Текст книги "На сопках Маньчжурии"
Автор книги: Павел Далецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 97 (всего у книги 117 страниц)
О том, что в воскресенье в восемь часов вечера в большой рабочей столовой будет «вечер, посвященный новейшим открытиям в области человеческой души», и что лекцию на эту тему прочтет жена управляющего заводом Мария Аристарховна Ваулина, – об этом сообщали в каждом цеху мастера и об этом же были расклеены афиши.
Послушать споры дочери адвоката Андрушкевича с Цацыриным и другими передовыми рабочими ходили в кооперативную чайную многие. На этот раз тема, объявленная Марией Аристарховной, не всех заинтересовала, но всех интересовало то, что о душе будет говорить не священник отец Геннадий, выступавший с проповедями в «Обществе русских рабочих», а жена управляющего.
Был воскресный день, когда застава – хорошо ли, худо ли ей жилось, спокойное было время или неспокойное – выходила гулять. Шли с Канатной фабрики, с заводов Стеаринового, Александровских, Чугунного и Механического, шли по улицам, в трактиры, в гости друг к другу, шли, чтобы подчас где-нибудь в переулке поссориться и завязать драку… Шли женщины с фабрик Спасской, Петровской, Паля. Шли девушки на проспект, дочери мастеровых и сами уже фабричные, погулять с теми, кто мил.
А в этот воскресный вечер заставские обитатели кучками потянулись к столовой. Из переулка вышел Пикунов, за ним, несколько сзади, Пикунова в новом драповом пальто и сверкающих калошах. Неторопливо шагал Пудов в короткой поддевке, с руками, засунутыми в косые карманы. У ворот столовой стояли Цацырин и Варвара. Прошел Баранов с женой и кинул:
– Народу столько, что на улице будут стоять.
И тут же Варвара увидела Дашеньку. Дашенька, скромно повязанная платочком, как работница с фабрики Паля или Торнтона, прошла мимо Сергея и Варвары, скользнула глазами, никого не признала и исчезла за дверьми.
У столовой и по двору прохаживались полицейские. Сам заставский пристав Данкеев вошел во двор в белых перчатках, перетянутый шарфом и портупеей. Увидел инженера Коссюру – начальника корабельного отдела, щелкнул каблуками, приложил руку к околышу, потом оглядел двор.
Все было пристойно. Рабочие шли с женами, пьяных не было, господа инженеры стояли кучкой.
Через своего мужа Мария Аристарховна просила инженеров не приходить на ее лекцию. Она будет говорить таким простым языком, что не доставит никакого удовольствия интеллигентным людям.
– Ни одного чтоб… навеселе! – сказал Данкеев полицейским. – Смотрите в оба.
И те усиленно ходили от ворот к дверям, и в дверях стал седоусый Никандров, поблескивая тремя медалями на груди. Он внимательно посмотрел на Пикунова, но Пикунов пьян не был: глаза у него, правда, были красны, но красны могли быть и от ветра.
Столы из помещения вынесли, рядами поставили скамьи, слитный гул голосов наполнял зал.
Рядом с Варварой сел Михаил. Снял шапку, рукавицы, пригладил волосы. Сзади Кривошея, член пикуновского общества, говорил соседу:
– Вот послухаем о душе. Что такое душа? Одни говорят – пар, другие – полное естество…
Варвара стала разыскивать глазами своих. Цацырин сидел крайним на последней скамье, а Дашенька – через два человека от Чепурова. Подумала: «Правильно. Везде, где собираются рабочие, должны быть теперь большевики».
Перед скамьями сделали подмостки и покрыли пестрым ковром.
«Должно быть, от самой Ваулихи ковер», – подумала Варвара. Ей было грустно: вот она, Варвара, одна, а женщины пришли с мужьями. За что ей такое несчастье? Что бы ни было в жизни, а счастья, простого человеческого счастья – обнять близкого человека, услышать его голос, взять его за руку – этого счастья не будет у ней никогда.
Мария Аристарховна вышла на эстраду в сером платье, около нее поставили стул и маленький столик. Она заговорила. Заговорила слабеньким голосом. Голосок ее точно не вылетал, а оставался в груди.
В первых рядах слышали хорошо, а в задних стали привставать, прикладывать руки к ушам.
Мария Аристарховна говорила о том, что люди сейчас переживают трудное время. Все недовольны друг другом, государства воюют, даже граждане одной и той же страны готовы воевать друг с другом. Все это оттого, что люди забыли о самом главном – о душе. Мало того, в последнее время появились безбожники, которые учат, что души и бессмертия нет. А кто и думает, что это не так, так о всем этом думает невежественно, и его вера в общем не отличается от неверия. А все дело в том, что в наше время относительно души можно уже не только верить, о ней можно знать.
И она стала рассказывать, что некоторые души получили повеление возвратиться на землю и сообщить людям о загробной жизни и что эти души уже приходят на землю, их можно осязать, трогать руками – они уже плоть и кровь. Души получили такой приказ, потому что на земле очень плохо. Она лично видела индуса, умершего очень давно, может быть тысячу лет назад, его раздавил слон, а теперь он воплощается и вещает людям о загробном мире. А там удивительное счастье. Если бы люди знали, что их ждет после смерти столько удивительного, столько приятного, то разве они ссорились бы из-за того, что им не всегда удобно на земле?
Она говорила все громче и громче, она раскраснелась. Ей казалось, что она говорит общепонятные вещи: души получили приказ являться на земле – и они являются. Это так просто!
В первом ряду против себя она видела отца Геннадия. Он сидел с веками, налитыми кровью, с шишкой около переносицы, которая пунцовела все более и более. Митрофанов, председатель отдела гапоновцев, устроился в углу на стуле.
Справа смотрела на нее женщина, простодушно раскрыв рот. Какой-то мужчина все вытирал пот со лба. Вытрет и через секунду опять вытрет.
Но иногда Мария Аристарховна не видела в зале никого: ей казалось, что она больше в эту минуту в потустороннем мире, чем на земле.
Она все чаще и чаще стала повторять ту мысль, что если люди по-настоящему узнают про загробный мир, то они перестанут ссориться, потому что смешно ссориться из-за каких-то кратковременных благ. Немножко уступят одни, немножко другие – и будут жить легко, не прилепляясь к земному.
Потом она смолкла. Ей было очень жарко и вместе с тем легко.
– Как-то я беседовала с современными материалистами, – сказала она, светло улыбаясь. Она была уверена, что ее не только поняли, но что возражать ей невозможно. – Я им сказала, что душа есть, что мы можем в нее не только верить, но и пощупать ее вот этими своими руками.
– Фома тоже вкладывал персты, – не выдержал вдруг отец Геннадий, – и сие осуждено всеми.
К отцу Геннадию нагнулся инженер Коссюра, и священник слушал его, упрямо склонив голову.
– Задавайте вопросы. Я очень желала бы выслушать вопросы, – говорила Мария Аристарховна. Она испытывала удовлетворение, ни с чем не сравнимое. Она только опасалась выступления и вопросов отца Геннадия. С ним нужно будет говорить не о воплощении индуса, раздавленного слоном тысячу лет назад, а спорить о церковных догмах. «Возможно ли сие или невозможно, и если возможно, то не является ли это колдовством и святотатством?» Если он объявит спиритизм колдовством, это произведет самое отвратительное впечатление на женщин. Я ему скажу: «Мы поспорим потом, у меня дома. Заходите».
То, что все сидели тихо, как бы затаив дыхание, было для нее явным признаком победы.
– Я очень хочу, чтоб вы задали вопросы, – сказала она усталым счастливым голосом. – После того как я отвечу, вам все станет ясно. Главное – радостно знать, что человеческая душа существует независимо от тела и что после смерти она не спит, а живет деятельной, разумной жизнью.
– Я хочу задать вопрос, – прозвучал женский голос.
И если было тихо, то стало еще тише, хотя сотни голов повернулись в сторону заговорившей.
– Пожалуйста, пожалуйста!
Поднялась молодая женщина, повязанная серым платочком.
– Вы говорили о том, что после того, как люди узнают про свое великое счастье, то есть о том, что после смерти душа живет деятельной, разумной жизнью, людям на земле станет стыдно ссориться и не уступать друг другу…
– Да, да, милая, – сказала Мария Аристарховна, вглядываясь в тонкое лицо девушки, вокруг которого из-под платка выбивались черные кудри.
– Тогда это действительно великое счастье, – сказала девушка. – Вы жена управляющего – значит, ваш муж и другие члены товарищества все уже знают про это. Ведь не может быть, чтобы члены правления скрывали друг от друга такую великую радость?
– Да, да, – сказала Мария Аристарховна, ощущая в груди легкий укол тревоги.
– Взаимные уступки! Вы живете здесь и знаете рабочих. Что они могут вам уступить?
По залу прошла легкая волна… Девушка говорила ясным, звонким голосом, и Мария Аристарховна почувствовала, что в этой ясности и чистоте голоса заключается огромная сила.
– Что могут уступить рабочие, сидящие здесь? Разве только штрафы!
Шум нарастал, шум пробуждения, освобождения. Люди переглядывались, перешептывались, и над этим шумом, как ветер над морем, все выше и выше поднимался ясный, чистый голос:
– Или, быть может, они должны заявить: «Расценки слишком высоки, много зарабатываем, чересчур жирно живем, уступаем, уступаем…»
В зале стало так шумно, такое могучее движение прошло от стены к стене по всем скамьям, что, когда Мария Аристарховна воскликнула: «Я вас не понимаю, я говорила не о том», – она сама не услышала своего голоса. Между тем, едва начинала говорить неизвестная девушка, сейчас же водворялась тишина.
– Ясно, что речь может идти только об уступках со стороны акционеров. Нам уступать нечего!
Девушка села, исчезла, потонула среди собравшихся. Мария Аристарховна ничего не могла сказать, потому что говорили сразу десятки и сотни голосов, полицейские старались пробраться к неизвестной, но люди стояли и сидели плотно и кричали им:
– Куда вы? И без вас тесно.
Лицом к залу, выпрямившись во весь рост, стоял Данкеев, правую руку опустив в карман пальто, а левой держась за шашку.
– Прошу, господа, соблюдать порядок! – Он тоже не слышал себя, а свистеть в присутствии Ваулиной не решался, ибо это прежде всего обозначало бы, что он признает явное нарушение порядка.
В задних рядах громкий мужской голос кричал:
– Тише, тише!
– Просим госпожу Ваулину дать ответ на вопрос, заданный ей.
– Господа, – начала Мария Аристарховна, чувствуя, что она вдруг выброшена в совершенно другой, чужой и ужасный мир, где у нее нет ни мыслей, ни языка. – Господа, я думаю, я убеждена… надо сказать, в самом деле… – Она мучительно искала и не находила слов.
– Разрешите мне, – поднялся с первой скамьи инженер Коссюра, – разрешите мне… Как не стыдно! Какая-то женщина, вместо того чтобы поблагодарить Марию Аристарховну за то несравненное удовольствие, которое Мария Аристарховна всем нам доставила, сообщив, так сказать, или, вернее, поставив в известность…
Однорукий Добрынин вскочил и прервал инженера:
– Не знает ли госпожа Ваулина, как живется душам павших в Порт-Артуре, под Ляояном и на полях других сражений?
«Он спрашивает серьезно или смеется надо мной?» – Мария Аристарховна не могла решить этого вопроса.
– Господа, – заговорила она, – в последние дни все очень взволнованы. Пал Порт-Артур… Не надо так волноваться по поводу войны. Тело убито, но душа живет, да, да! Не шумите, ради бога, прошу вас. Тем же, кто встревожен, что проиграна война, скажу: наши газеты «Гражданин», «Московские ведомости» и «Новое время» спокойно говорят о падении Порт-Артура. В самом деле, господа, мы пошлем миллион солдат и победим японцев!
Последние слова ей показались очень удачными, – она даже улыбнулась. И все потонуло в свисте, криках и топоте ног. У нее заболели уши, она прижала к ним ладони, хотела подумать: «Боже мой, они ничего не понимают… Какой ужас!» Но даже этого не смогла подумать.
Сзади крикнули:
– В котельной человека раздавило!
И среди зловещей, сразу наступившей тишины:
– Насмерть. Только мокрое место осталось.
Жены и родственники тех, кто работал сейчас в котельной, вскакивали с мест. Задыхающийся женский голос выкрикнул:
– Кого?
Зал пришел в движение, опрокидывали скамьи.
– Ну, значит, кудиновским краном, – сказал Михаил Варваре.
– Вот вам уступка, – воскликнул мужской голос. – Наши уступай и жизнь отдавай, а они драной мочалы уступить не хотят. Да о чем беспокоиться: человека раздавило, а душа его живет!
Варвара оглянулась и увидела Добрынина, давно не бритого, в мятой солдатской фуражке набекрень; сверкнули его глаза и белые зубы, Она сказала:
– Ты прав…
Хотела еще что-то сказать, но людская волна разъединила их. Варвару, как и всех, выносил на улицу мощный поток.
У входа в котельную толпились мастеровые, двери были распахнуты, мутный свет сеялся оттуда…
– Где полиция, почему нет полиции?
Цацырин протиснулся в тускло освещенную мастерскую. Темные массы котлов, стелюги, железные листы, бочки и ящики с заклепками, широкое, высокое горно-все это в сумрачном пространстве котельной приобретало особо мрачный вид.
… Дело было так. Нужно было поднять котел, чтобы подложить стелюги. Крановщик Кудинов подвел кран, зацепил, но поднял недостаточно высоко, и Евстратов никак не мог подставить стелюги.
Тогда Крутецкий закричал Кудинову:
– Что ты, не видишь? Подымай выше!
Кран не успел сделать и одного оборота, как трос лопнул и котел упал.
Из-под котла не раздалось даже стона. Евстратов был раздавлен мгновенно.
Когда подняли его окровавленные останки и отнесли к стене, работа в мастерской прекратилась. Все сняли шапки. Сдержанный гул голосов наполнил обширное помещение. Крутецкий исчез. Кудинов неподвижно сидел на куче шлака, бледный, с мятой, точно после сна, бородой, в короткой поддевке с расстегнутым воротом и твердил:
– Да что вы, братцы! Что я, в первый раз? Десять лет цепляю, а сегодня рванул? Включил и осторожненько понес, потому что знаю, что он, подлый, на двух нитках держится.
Полиция не показывалась.
Первым из администрации появился в котельной инженер Коссюра. За ним главный инженер Казанский.
Коссюра посмотрел на тело погибшего, прикрытое пальто, и остановился около котла.
– Иван Иванович, – обратился он, закуривая, к главному инженеру, – а котел-то того, вмятина… и затем, вероятно, в пазах…
Папироса у него потухла, он вынул спички.
В глазах у Цацырина потемнело; не отдавая себе отчета, коротким сильным ударом он сбил фуражку с головы инженера и крикнул:
– Шапки долой!
Коссюра даже присел, на лице его отобразился ужас: он ждал второго удара и, когда его не последовало, оглянулся…
– Господа мастеровые… что же вы… ведь я…
– Подбери фуражку!
Коссюра нагнулся, подобрал и сунул под мышку.
Казанский торопливо снял свою.
– Надо, господа, раньше произвести расследование, – нравоучительно, но дрожащим голосом заметил Казанский, – по чьей вине… Почему лопнул трос? Потому ли, что он негоден, или потому, что Кудинов рванул котел? Не волнуйтесь, приступите к работам.
Инженеры потоптались еще, посовещались между собой и ушли.
Цацырин взобрался на потухшее горно.
– Врут! Все отлично знали! – говорил он. – И вот дождались! Вот цена нашей жизни! Все равно где: там ли, в Маньчжурии, здесь ли, на заводе! Из слов жены директора мы поняли: нас убивать можно. Еще миллион пошлют на убой. Товарищи, будем, что ли, продолжать работу? Вон кран стоит… А вон Кудинов… Нас еще много, пусть давит!
– Братцы! – воскликнул Кудинов.
– Не о тебе, Кудинов, речь! Товарищи, нужно готовить политическую стачку! Общую политическую стачку города! Поднимем всех!
Он чувствовал себя точно в огне. Вот оно, подошло, наступило! На днях он узнал: в Баку началась стачка! Грандиозная всеобщая стачка! Руководит ею молодой революционер – Коба, глава Кавказского союзного комитета РСДРП, порвавшего с меньшевиками. Известие обожгло Цацырина, подхватило, понесло на крыльях тревоги и радости. И вот сейчас эта жестокая в своей тупой предопределенности смерть Евстратова! Будет с нас таких смертей!
Цех был битком набит людьми – котельщики, инструментальщики, даже корабельщики Коссюры и Красули. Цацырин повернулся к ним, вскинул правую руку – и сам не узнал своего зазвеневшего голоса.
– Товарищи, – выработаем требования, заставим заводчиков признать нас за людей! Начался великий бой, – вот уже скоро три недели, как рабочие Баку, предъявив экономические и политические требования, прекратили работу. Бастуют целые районы, целые заводские поселки, русские, армяне, грузины, персы, без различия пола, возраста, национальности! Пятьдесят тысяч стачечников! Жизнь в городе замерла, остановились конки, не действуют телефон и телеграф, газеты не выходят. Среди наших врагов паника! Пролетариат мстит за бессмысленную войну с Японией, за гнет и бесправие. Товарищи, бакинцы указывают нам путь. Поднимем всех на политическую стачку!
… Вечером на квартире у Варвары собрались представители цехов. Входили молча, молча здоровались друг с другом, садились.
Никогда, кажется, не были так серьезны и сосредоточенны посетители этой комнаты. В самом деле, великая на всех ответственность.
Когда сошлись все, Дашенька сказала:
– Товарищи, приступим к выработке наших требований!
10Евстратовы снимали комнату в Прогонном переулке. Там и лежал котельщик, недавно сильный и ладный, а теперь несуразно огромный, раздавленный.
Жена его и Феня Добрынина суетились вокруг тела.
Наталья принесла белье, потому что у Евстратова не было чистой пары…
Она вошла, обняла без слов вдову, и обе женщины долго стояли так.
– Вот, Дуня, – сказала наконец Наталья, – дождались мы с тобой горя.
Она села на стул. В комнате было торжественно и тихо, как всегда бывает там, куда пришло большое несчастье.
– Теплой водой надо.
– Не обмыть, – возразила Евстратова. – Раздеть невозможно.
– Тогда обмой лицо, руки, ноги.
– От лица ничего не осталось.
– Сядь или приляг, – сказала Наталья, – мы с Феней все сделаем сами.
Она приподняла полотенце, покрывавшее лицо покойника, и увидела, что действительно ничего нет: ни лица, ни головы – лепешка.
«Жизнь человеческая!» – подумала Наталья.
– Как теперь жить? – тонким, надорванным голосом спросила Евстратова.
Она сидела у печки на табуретке, вытирая лицо концом головного платка; два ее мальчика стояли тут же.
– Белье-то не налезет… Ведь он теперь каков…
– На спине разрежем. Ты прошенье подай на завод о пенсии.
В прихожей послышался шум, точно шлепали руками по полу.
– Поди открой, – сказала Евстратова сыну. – Кто там еще?
В комнату, переставляя тело на руках, вполз клепальщик Быков. В прошлом году, когда он работал гидравлической клепалкой, у электрического крана лопнула подъемная цепь и судовой котел весом в пятьсот пудов сорвался с большой высоты. Быкова отбросило в двухсаженный колодец. Оттуда его вытащили изувеченным.
– Пришел поклониться! – сказал он простуженным голосом, снял шапку и бросил на пол. – Укокошили Евстратова! Каюк! А я вот живу! А на кой черт?.. Эх!..
Он сидел на своих культяпках посреди комнаты, с большой лохматой головой, с выпяченной грудью.
– Курить есть?
– Посмотри там, – велела Евстратова сыну.
На окне, на газетном листе, была рассыпана махорка. Мальчик взял щепоть, оторвал клок бумаги, подал калеке.
– Да, вот так и живем, – сказала Наталья.
Она осмотрела комнату. Обои у потолка отстали, особенно возле печи, потолок был черен. «Лучше белить комнату, чем обоями оклеивать», – подумала она.
– Если что будет нужно, зайди ко мне, – сказала она Евстратовой.
Дома у себя Наталья застала Варвару.
В Варварину комнату пришли совещаться представители от восемнадцати мастерских – восемнадцать человек.
Варвара сказала им;
– Располагайтесь, я с девчонкой переночую у Малининых.
Поставила самовар, положила на шкафик два пеклеванных хлеба и ситный.
Впервые после смерти Парамонова в комнате собралось так много людей. А ведь и он тоже мог бы быть здесь! И на могиле его она уже не была давно – не успевает.
Сейчас у Малининых Варвара прибирала девочку.
– Чаю, что ли, выпить, – вздохнула Наталья, – на душе до того муторно и неспокойно…
Варвара сказала:
– Забастовка, наверное, будет… Машарин с корабельной – и тот говорит: «Видать, пришла пора!»
– Да, видать, пришла, – тихо проговорила Наталья. – Ох, только страшны эти забастовки!
Она насыпала углей в самовар и тоненько щепала лучину.
Захлопали внизу двери, заскрипели лестницы, звуки тяжелых шагов и голоса наполнили коридоры.
Уже все знали о несчастье и о том, что будет забастовка. Уже многие знали о всеобщей стачке в Баку. По-разному звучали голоса в коридорах: одни – довольно, другие – гневно, третьи – озабоченно.
«Надо! Если покоришься – смерть! – подумала Наталья. – Катю вот до сих пор крепко держит царская тюрьма…»
Она покрыла стол суровой скатертью, заварила чай.
– Вы еще не спите, слышу разговор… – Полина вошла в комнату, в белом пуховом платке, в синей аккуратной блузочке. – Не знаю, где мой Сергей болтается.
Она теперь частенько заглядывала к Малининым, всегда в чистенькой блузочке, и не догадаешься, что жена мастерового; умеет за собой ходить, ничего не скажешь – и черную работу делает, а все чистенькая…
Зайдет, веселенькая, прибранная, а глаза тревожно обегают комнату: высматривает, дома ли Маша. Мужа нет, и Маши нет. И так часто. Оба они вместе, что ли? И сразу вся как-то потускнеет.
«Вот еще не было несчастья», – думает Наталья.
– Не знаю, где мой Сергей болтается, – повторила Полина.
Наталья налила всем. Полина сидела над своей кружкой, подперев ладонями лицо.
– А что у вас в чайной? Торгуете?
– У нас дело идет: на днях взяли еще судомойку. Здоровущая, вся так и прет наружу.
– Да, есть здоровые, – сказала Полина, – а я вот не люблю толстых. Толщина – это не настоящая красота, это только видимость.
– За нашей заставой любят толстых, – заметила Наталья, – должно быть, потому, что толстых у нас мало.
– Ну уж эта ваша застава, Наталья Кузьминишна!
Наталья обиделась:
– Конечно, застава не город. Но заставу надо понимать. Я здешняя, заставская. Я здесь все знаю. Когда-то здесь был маленький поганенький заводик, а дело все же делалось. Вы там у себя на Мойке лифчики шьете, а мы броненосцы кроили! Отец мой своими руками строил «Кремль». Когда «Кремль» спустили и оснастили, все мы бегали на Неву смотреть на него. Мне было тогда пять лет, меня сестра таскала с собой. А там, где теперь по правую сторону тракта мастерские, там было болото, а на болоте шелковая фабрика Брандта. На болоте завод строили! Чего только не построят рабочие руки! А молодцы были! Уже и тогда не позволяли наступать себе на ноги. Помню, устроили бунт. Весь завод сразу. Вышли на тракт и давай бунтовать. Проезду никому, песни, крик, гам: «Давай получку!» Получку тогда задержали! Прибыла полиция. Начальник полиции все твердил: «Убедительно вас прошу, господа мастеровые… убедительно вас прошу, господа мастеровые… не бунтовать и разойтись…» А ему кричат: «Получку давай!» Хотели уж контору громить, да артельщики появились с деньгами. Орлы уже и тогда были у нас за заставой. А ты говоришь: «ваша застава». Наша застава – первая рабочая в Питере застава, – вот что, если хочешь!
– А полиция их не побила в тот раз? – спросила Полина.
– Не побила, матушка… Помню, отец пришел и спрашивает: «Ну как, мать, был у нас бунт или не был?» – «Ну как же, говорит, был!» – «Нет, не был… Господин начальник полиции доложил, и в „Петербургском листке“ о том прописано, что беспорядков не было. Шум, дескать, был, а беспорядков никаких… Дескать, была только маленькая задержка в выдаче жалованья рабочим, а когда им объявили, что жалованье будет выдано через неделю, то они прокричали „ура“ и стали расходиться с веселыми лицами».
А вот, помню, как-то в апреле был настоящий бунт. Погода была холодная, снежок с дождем сечет да сечет… Стоим мы с матерью у проходных ворот, и другие бабы стоят. Давно время выходить мастеровым с завода, а никто не выходит. А потом как началось… Стены крушили, – честное слово, не жалели! Машины выворачивали, под конец к конторе повалили. Палки, камни, болты – все полетело в окна. Бухгалтеру, который всех обсчитывал, три зуба выбили. На колени стал, стерва, просил! Вот какие были дела. А то работал у нас братец мой Яков Хвостов, первейший слесарь. Горячий, непокорный человек. Тогда начальником над сборочными мастерскими был Анвельт. Подлец невиданный. Готов был разорвать каждого. И всегда по улицам ходил с собакой. Никогда никакой просьбы не уважал. Шел он как-то по набережной, а Яков и еще один мастеровой, Новицкий, остановились перед ним: «Дозвольте Новицкому день прогулять, у него жена заболела». Анвельт отказал, да с поношением, с руганью, с мерзостью. Ребята схватили его за шиворот, он пальнул из пистолета в Новицкого, ранил в шею, а в брата не успел. Брат сбросил его в Неву. Собака разрывается от лая, бегут городовые, а Якова уже и след простыл. Анвельта вытащили, жаль – не утонул. Рабочий у нас крепко стоял за свою рабочую честь. Ты бы гордиться должна, Полина, что пришла за заставу, а ты все как-то так, на нас словно сквозь мутное стекло смотришь.
– А что тут сладкого?
– Да, сладкого в самом деле немного. Да и не об том речь… – Она задумалась. – Вон опять семья без отца осталась. Одной бабе прокормить трех да присмотреть…
– Пособие дадут!
– Ну уж насчет пособия! – сказала Наталья. – Семенову-то, помнишь, Варвара, кочергой глаз выжгли. Пришел в цех Казанский и потребовал, чтобы Семенов встал там, где стоять нельзя. Ни один понимающий человек не станет там, куда указал ему главный инженер. А стать надо – приказано! И через полчаса выжгли человеку глаз. Пособия дали пять рублей. Пять рублей за глаз! Глаз-то, поди, для человека все! А Тараске за увечье обещали вечное место. Да и не ему одному, многих блазнили этим вечным местом.
– Это что за вечное место? – спросила Полина.
– Скажем, оттяпает человеку руку или ногу, его призовут потом в контору и говорят: «Не подавай ни жалобы, ни прошения. Предоставляется тебе право вечно работать на заводе. Место сам выбирай себе по силам». Но при этом требуют записки, законно заверенной, что никогда никаких претензий тот человек не будет иметь за свое увечье к заводу. Тараску поставили на какую-то работу. Через неделю пришел он к проходной, а его не пускают. «Почему?» Федотов ему вместо ответа по шее. Вот тебе и вечное место. Побежал он к адвокату Беренштаму, тот говорит: «Что же вы сделали? В записке, которую вы дали, разве оговорено ваше право вечно служить на заводе? Там только сказано, что вы никаких претензий не будете иметь к заводу». Спился Тараска и теперь стоит у Лавры с протянутой рукой. А ведь мастеровой был!
– Беренштам – хороший человек, – сказала Варвара. – Я была у него. Ничего с меня за совет не взял.
Полина стала пить чай. От булки, которую подсунула ей Наталья, отказалась. Прислушивалась – не раздадутся ли шаги мужа в коридоре. Выпила чай и ушла к себе.
Комната Цацыриных была поменьше малининской. В ней стоял комодик, накрытый кружевной скатеркой, над ним висело поясное зеркало; на стене три картинки, которые захватила Полина, уходя из дому.
Приготовила ко сну постель, но спать не легла.
Сергей не приходил. И чем больше она ждала, тем больше накалялась.
«Значит, не любит и обманул, – говорила она себе. – Все эта рыжая! Как увидит ее, так даже в лице меняется. Давеча в воскресенье шли. Идет рядом хмурый, и говорит не говорит, и смотрит не смотрит. Сказала ему: что ж ты со мной пошел? Если тебе со мной скучно, сам бы шел. И вдруг вдалеке увидел рыжую. Идет Малинина в жакетке, под мышкой пакетик. Точно вином напоили человека: сразу заулыбался, заговорил; то умирал, а то ожил. Разве можно жену в таком деле обмануть? Какая же эта Машка стерва: видит, что я иду с мужем, а глаза на него пялит».
В сердце было так тесно, что невозможно было дышать, и Полина дышала ртом, а сердце колотилось, колотилось, и молодой женщине казалось, что нет ей другой судьбы, как только помереть.
«Я ему прямо скажу: будет – и все! Если б я старуха была или урод какой, – а то, господи боже мой, рыжей прельщается!»
Полина села на стул рядом с постелью, голову положила на подушку и дремала, продрогнув в одном своем платке.
Цацырин пришел в четыре утра. Пришел бодрый, веселый, шумно дыша, шумно передвинул стул, заглянул в кастрюльку: картошка! Холодная! Ладно, пусть холодная!
– Завтра, Полина, предъявим зверю Ваулину требования, и, если не уступит, – забастовка! Все заставы нас поддержат.
Полина оправила волосы, подтянула платок на плечах.
– Очень, очень большое начинается… Такое большое, что, может, охватит всю Россию… А ты что, Полюшко, скучная сидишь?
– Не трогай меня, – сказала Полина, когда он взял ее за плечи.
– Ну что ты, Полюшко? – Он увидел похудевшее, измученное лицо жены, и ему стало жаль ее.
Сел за стол и принялся разрезать картошку на тонкие ломтики.
– Пошла я за тебя, начала Полина, вставая и взбивая подушки. – Мать остерегала, а я на мать плюнула. Тебе поверила. А теперь что? Идти к ней и на коленки перед ней пасть?
– Зачем же?
– Как зачем? А что мне терпеть, как ты на рыжую разгораешься? Убить ее надо, подлюгу!
– Полина!..
Полина выпрямилась, платок соскользнул с ее плеч.
– Я ей жизни не оставлю, все равно. Я уж так решила, и ты меня не остановишь.
Она говорила медленно, каждое слово, точно камень, бросала. Цацырин перестал есть картошку и смотрел на нее. Жалость его прошла, ему хотелось схватить эту тоненькую женщину и ударить ее наотмашь кулаком. Страшное желание, темное чувство. Оно обожгло Цацырина с такой силой, что он даже привстал.
Полина поняла его, но не испугалась.
– Бить за нее хочешь? – прошептала она, делая шаг к нему. – Ну… бей!
Цацырин опомнился и вздохнул всей грудью.
Полина заговорила спокойнее:
– У тебя у самого голова не на месте, а она еще каждый день подбивает тебя на всякую пакость. Пришел ты и радуешься. Чему радуешься? Забастовщик, да еще представитель! Что завтра есть будем?
– Не могу я иначе, Поля!
– А я могу? – крикнула она. – О ком ты думаешь? Почему у тебя перед твоими мастеровыми душа, как ты говоришь, имеет совесть, а почему она не имеет совести передо мной?
– Поля! Опять ты о том же!
– Никогда не перестану! Ты думаешь, я дурочка, ничего не понимаю? Все понимаю. Зачем ты на рожон прешь? Что тебе царь плохого сделал или чем тебя Ваулин обидел? Работаешь – он тебе платит. Мало платит – так сделай так, чтоб платил больше. Вон Пикунов…
– Полина!
– Что «Полина»? Двадцать годов я уже Полина. Вскочил, думаешь, испугалась тебя? Да, Пикунов, которого ты все время не знай какими словами ругаешь… А чем он плох? О жене думает. Смотри, как одета, обута, в какой квартире живет. Он о жене думает, о чем перед богом обещался, а ты об ком думаешь? О мастеровом? Что ты – фабричный инспектор или министр? Пусть сами о себе мастеровые думают. Или ты о рыжей думаешь? Да, о рыжей, о Машке! Как бы ей порадеть! Рыжая стерва! Притворяется добренькой, а у самой глаза как у змеи, даром что синие. Ненавижу!
