пока тащила тебя беспамятного в избушку, ты всё про хозяйство своё беспокоился, что корова не доена, а кони не кормлены, в бреду о том не раз сказывал. Вот я рано поутру и пошла хозяйство твоё выручать, жалко ведь животину. А обратно на санях твоих да коне буланом, как царица приехала, – шустро двигаясь по крохотной избушке и собирая кудели, чесала и прочие женские снарядья, без остановки говорила жена.
– Так ты, значит, в моей землянке ночевала, а я в твоей? – растеряно глядя на быструю жену, пробормотал огнищанин, ещё не осознав полностью того, что сообщала ему спасительница, живо собирающая пожитки.
– Ну, да, молочка вон привезла свеженького, и хлеб тоже твой, на припечке нашла. Сейчас поедим – и в дорогу.
– Так сейчас, я, мы… выходит… – Лемеш никак не мог сообразить.
– Едем мы сейчас, вечером нужно быть у твоей землянки, корову подоить, а вторая скоро должна телёночка принесть, нельзя её одну оставлять без пригляда, а у меня тут кроме волков да медведей никого, так они и сами прокормятся! – вдруг громко рассмеялась Утица.
После еды она живо прибрала со стола, остановившись, поглядела, всё ли собрала и решительно подхватила с ложа овчинный тулуп и рукавицы своего невольного гостя. – Одевайся, мороз пока не отпускает, поехали!
Быстрая жена вынесла свои кудели, чесала, прялку и ещё чего-то в двух берестяных коробах, помогла Лемешу дошкандыбать до саней. Огнищанин успел заметить, как испуганно глядит и затравлено дёргается его Буланый, когда Утица подходит к нему, странно, чем может напугать крепкого коня небольшая жена? Хозяйка ещё раз сбегала в избушку и вынесла ту самую оленью шкуру, тщательно завернув в неё повреждённую ногу Лемеша. Он растерянно глядел на быстрые движения странной жены, и только, когда сани тронулись, понял, что не ошибся в своей догадке: при ясном свете дня было хорошо видно, что шкура была снята с животного, которому зверь перегрыз глотку и порвал загривок, потому что как раз эта часть шкуры при обмотке раненой ноги оказалась сверху. Неприятный холодок снова пробежал внутри.
Пока сани переваливались с бока на бок по лесным сугробам, петляя меж деревьев, огнищанину не раз казалось, что кто-то невидимый всё время следит за ними из лесной чащи. Полозья скрипели по снегу, конь бежал резво, будто старался поскорее покинуть заиндевевший лес, солнце сияло, отражаясь весёлыми искрами от белого полога, и Лемеш постепенно успокоился, списав ночные наваждения на свой горячечный бред.
В родной землянке Лемеш почувствовал себя увереннее, всё, что приключилось с ним в лесу, теперь казалось более сном, нежели былью. Только вот сломанная нога и лесная жительница по имени Утица, вносившая свои нехитрые пожитки в его землянку, были живым напоминанием минувших неприятностей.
Внеся оклунки и оставив дверь избушки открытой, чтоб было светло, лесная жена первым делом достала небольшой пучок кудели и принялась скатывать его своими быстрыми руками. Потом взяла ещё немного, и так же плотно, время от времени поплёвывая на ладони, стала накручивать на первый небольшой моточек, только в другую сторону. Оглядевшись и заприметив на лавке рубель, принялась быстро катать сей неприметный комок обратной стороной рубеля по лавке.
– Что за ворожба? – не удержался Лемеш, глядя на её странные движения.
– Никакая это не ворожба, просто огонь возжигаю, и только. В печи погас ведь, пока ездила за тобой да с животиной управлялась, ни одного живого уголька не осталось.
– Так возьми в моей сумке кремень и кресало да зажги трут, делов-то! – воскликнул озадаченный огнищанин.
– Я и без твоего кресала огонь добыть могу, – рекла жена, продолжая сноровисто катать жгут. – Это вы, мужи, с булатом более общаетесь, оттого и искры железом привычны высекать, а мы, жёны, с куделью да костромой дело имеем, и огонь у нас свой, женский. Да и не в ладу я с железом, часто то топор отскочит, то ножом порежусь. К тому ж, коли Макошь не уважишь, как по старым обычаям положено, то потом беда может быть жилищу! – вдруг строго молвила жена, как будто она была старше его лет на двадцать, хотя на взгляд ей было не более сорока. Вскоре запахло палёным и от крохотного свёртка кудели потянулся дымок. Жена перестала катать, ловко подхватила и подула на тлеющую кудель, раздувая искру, потом осторожно поднесла к горстке сухой соломы в зеве печи, подула ещё, появился крохотный язычок пламени, за ним другой и вскоре огонь полыхнул в печи живым волшебным цветком богини Макоши.
Принеся дров и высыпав их перед очагом, Утица затворила дверь, и избушка стала наполняться теплом и светом.
– А в лесу ты меня тоже женским огнём отогрела? – удивлённо спросил огнищанин, – но там ведь нет кудели…
– Как же нет? Да на каждом шагу, – лён, конопля, плакун-трава, репейник, лопух, лебеда, только отыскать надо. Возле тебя крапива рядом торчала сухая, из неё ведь знатная кудель получается. Даже из сосновых иголок, если их поварить, пряжу добыть можно. То всё нам, жёнам, богиней нашей открыто. Ну вот, теперь твой очаг не только божьим Семарглом храним будет, но и Макошью, а они покровительствуют семье да деткам! – молвила странная жена негромко, но значимо, и огнищанин вдруг почувствовал в глубине своей истерзанной горем души, что речёт она истину, и что в эти мгновения Макошь сплетает какой-то новый узелок его судьбы в причудливом узоре будущего. Они оба как-то притихли, стараясь понять, как простой древний ритуал возжигания огня Макоши отзовётся в последующей жизни. Потом Утица вспорхнула, как притаившаяся на миг птаха, и поспешила в землянку для скота, где должна была отелиться молодая корова, а это всегда хлопотно, когда в первый раз.
Вернулась она уже за полночь, чтобы взять нагретой воды и устало улыбнулась:
– Вот и началось действо огня Макоши, добрый телок появился, и корова в порядке, на радость хозяину! Она вылила воду из медного котла в деревянную корчагу, нежданно легко для своей небольшой стати подхватила её и вышла.
– Видал, росту малого, а крепка сия жена, – с удивлением отметил про себя огнищанин. – Отчего ж она одна в лесу живёт, отчего такую хозяйственную да ловкую никто замуж не взял?
– А скажи, хозяин, отчего у тебя в Красном углу меч стоит, ты же огнищанин, или раньше на княжеской службе был? – вечером, занимаясь своим прядением, спросила жена.
– Нет, на службе княжеской я не состоял, – ответил Лемеш, бросив взор на меч. – Только три лета тому напали на наши полуденные пределы печенеги. Дружина не успела ещё после тяжкого поражения в Итиле и Булгаре оправиться, да ещё часть добрых воев с воеводой Олегом в Моравию ушла. Вот и собирал князь Игорь всех, кто оружие мог в руках держать. Мне не на кого было худобу оставить, продал я её, оставил двух коней и купил себе этот меч, – кратко пояснил огнищанин, не умевший красно рассказывать, тем более о кровавой и грязной воинской работе.
– А ты что, раньше мечом володеть умел? – снова спросила любопытная по натуре Утица.
– Был у меня знакомец, да он и сейчас есть, который меня той премудрости в своё время обучал, вот под его рукой я с печенегами и сражался. После того, как удалось раз и другой воинам киевским накрыть стойбища кочевников и потрепать их крепко, запросили они мира, князь договор с ними заключил, а я к огнищанскому труду вернулся, – опять, не распространяясь, пояснил Лемеш, и они надолго замолчали, увлечённые каждый своим делом.
Благодаря заботе хозяйственной Утицы, Лемеш поправлялся быстро. Он уже начинал осторожно опираться на повреждённую ногу, но берёзового обклада пока не снимал. Быстрая жена из привезённой оленей шкуры сшила ему широкий меховой сапог, чтобы можно было одеть на лубок раненой ноги. В этом неказистом, но удобном и тёплом сапоге огнищанин всё чаще выходил на улицу, опираясь на вырезанную им сообразно росту и руке клюку.
Долгими зимними вечерами лесная жительница чесала и готовила кудель к пряже, сучила нить, наматывая её на веретено.
– Два зубчика на лопастке сломались, – посетовала она.
– Так и без сих зубцов кудель добре держится, – заметил Лемеш.
– Как ты не разумеешь, то ведь не просто зубцы, а дни седмицы. Тут ведь всё годовое коло прописано. А ну-ка, отгадай загадку, – лукаво прищурилась она: – Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семи веретён, у каждого веретена своё имя!
– Ну, ты сама подсказала: в годовом коле двенадцать месяцев, в каждом месяце четыре седмицы, а у каждого дня седмицы своё имя: Сврог-день, Дива-день, Триглав-день, Перун-день, Макошь-день, Купал-день и Свентовид-день.
– Верно, вот и у меня на лопастке, видишь, солнышко о двенадцати лучиках вырезано, а сверху семь дней-зубцов должно быть, только пятый с шестым сломались. А сие ведь тоже на нить влияет, у нас, жён, считается – какова нить, такова и жизнь…
Рядом с собой Утица всегда ставила туесок с клюквой, чтобы обильнее была слюна, которой она постоянно смачивала нить. Пряжу с веретён она потом перематывала на мотовило, считая и перевязывая пасмы. Одно пасмо пряжи состояло из шестидесяти нитей.
– Для доброго холста девять пасм надо, – поясняла Утица, – вот я их на этот мот-девятерник и накручиваю, из него получится основа одной стены холста. Ещё столько же надо для утка. Мотки с пряжей потом надо замочить в отваре овсяной соломы и мякины и выморозить в ядрёные весенние дни, тогда морозец да солнышко выведут из пряжи всю жёсткость и серость – суроветь – и она станет белой да мягкой.
– Мудрёны ваши дела женские. Скора ты, Утица, на руку, да и на ногу не менее быстра, – не в силах сдержать восхищение необычной женой, молвил огнищанин. Хозяйка лесной избушки не была дородной да крепкой телом, как он себе в мечтах представлял помощницу и жену, да своей расторопностью и особенной самостоятельностью Утица вызывала уважение у него, как воина и огнищанина. Видно оттого долгие беседы с ней были занимательны, и время в них проходило незаметно. Он что-нибудь ладил или выстругивал ножом, и они неспешно рассказывали друг другу о своей прежней жизни.
– Родных-то я не помню, кочевники сгубили, когда малой была, – поведала лесная жена. Чужие люди выходили и за схожесть с птицей Утицей назвали, а я и не в обиде, хоть они порой норовом и круты были. Потом померли один за другим, а я перебралась в лесную избушку отчима, теперь сама живу.
– Давно?
– Да уж лет десять…
Лемеша тронула судьба сей женщины, потому как была схожей с его давним горем. «Видно, из-за неброского вида она и не вышла замуж, – подумалось огнищанину, – такая же неприметная, зато утица – птаха верная и заботливая». И сие было действительно так, – хозяйственней и сноровистей жену ещё было поискать, она, подобно Лемешу, всё умела делать сама, – и прясть, и сеять, и жать, и за скотиной смотреть, в хате и на огороде у неё было всё ухожено. За отсутствием мужа все тяжёлые работы тоже приходилось делать, – и жерди тесать, и плетень вокруг усадьбы плести, и камышовую крышу на коровнике подправлять. Телегу умела починить, лошадь запрягать и верхом на ней ездить.
– И что, к тебе, такой хозяйке, никто не сватался? – не выдержал в один из таких вечеров Лемеш.
– Отчего ж не сватался… – как-то замкнулась и помедлила с ответом жена. – Когда в селище жила, пару раз были сваты, да не вышло… А теперь я редко с людьми беседую, больше со зверями да Лесовиками. Только по крайней надобности к людям выхожу, привыкла уже.
Едва она это произнесла, как где-то совсем близко послышались волчьи завывания. Лемеш встревожился за домашний скот, схватил топор и тулуп, намереваясь выйти из жилища.
– Не ходи, – остановила его Утица. – Я долго прожила в лесу и разумею язык зверей, не собираются волки резать твоих коров и овец. Перед охотой, собирая стаю, они по-другому воют, так что не опасайся зазря.
Огнищанин, видя её полное спокойствие, пожал плечами и нехотя поставил топор на место.
Но однажды, когда полнолунной ночью волки выли особо громко, он, проснувшись, позвал Утицу, что спала за конопляной занавеской у печи. Ответа не было, он снова позвал, а потом, опираясь на свою рогатину, прошёл, отодвинул занавеску и… узрел пустое ложе. Он вначале подумал, что вышла она по нужде и сейчас вернётся, но время шло, а лесная жительница не возвращалась. Лемеш заволновался, споро оделся, взял свой топор, нож и, ковыляя, как мог быстро, заторопился к выходу из землянки. Он был уже у самой двери, когда та отворилась и вошла Утица.
– Чего вскочил-то? – слегка растерянно молвила жена, видимо не ожидавшая увидеть Лемеша в «боевом» облачении.
– Так волки же, и тебя нет, – ещё более растерянно молвил он, видя, что странная жена цела и не выглядит испуганной.
– Какие волки, нет там никаких волков, – ответила Утица, стараясь придать своему голосу обыденный тон. Она прошла мимо за занавеску, и Лемешу показалось, что он ощутил запах зверя и свежей крови, а ещё в колеблющемся свете зажжённых лучин заметил искорки слезинок в уголках карих очей лесной жены. Стараясь избавиться от нахлынувшей мешанины разных чувств и мыслей он, стоя около двери, несколько раз потряс головой, но это мало помогло, и тогда Лемеш вышел на двор.
От волнения он не чувствовал холода, ветер задувал с поля, луна то скрывалась в быстро летящих облаках, то снова зарывалась в их пушистые покровы. Опираясь на рогатину, сделал несколько шагов по двору. Затем проковылял вокруг своего жилища и большой землянки для скота, в любой миг ожидая нападения из-за угла или тёмного закутка пружинистого волчьего тела. Однако ничего не случилось, только чёрный пёс тявкнул для порядка, старательно глодая что-то у своего кубла. Лемеш увидел, что это свежее мясо.
– Что, охоронец, на охоту бегал, а тут волки шастают, того и гляди скотину порежут, а тебе… – Беззлобное поругивание пса оборвалось само собой. Совсем недалеко за хлевом он увидел множество больших волчьих следов и среди них отпечатки женских ног. Луна снова скрылась в облаках, потемнело, с поля побежала позёмка, поспешно, словно невольный соучастник, занося свежие следы. Ветер всё крепчал, а позёмка превращалась в метель. Когда в очередной раз луна вырвалась из пушистых объятий серебрящихся облаков, следы на снегу уже едва проступали. – А может, и не было никаких волчьих следов, привиделось в неверном лунном свете? – растерянно пробормотал огнищанин, переводя взгляд то на снег, то на глодающего кость своего лохматого пса. – Точно привиделось, в метель не мудрено собачий след за волчий принять, – махнул рукой огнищанин и поковылял к своей землянке, но толика сомнения и некого суеверного страха осталась, хоть он сам себе в том не признавался.
Стараясь не шуметь, спустился в тёплое нутро своего, ставшего теперь таким уютным, благодаря женской руке, жилища. Топор и нож заняли привычное место, тулуп повис на вбитом в стену деревянном колышке. Метель за прочными стенами завывала все громче и жалостливее. Под её привычное завывание и забылся сном окончательно запутавшийся в своих подозрениях огнищанин.
Снова потянулись короткие зимние дни, наполненные хлопотами по хозяйству и долгие вечера, когда они, занимаясь каждый своим делом, обменивались разговорами, исторгающими даже не слова, а собственную суть, и тогда забывалось всё: подозрения, суеверия и пустые человеческие придумки, мешающие общению двух изголодавшихся по нему душ.
Берёзовые скрепы были сняты, и Лемеш учился ходить уже без них, опираясь на свою добротно вырезанную рогатину. При ярком солнечном бокогрее уже начинало капать с крыши. Метели сменялись оттепелями, а потом опять нежданно налетала пурга, будто Зима-боярыня старалась при случае напомнить о своей силе и показать, что уходить она вовсе не собирается.
Утица на Буланом привезла часть дров из своих запасов, да и Лемеш уже сноровисто рубил ближайший валежник, так что теперь холода были не страшны.
В один из дней вернулся настоящий зимний мороз, совсем как в тот злополучный час, когда Лемеш покалечился. Но к вечеру погода изменилась: неожиданно потянул полуденник, быстро нагнал на только что ясное небо вначале лёгкие серые, а потом и тёмные тучи. Снег под ногами перестал скрипеть, как несмазанные петли двери у худого хозяина, а когда окончательно стемнело, в воздухе заплясали редкие, но большие и пушистые снежинки. Луна скрылась в мохнатых покрывалах, и только серебристые нити снегопада тянулись с небес на землю, развешивая повсюду кисейные кружева.
В эту ночь снова где-то совсем близко призывно выли волки, будто подпевая вою разыгравшегося к полуночи ветра. Но огнищанин уже попривык к таким «песням» и скоро задремал после хлопот по хозяйству.
Какой-то странный сон, когда за ним, ещё мальцом, гонится некто невидимый, но страшный, заставил огнищанина проснуться от собственного крика. Боясь, что разбудил Утицу, он тихо позвал её, но жена не ответила. «Спит крепко», – решил муж и прислушался, но не услышал её обычного тихого посапывания. Ещё послушал и осторожно встал. За занавеской никого не было. «Так уже было в прошлый раз, – успокоил себя Лемеш, – сейчас придёт». Но мгновения ожидания текли, а Утица не появлялась. Беспокойство всё сильнее охватывало Лемеша. Наконец, огнищанин встал и оделся, привычно прихватил топор и нож, всё время ожидая, что вот войдёт лесная жена и сурово молвит, что беспокоиться о ней нечего. Однако вот он уже под метельными порывами стоит подле своей землянки, а жены всё нет. Куда идти, где она может быть? Ветер всё выше наметает сугробы свежего снега. Со стороны леса опять послышался громкий вой. Лемеш вглядывался в ночные очертания своего подворья, – встревоженное сознание уже рисовало картины одна ужаснее другой, перед очами почти наяву замелькали оскаленные волчьи пасти… Уже не помня себя от тревожных мыслей, он побрёл через сугробы прямо на волчий зов к лесу. Зачем он это сделал, и чем мог помочь несчастной жене, огнищанин не думал, он ни о чём сейчас не мог спокойно думать, она исчезла – и нужно было что-то делать, и он шёл, иногда проваливаясь почти по пояс в сугробы, вцепившись в деревянную рукоять топора. Ветер дул одесную, снег стегал чело и открытую часть лика, впереди сквозь круговерть метели неясно обрисовалась большая старая сосна, как одинокий дозорный перед тёмной громадой лесной чащи. Дойдя до неё, огнищанин остановился, чтобы перевести дыхание, он давно не хаживал с рогатиной на такое расстояние, но боли в сломанной ноге не чуял, кажется, он вообще перестал что-либо чувствовать. Ветер вдруг ослабел на какое-то время, будто решил отдохнуть перед новым зарядом снега. В этот миг даже луна вынырнула из своих облачных перин и залила ненадолго всё холодным серебристым светом, – и пляску снежной кутерьмы, и свежие сугробы, простеленные по уже кое-где потемневшему от недавних оттепелей насту.
То, что увидел в следующее мгновение огнищанин, обездвижило его и сделало на какое-то время немым. На небольшом холме у края леса сидела на высоком пне Утица, рядом с ней стояла большая волчица, которую жена поглаживала по голове и загривку, а ошую у её ног, словно домашний пёс, сидел матёрый волк. Напротив стояли два подъярка, внимательно глядя на старших, лишь иногда немного повизгивая и склоняя набок лобастые головы. Жена и волчица поглядели друг другу в очи, и волчица взвыла коротко и повелительно. Матёрый волк подошёл к подъяркам и они, будто обсуждая что-то, принялись тыкаться друг с другом носами. Утица встала с пня, на котором сидела, обняла волчицу, погладила за ухом матёрого и потрепала по холкам подъярков. Матёрый негромко не то рыкнул, не то как-то странно тявкнул, и один из подъярков, отойдя в сторону, вытащил из-под куста что-то большое и тёмное, крепче схватив зубами, поволок по снегу, затрусив вслед за женой, которая, махнув волкам рукой, пошла быстрой своей походкой к жилищу. Лемеш сполз по сосновому стволу, ноги его подкосились, когда Утица и волк прошли мимо него шагах в тридцати. Волк не услышал его запаха, потому что шли они с Утицей со стороны ветра. Жена и волк быстро скрылись в сумраке метельной ночи, облака снова поглотили полную луну, а метель завыла, закружила с новой силой, как будто специально дала огнищанину возможность увидеть сокровенное, и снова задёрнула вьюжную занавеску. Непроглядная метельная ночь опять поглотила всё вокруг, и в пяти шагах ничего уже было не различить. Поражённый только что увиденным, огнищанин всё сидел под сосной, ошеломлённый и растерянный. Из темноты вынырнуло нечто большое и тёмное и, радостно тявкнув, бросилось к нему. Это был его пёс, он первым делом облизал лик своего всё ещё неподвижного хозяина и с громким лаем стал тянуть его за полу тулупа, понуждая встать и идти домой.
Когда он вернулся в землянку, встревоженная Утица встретила его у ступенек. Он глядел ей в очи и молчал, не слыша её взволнованных вопросов о том, куда он пропал среди ночи. Она тоже взволновалась, понимая и чувствуя, что произошло нечто, но пока не могла точно понять, что именно.
– Скажи, Утица, ты оборотень? Не бойся, я никому не скажу, ты же мне жизнь спасла, из нави вытащила, скажи правду! Я видел тебя с волками, ты на пне сидела, а рядом волчица и матёрый волк… – голос огнищанина был хриплым и чужим, как в тот раз, когда его замерзающего тормошила и растирала снегом Утица.
Лесная жительница ничего не молвила в ответ, зато так на него поглядела, как могут смотреть только жёны, тогда человек чувствует себя не то младенцем, не то убогим или ещё того хуже. Обычно мужи от такого взгляда вначале не могут найти слов, а потом вспыхивают, как сухой хворост на горячих углях. То же случилось и с огнищанином. Он некоторое время моргал очами под невыносимым женским взглядом, а потом сразу сорвался на крик:
– Отчего ты на меня глядишь, как на умалишённого или как на дитя неразумное, я же тебя спросил, я видел, как ты и волки, я…
– Тебе уже шесть десятков скоро будет, а ты, как тот малец, всё в сказки веришь? – Наконец сжалилась над ним Утица. – Как мне на тебя глядеть, – вдруг тоже перешла она почти на крик, – коли у тебя ум мужской есть, а сердца нет. Вот возьму сейчас, оборочусь волчицей и разорву тебя, бестолкового, в клочья! – Она отошла вглубь жилища и скрылась за своей занавеской.
Вскоре оттуда послышались непонятные звуки, словно кто пил и давился водой, перемежая глотки шумными вздохами.
Лемеш позвал, но звуки только усилились.
Взяв горящую плошку с бараньим жиром, он несмело отодвинул занавеску.
Утица, закрыв лик своими сухими маленькими ладошками, беззвучно плакала, иногда шумно вздыхая и глотая слёзы.
Лемеш совсем растерялся, он давно не видел женских слёз.
– Ну, что ты, Утица, – пробормотал он, – ну, будет, что ж ты так плачешь, а? Ну, прости меня, дурня старого… Это я так, сгоряча, я тебе должен быть благодарен, а кто ты есть, не моё дело…
Утица опять шумно вздохнула, утёрла слёзы и молвила почти спокойно:
– Я уж не помню, когда в последний раз плакала. – Потом подняла блестящие очи на Лемеша и сказала устало, но неожиданно твёрдо: – Давай, снимай тулуп и садись на скамью. – Лемеш послушно сел, совсем сбитый с толку её поведением, и тоном, да и своим, кажется, тоже не меньше. – Ту волчицу я зову Мать, – пояснила Утица, садясь за столом напротив. – Она ко мне сама пришла, когда стрела охотника уложила её волка, а вторая застряла у неё в загривке. Следом за ней трусил маленький волчонок, она его ещё молоком кормила, оттого я и стала звать её Мать. Теперь он вырос, но я его по-прежнему зову Малыш, он не обижается. Подъярки – это его детки, а жена его в ловчей петле погибла, мы тогда так все по ней горевали. Они – моя лесная семья. Когда им было трудно, я им помогала, а когда мне, то они меня без помощи не оставляли. Вот и сегодня у них была добрая охота, и они принесли мне в подарок кусок кабана. Я у них, выходит, как старшая в семье, волки ведь не живут так долго, как люди, а мне уже под сорок, по волчьим меркам древняя совсем… – Тихо проговорила жена и с тяжкой грустью улыбнулась.
– Так я же отчего так подумал, тогда, когда ногу сломал, вначале увидел перед собой волчицу, а как опять в себя пришёл, то тебя узрел, вот и решил, что ты…
– Так ты Мать узрел, а после меня, и решил, что я – это она?! – всё с той же печалью и грустью молвила жена, вскидывая свой и без того вздёрнутый кончик носа. – Я про то и реку, что голос разума у вас, мужей, порой заглушает голос сердца, оттого и беды на голову свою бессердечную навлекаете. Это же Мать тебя нашла, и меня потом привела к тому месту, где ты замерзал, – молвила она совсем тихо и устало. – Я тебя снегом оттирала и по ланитам хлестала, и ругала тебя по всякому, чтоб не уснул вечным сном. А как очи то открыл, в тулуп завернула, и огонь принялась разводить, чтоб вытащить тебя из хлада нави, в которую ты уже наполовину ушёл.
Огнищанин вспомнил услышанные в полу сознанье слова: «Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались».
– А та оленья шкура, ну, из которой ты мне сапог сшила, она волками продырявлена была?
– Шкура? Ах, вот ты о чём… Шкура им не нужна, и волки после охоты позволяют, чтоб я её взяла себе, да и им легче тушу поверженного зверя глодать. А я потом из тех шкур одёжки шила да меняла на нужные мне вещи.
– Выходит, я не только тебе, но и волчице жизнью обязан? – совершенно растеряно проговорил муж и беспомощно заморгал очами, в которых отражался огонёк плошки.
– Я же тебе реку, это моя лесная семья, а ты оборотень, да оборотень, заладил, что твоя сорока белохвостая. Волки – они, как и люди, живут семьёй, советуются и решают всё вместе, и охотятся гуртом. Кто быстрее бегает, тот загонщик, а кто в броске силён, тот в засаде сидит. Твоих животных они не тронут, раз я здесь, вон даже собаке твоей от волчьей добычи перепало.
– А я на пса напустился, что он вместо охраны подворья на охоту шастает, – тем же виноватым голосом молвил Лемеш. – Ну, прости меня! – молвил огнищанин, кладя свою грубую длань на маленькую руку жены. Это было первое прикосновение, которое позволил себе Лемеш. Но лесная жена неожиданно быстро убрала руку и вскочила.
– Гляжу, ты уже без клюки своей обходишься, значит, я тут без надобности. – Голос жены в этот раз звучал с великой обидой и тоской. – Запрягай Буланого, а я пожитки свои соберу, домой мне пора! Вон уже второй петел пропел, утро на дворе. Сейчас корову в последний раз подою, скотине корм задам, а там уже сам справляйся.
Лемеш порывался несколько раз что-то сказать, возразить или остановить Утицу, но у него не хватило духу, да и не знал он, что говорить. Потому пошёл запрягать коня, а Утица принялась собирать свои кудели, чесала, прялку да прочий скарб.
Всю дорогу до лесной избушки ехали, не говоря ни слова, каждый впервые за последние долгие вечера, проведённые вместе, думал о своём. Только когда весь скарб лесной хозяйки перекочевал в её остывшую избушку, огнищанин пошарил в сене, устилавшем сани, и подал ей две свёрнутые бараньи шкуры.
– Вот…тебе, ты же оленью шкуру на меня извела…
– Не надо мне, обойдусь, – обиженно молвила жена.
– Держи, прошу, от чистого ведь сердца, – почти просительно молвил огнищанин. Он положил шкуры у ног хозяйки и, отчего-то злясь на себя, громко тронул коня, щёлкнув вожжами. Сани скоро скрылись за деревьями, а жена всё стояла у открытой двери стылой избушки и глядела перед собой, только, что она зрела, было тайной для всех, кроме неё самой.
Огнищанин ворчал про себя, коря неустойчивую, как ветреная девка, весеннюю погоду. То с утра крепко примораживало, и для поездки нужно было запрягать Буланого в сани, то к обеду начиналась настоящая распутица, снег с грязью вперемешку, когда от конских копыт летят ошмётки мокрой глины и брызгают струйки холодной грязной воды, и для поездки более подходил воз. А к вечеру опять всё сковывало морозом, комья мокрой земли превращались в камень, а грязноватые остатки снега в ледяные глыбы. Огнищанин в очередной раз взглянул на хмурое небо, прислушался к весеннему, не очень вроде холодному, однако пронизывающему ветру, и поругал себя:
– Так ты, брат Лемеш, можешь и до лета дотянуть, – и, тяжко вздохнув, пошёл запрягать Буланого в сани.
Со двора он выехал по довольно ещё крепкому насту, а когда достиг леса, то и вовсе убедился в правильности своего решения. Под защитой деревьев снег сохранился лучше, был чище, и едва заметная дорога, петляющая меж стволами, не изобиловала грязными колеями с бесчисленными лужами. Иногда приходилось пускать в ход свой острый топор, чтобы убрать с пути очередной валежник. Дорога, которую он выбрал, была мало езженой, но конь с полу движения вожжей разумел своего хозяина. Огнищанин ехал бодро, иногда даже усмехался про себя, поглядывая на нечто, завёрнутое в рогожный свёрток сзади. Однако, чем дальше углублялся в лес, тем менее уверенны и легки становились его движения. Дважды сани на быстрых поворотах так ударились боковыми слегами, что возница едва не вылетел на жёсткий посеревший наст.
