Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 117 страниц)

– Отчего у нас чума появилась среди скота? – тихо спросил Леонтий.

Вопрос был неожидан. В комнате стало тихо. Миронов выпустил огромную струю дыма и смотрел, как она, колеблясь и расплываясь, потянулась к окну.

– Это почему же ты, Леонтий Юстинович, заинтересовался чумой? – чуть усмехнувшись, спросил Занадворов.

– Каждый, ваше высокородие, боится за свою скотину.

– А ты не бойся. Сказки все это. Прощенья прошу, господа… Настоятельно рекомендую не нарушать спокойствия. Во избежание, как говорится, всяких… и прочее.

Он вышел на крыльцо. Марья думала, что он вышел посмотреть, как молодежь танцует, но через несколько минут загремела бричка. Не садясь, стоя в ней, уносился в темную ночь Занадворов.

– Вот она наша власть, Зотик Яковлевич, – сказал Алексей Иванович. – Делиться нужно! А я взяток давать не буду и от намерений своих не откажусь.

– Действуйте, действуйте. Ваш девиз – «деятельный человек». Вот и действуйте.

Уже под утро пьяный Аносов стал похваляться своей удачей: недавно купил женьшень, старый, сильный корень. За пустяки купил, продал несведущий человек, не знавший настоящей цены корня.

– Покажи! – пристал Зимников.

– А это зачем «покажи» – покупать, что ли, будешь? – Но Аносову самому хотелось показать, и он принес корень.

Корень лежал в ящике, широко разбросав толстые и тонкие свои отростки, и представлялся сутулым человечком.

Корень был стар и действительно ценен.

– Три тысячи возьму! Эх вы, со своими кабанами.

Взглянул на Леонтия и подмигнул ему. Леонтий задумался.

– Давно он у тебя?

– За неделю перед свадьбой притащил манза.

– Ну, манза в женьшене понимает, – заметил Леонтий, – а ты сказал: продал несведущий человек.

Над сопками разгоралась утренняя заря. Суйфун черной полосой повернулся между берегами. Вспомнилась тайга, манза, убитый пулей в затылок. Вот за каким кабанчиком охотился Аносов!

Прошелся по двору, заглянул в окошко, окликнул:

– Еремей Савельевич, выдь на минуту, тут ветерок, хорошо!

Аносов вышел.

– Тут и в самом деле ветерок, – сказал он, расстегивая ворот рубахи навстречу ветру.

– Еремей… ведь это ты застрелил того манзу!

– Какого манзу?

– Это ты застрелил, там, за Ушогоу, где мы тебя повстречали!

Аносов вздохнул, еще ниже расстегнул ворот и заговорил поучительно:

– Что это ты, Леонтий, как бы не в себе? Лишнего хватил? Что ты ко мне с такими разговорами… увидел меня в тайге и сразу с допросом! А что такого? Во всяком случае, манза есть манза… ходит по нашей земле, а все в Маньчжурию тащит.

– Значит, ты! – уверенно сказал Леонтий.

Аносов засмеялся:

– Пьян ты, Леонтий Юстинович, иди кваску хлебни.

Он потоптался, посмотрел вокруг себя, на широкую алую полосу зари и пошел в комнату.

22

Зимой к Леонтию приехали старый Цянь и его сын. Приехали на нартах, гнали собак, и теперь собаки лежали на снегу, высунув языки.

– Капитана Леонтий дома? – спросили китайцы Глашу, встретившую их во дворе. – Большая беда, шибко большая беда.

Две недели назад около деревни обнаружили тигриные следы. Обеспокоились: тигр прошел не мимо деревни по своим делам, а кружил вокруг нее. На следующую ночь разломал хлев и унес быка. Охотники решили устроить с вечера засаду. Однако тигр не ждал вечера, он днем вошел во двор Цяня, где в это время была его сноха. Работящая, веселая тазка, серебряные серьги в ушах, звонкие монеты на подоле. Муж ее Цзюнь услышал вопль, выскочил из фанзы и увидел на снегу тигриные следы и кровь. Должно быть, схватил за живот и потащил… Сбежалась вся деревня, дошли по следам до осыпей и там, в яме за большим камнем, увидели лужицу крови и волосы. Всю съел, а волосы не съел; втоптал в землю.

Цянь рассказывал тихим голосом, и старые глаза его тускло блестели от слез.

– Очень была веселая молодая женщина! Охотники думают, что это сам великий Ван пришел. Плохо, все боятся. Очень большие следы, такого тигра никогда не видали; может быть, в самом деле пришел великий Ван; зачем простому тигру есть женщину, разве мало в тайге коз и кабанов? Пришли к тебе, Леонтий, – как ты думаешь, Ван или не Ван?

– Если тигр попробовал человеческого мяса, он всю деревню перетаскает…

– Значит, Ван, – безнадежно сказал Цянь.

Позвали Хлебникова, Бармина, пришел Аносов.

Снова Цянь рассказывал про несчастье, постигшее его семью.

– Пожалуй, я пойду добывать этого великого Вана, – сказал Леонтий. – Надо же помочь людям, соседи ведь!

– Манза русскому не сосед! – заметил Аносов. – Если пойдешь на такого тигра – дурак будешь. Девку манзовскую сожрал, пусть манзы с ним и расправляются. Что же ты, Цянь, идешь к русским, ваших же китайцев здесь видимо-невидимо. У Су Пу-тина были?

– Су Пу-тин говорит: «Что я могу сделать? Надо молиться!»

– Молиться! – захохотал Аносов. – Много ты у тигра вымолишь… Ишь как манза манзе помогает в беде! А русский уж готов – «иду», говорит!

– Пойду, – сказал Леонтий. – Пришли ко мне за помощью – я не откажу…

– Твое дело, – вздохнул Аносов, – но, если пойдешь, дам тебе совет: начини патроны стрихнином. Я, когда иду в тайгу, всегда так делаю.

– Спасибо, Еремей Савельевич, за совет, но в своем деле я не употребляю стрихнина.

– И я пойду, – решил Хлебников.

По Старой Манзовке разнеслась новая весть: тигр унес десятилетнего сына Фу Нью-дина. Мальчик присел около порога фанзы, отец стоял рядом тигр прыгнул с крыши и подхватил ребенка.

Теперь все окончательно уверились, что в деревню приходит великий Ван, а с ним борьба невозможна.

Русский приехал, Леонтий!

В фанзу к Цяню собрались все охотники, рассказывали, как выглядит тигр, какие у него повадки, длина прыжка. Большой, как маньчжурская корова!

В течение нескольких дней Леонтий и Хлебников ходили на лыжах по окрестностям, неутомимо искали тигриные следы; следы попадались, но старые.

Это был четвертый вечер, когда они, обходя засыпанный снегом колодник, поднялись на вершину сопки. Дул ветер, сметая снег. Отсюда далеко было видно по долине реки.

Охотники заскользили вниз по склону в полусотне шагов друг от друга. Леонтий первым вышел к большой скале, откуда выбивался ключ, – круглая купель прозрачной воды лежала среди снегов. У ключа Леонтий увидел два свежих кабаньих следа. Кабаны по руслу ключа пошли к Даубихэ.

Ясные, отчетливые следы сильных, тяжелых животных. Леонтий решил пройти мимо кленовой рощи и пересечь кабанам дорогу в полуверсте от реки.

Он миновал рощу, спустился в падь, притаился и тут же увидел двух кабанов. Они вышли из рощи, заходящее солнце осветило их багровыми лучами, отчего, буро-черные, они казались еще тяжелее. Они шли, опустив на коротких широких шеях головы, и при виде этого мерного и спокойного шага трудно было предположить, на какую яростную стремительность они были способны.

Леонтий подпустил кабанов на сто шагов и двумя выстрелами убил обоих.

Когда показался Хлебников, Леонтий уже успел выпотрошить их. Вдвоем они пригнули кабанам к груди передние лапы, вставили между задних распорки, придавили туши колодником и старательно загребли снегом.

Солнце село, сизые сумерки быстро сменяли сияние неба и снегов.

Охотники вернулись в деревню, а утром отправились за добычей. На полпути выпрягли коней из розвальней, и Хлебников верхом поехал к кабанам напрямик, а Леонтий решил обойти сопку.

Склон ее порос дубняком, выше – лиственницей и кедром. Леонтий выбрался на небольшую елань и на той стороне, в редколесье, заметил четырех изюбрих.

Они кормились, выгребая из-под снега желуди. Леонтий присел в кустах и стал соображать, как бы взять всех четырех. На изюбров хорошо охотиться вдвоем: один охотник в засаде, второй гонит на него животных.

Но все было тихо, никто не пугал изюбрих, и они спокойно улеглись отдыхать.

Шагов триста до животных! Леонтий прицепился в переднюю и первым же выстрелом убил наповал.

Покатилось эхо. Отраженное скалами, оно гремело повсюду и мешало изюбрихам определить местонахождение врага. Высоко прыгая из снега, они бросились прямо на Леонтия.

Он выжидал их в своей засаде и в каждую послал по пуле – и по второй на всякий случай. Все три изюбрихи упали одна около другой.

Снял куртку, выпотрошил животных, обложил дубовыми ветвями, загреб снегом. Мяса теперь будет не только для семьи, но и для продажи.

Окончив работу, сел поджидать Хлебникова, который, по заведенному обычаю, должен был прийти на выстрелы.

И Хлебников появился. Леонтий увидел в чаще его желто-серую нерпичью куртку и тихонько свистнул.

Решили изюбрих и кабанов отвезти к балагану, в глухой распадок по ту сторону сопки, переночевать там, а рано утром приняться за перевозку добычи в деревню.

Кабанам вставили в пасти деревянные чекушки, в чекушки вдели веревки и поволокли туши на постромках. Изюбрих цепляли под лопатки.

На это ушел весь день. Балаган был теплый, коня устроили за ним под навесом. Сварили рисовую похлебку, зажарили по куску кабанины.

Орион висел на южном склоне неба, тишина охватывала тайгу и, казалось, всю землю. Зеленые и голубые искры вспыхивали на снегу, а самый гребень распадка пылал зеленым пламенем.

Говорили с Хлебниковым о манзах и тазах, об Аносове и Алексее Ивановиче.

– Вот манзы и тазы. Если в это дело не вмешаться, Хлебников, одни люди начисто съедят других, даром что не тигры. Русский человек всегда любит помочь.

– Аносов-то не очень любит…

– Ну, Аносов! Аносов – торгаш, ему дорога мошна.

Говорили об оленьем заповеднике, о том, сколько пустить туда на первых порах самцов и самок.

Ночью налетел ветер и громко шумел в тополях, Леонтию чудилось сквозь сон, будто кто-то ходит по крыше балагана, топчется у двери. Он просыпался, прислушивался, но конь стоял спокойно, и Леонтии снова засыпал.

Утром, выйдя из балагана, он увидел следы тигра. Тигр действительно топтался у двери и, должно быть, обнюхивал винтовки, которые всегда оставлялись снаружи, потому что, запотевая в тепле, требовали немедленной чистки.

Первая мысль была о коне. Леонтий бросился за балаган. Конь спокойно жевал сено. Приученный таскать убитых медведей, он не испугался тигра.

А тигр… да не один – четыре! Тигры могли войти в балаган и не вошли, могли поживиться конем и кабаниной и не поживились. Эге, тигриная свадьба! Самка и с ней три самца!

– Нюхали винтовки, – сказал Леонтий. – Плохой для них запах.

После стрельбы по изюбрихам у Леонтия осталось три пули. Хлебников отвезет в деревню кабанов, вернется к вечеру за изюбрихами и привезет новый десяток патронов, Леонтий тем временем походит с малокалиберным винчестером, посмотрит, последит…

– Только смотри, если повстречаешь тигров, не вздумай стрелять. Дай слово, что не будешь!

– Не буду, не беспокойся. Скажи Цяню: четверых встретили.

Хлебников уехал.

Леонтий обошел балаган. С задней стороны снег на склоне распадка был взрыт: отсюда тигры прыгали на крышу. Леонтий тоже взобрался на крышу… Ого, свернули трубу от камелька!

Два тигра обошли коня слева, третий и четвертый прошли между конем и кабаньими тушами, у родника следы соединились, и дальше четыре зверя пошли в один след.

Через полверсты вышли в долину, снег которой был взрыхлен стадом кабанов, и отправились за стадом.

Река подходила то к одной стороне долины, то к другой; кабаны пересекали ее, за ними – тигры, сзади всех человек.

Азарт охотника увлекал Леонтия все дальше. Кабаны свернули в кедровник. Они то рассыпались в стороны, то собирались на одну тропу. Но, несмотря на соблазнительный корм, стремились вперед.

Тигры шли за табуном осторожно: они не любят иметь дело ни с секачами, ни с матками, они нападают тогда, когда стадо кормится, когда поросята отбегают в сторону, когда матки сами увлечены едой.

Для охоты Леонтий был слабо вооружен: три пули и пятнадцать зарядов малокалиберки!

На ходу закусил копченым мясом. Время далеко за полдень, воздух стал терять ясность, – по-видимому, собирался снег. Пора назад!

Решил дойти до излучины реки – где по левому берегу начинался кедровый лес и где кабаны должны были наконец остановиться на кормежку – и вернуться назад.

Кабаны действительно остановились. Всюду валялись шишки, маслянистые сладкие орехи!

В то время когда три тигра приблизились к стаду и залегли, выбирая поросят, четвертый подошел с противоположной стороны. Там кормился старый огромный секач, и, как ни тихо шел тигр и как ни помогала ему природа скрадывать себя, старик почуял врага.

Расставив передние ноги и подняв голову, он смотрел туда, где притаился тигр!. В это время три тигра ворвались в стадо, каждый схватил свою добычу… Точно горный обвал, пронеслось стадо по кедровнику.

Вероятно, столь быстрое исчезновение стада не входило в планы четвертого тигра, он медленно поднялся во весь рост.

Минуту тигр и секач стояли друг против друга. Тигр, поддавшись голосу благоразумия, уже хотел скрыться в чащу, но тут секач сделал по направлению к нему несколько шагов. Тигр присел. Секач не испугался его позы, взрыл снег, подняв за собой целые клубы снежной пыли, и снова сделал несколько шагов.

Он стоял напружившись, пар валил из его пасти, запах доносился до ноздрей тигра. Зверь осторожно привстал, на полусогнутых лапах прошел мимо кустов и снова присел. Теперь секач был на расстоянии прыжка. Хорошо было прыгнуть сбоку, и тигр прополз несколько в сторону, но секач немедленно повернулся туда же.

Тогда тигр прыгнул… Он рассчитал сесть врагу на спину, но секач поймал его в воздухе на клыки, и силой своего собственного движения и тяжести тигр распорол о клыки грудную клетку и живот. Ошеломленный, он припал на снег, и в ту же секунду секач перевернул его, погрузил в брюхо клыки, вывалил внутренности и принялся топтать.

Пар поднимался от крови, внутренностей, от секача, не прекращавшего своей бешеной работы. Снег был протоптан до земли, и на твердой мерзлой земле секач продолжал уничтожать остатки противника. Все было растоптано, втоптано, уничтожено.

Кабан постоял на потеплевшей земле, потянул носом и медленно пошел сквозь чащу.

Леонтий, свидетель поединка, выскользнул из-за ствола кедра. От тигра действительно ничего не осталось: грязные лохмотья шкуры!

Когда Леонтий вышел из кедровника и пересек по льду реку, солнце низко стояло над западными отрогами, неяркое, красное среди мутно-белесого небесного пространства и белых просторов земли. Над берегом поднимались скалы, из-под них бежал ключ. Леонтий подумал было напиться, но, взглянув на скалы, увидел на уступе три морды, не сводившие с него глаз. Тигры!

Если он пойдет дальше, они могут последовать за ним и напасть в ночной темноте… Поднял винтовку, прицелился среднему – самке – между глаз. Совсем негромко, как-то сухо щелкнул выстрел, самка опустила голову на лапы.

Самцы сорвались со скал и кинулись на Леонтия.

Одного Леонтий застрелил на первом же прыжке. Тигр перевернулся, схватился лапами за черную березу и стал рвать ее когтями и зубами. Второму Леонтий попал в нос, зверь побежал мелким тряским бегом и скрылся за бугром.

Первому, который растянулся около березы, Леонтий еще трижды выстрелил из малокалиберного в черепную коробку, потом раскрыл зверю пасть, осмотрел клыки и невольно изумился их силе. Этими зубами тигр давил, как орехи, головы кабанов и волков.

Солнце скрылось, сумерки стали скрадывать снежные сопки. Леонтий снял рюкзак, спальный мешок и полез на прилавок за самкой. Стащил ее вниз, снял шкуру, закопал в снег, тушу тоже забросал снегом и решил, пока не стемнело, пойти за подранком. Он был убежден, что тигр далеко не ушел, подыхает или уже подох где-нибудь за соседними буграми.

Однако кровавый след вел его с увала на увал. Леонтий пробежал с версту. Сумерки сменились ночью. Пошел мелкий снег, луна висела над тайгой в мутной пелене. Пора возвращаться. Завтра с Хлебниковым они придут и возьмут шкуру… Душу наполняло торжество. Бой был серьезен, и Леонтий выиграл его. Вернется домой и расскажет Аносову, как он одолел тигров без стрихнина… И старик Цянь будет счастлив… А который же из четырех – его Ван?

Шел обратно широким шагом, неяркая луна делала все зыбким и неверным. Вот уже те скалы над берегом, где лежали тигры, и вон та черная береза… И вдруг он заметил, что тигр, убитый под березой, не валяется брюхом вверх, как час назад, а прижался к снегу и лежит головой навстречу к нему, Леонтию.

Расстояние три сажени. В ночных сумерках точно не прицелишься. Чтобы не перекинуть пулю, Леонтий взял под голову, выстрелил, и в ту же секунду тигр с ревом прыгнул на него. Когтями зверь терзал его бедра и бобриковую тужурку… Леонтий схватил тигра за горло, всадил в бок нож. Тигр отскочил, повалился, встал, стоял задом к охотнику с ножом в боку. Разъяренный борьбой, плохо соображая, что с ним, Леонтий изо всех сил ударил тигра ногой, – тот огрызнулся и поплелся к реке.

Кровь заливала глаза Леонтия, он добрел до своих мешков, перевязал голову и руку, подобрал ружья…

С каждой минутой становилось все холоднее и все труднее идти. Разложил огонь, чтобы согреться и отдохнуть. К голове нельзя было притронуться, мысли путались. Хотелось лечь. Подул ветер, снег усилился, руки не слушались, ветер со снегом потушил огонь. Не сидеть же около потухшего костра! Лыжи во время борьбы с тигром оборвались, и теперь он брел по глубокому снегу в унтах.

Все было мутно, Леонтий не различал ничего. Натыкался на деревья, на колодины, но, не видя ничего, ногами все время щупал кабанью тропу, по которой утром прошло стадо. Так он добрался до распадка, где стоял балаган. Ветер продувал насквозь, было нестерпимо холодно. Леонтий громко стучал зубами, но от сознания, что балаган близко, сил прибавилось.

Через полчаса Леонтий развел в камельке балагана огонь. Прокушенная рука, завернутая в шарф, онемела. Стал растирать ее. Правая нога разорвана когтями, обуток, налитый кровью, замерз, – разрезал его и снял.

Снова перевязался, поставил чайник. Но когда лег на пары, встать к закипевшему чайнику не хватило сил.

Утром шумел ветер и валил снег. Хлебников не приехал, должно быть из-за тайфуна.

Леонтий то впадал в забытье, то приходил в себя. В печи догорало последнее полено. Углем начертил на стене схему путы к тому месту, где зарыл в снег шкуру тигрицы и где поблизости от нее должны были лежать два убитых самца.

Ночь наступила и минула. Тряс озноб, и в иные минуты необычайно странным казалось, что вот он проделал сюда из Сибири такой длинный путь, столько здесь хотел сделать, а всему конец. Два тигра, раненные им, подыхают под деревьями, а он – в балагане.

Хлебников приехал днем. Первое, что он увидел, – окровавленный винчестер. Распахнул дверь в балаган и со страхом крикнул:

– Леонтий!

– Еще жив! – услышал он голос.

23

Аджентай снова перешел границу. Рано утром его лодки пристали к берегам Старой Манзовки. Опять он увидел обширные поля, зеленые сопки, добротные фанзы, опять увидел людей, озлоблявших его одной своей внешностью; всеми силами будут они скрывать от него меха, женьшень, панты, а он проигрался вдребезги. Кроме того, он всегда не любил китайских поселенцев в Уссурийском крае: если они покинули родину, значит, они были недовольны маньчжурами. Наконец, они совершили чудовищное преступление: пожаловались на него русским!

Совсем плохо встретили на этот раз Аджентая!

Часть крестьян бежала через поля в сопки, женщины прятались в хлевах, иные – в лесной чаще за фанзами.

Никто не встретил, даже Цянь!

Где этот подлый старик?

Аджентай вошел во двор Цяня, старик стоял у порога. Он поклонился, но не упал на колени.

Аджентай прошел в фанзу и сел на каны. То, что люди разбежались, привело его в бешенство. Он спросил Цяня:

– Куда все убежали? Чтобы не дать мне моего? А это ты жаловался на меня русским? Ты пожаловался, а я вот перед тобой!

Он пошел по фанзам. Обыскал всё. Пыль заполняла помещения, потому что солдаты поднимались на крышу и разворачивали ее. В тайгу убежало сорок человек!

За этих сорок человек Цяня били долго и мучительно. Еще никогда в жизни не били его так. Старик лежал на земле окровавленный, со вздувшимися ногами, в забытьи. Открывая глаза, он видел начальника маньчжурского знамени, пересчитывавшего награбленные богатства, курившего трубку, разговаривавшего с солдатами.

Время шло. Цянь попросил воды; ему не дали, никто не обращал на него внимания. А он чувствовал себя так, точно был не измученным, избитым стариком, а судьей всех.

– Вот приедет русский охотник Леонтий, – говорил он, – и вы увидите, что он с вами сделает! Ты, маньчжур Аджентай, гвардеец богдыхана, увидишь, что он с тобой сделает! Он стреляет так, что от него не ушел еще ни один кабан, ни один медведь, ни один тигр…

Голос старика хрипел. Аджентай наклонился к нему, рассмотрел страшный блеск зрачков и решил, что старик обезумел.

Сейчас же он приказал перенести свои вещи в другую фанзу.

Страшное чувство ненависти и мести поднимало Цяня. Он даже не чувствовал боли. Что боль?

Су Пу-тин написал прошение, а где это прошение? Неужели сильнее всех Аджентай?

Но он не сильнее Цяня.

Цянь подполз к кадке с водой, припал к ней. Было тихо, темно: ночь. Он выполз во двор. Звезды светят. Облака то приходят, то уходят. Неподалеку развлекаются солдаты, отняв у крестьян жен.

Вокруг пояса Цянь обмотал веревку. На коленях добрался он до фанзы, где ночевал Аджентай. Тихо, темно. Звезды.

Приспособил веревку на косяке двери. В ту минуту, когда он надевал на шею петлю, он почувствовал невыразимое облегчение: теперь несчастье за несчастьем обрушатся на Аджентая и погубят его. Такова месть справедливости.