Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 117 страниц)

3

Батальон Свистунова двигался по горам. Но горы не были, как раньше, голы и безрадостны. Все чаще по склонам встречались дубовые и ивовые рощи, чисто прибранные человеком: бурелом и сухостой не загромождали почву, прошлогодняя листва отсутствовала, вокруг многих деревьев земля была вскопана, железные цепи обвивали иные вековые деревья. Маленькие кумирни из синего кирпича неожиданно открывались глазу на вершинах холмов, на перевале, у ручья или в тени древнего дуба.

Чаще всего внутри этих кумирен, по размеру напоминавших русские киоты, не было ничего, но иногда там лежали пестрые золотисто-радужные картинки с изображением пузатых веселых богов, стояли мисочки с приношениями, и в чашке можно было найти остатки жертвенных благовонных палочек.

В этих чистых приветливых рощах водились звери и птицы. Логунов находил у ручьев следы лисиц и барсуков. Маленькие сердитые бурундуки выбегали из нор, по опушкам гуляли огненные фазаны и скромные серые фазанки. Иволги, щеглы, сороки мелькали в ветвях, дятлы стучали на все лады.

Ни патронов, ни снарядов батальон не получил, и теперь батальон и батарея Неведомского двигались почти без обозов.

За день батарея уходила вперед, но на вечернем привале батальон всегда нагонял батарею.

Вечерними привалами Логунов пользовался для того, чтобы научить роту ходить в атаку широкой цепью, а каждого солдата – применяться к местности.

Ширинский, запретивший подобное, противоестественное для царской армии, обучение, был далек; Свистунов в конце концов уступил и сам заинтересовался; а солдаты, несмотря на усталость после дневного марша, занимались с охотой, отлично понимая выгоды нового построения и новой тактики.

Уже на третий день стрелки действовали самостоятельно, ловко штурмовали сопки и овладевали ими. На этих учениях они входили в азарт и могли бы заниматься сутками.

На одном из привалов, окончив занятия, Логунов пошел к Неведомскому. Капитан пожал ему руку, указал место в углу на неизменной бурке и продолжал писать в большой толстой тетради.

Из палатки Логунов видел пурпурное закатное солнце и две сосны на холме, облитые неярким светом. Сосны были высоки, по-настоящему прекрасны и более всего окружающего были родными.

– На нашу злосчастную войну я кладу много надежд, – сказал Неведомский. И как-то особенно прищурился.

– Не совсем понимаю, Федор Иванович.

– Есть такое отличное состояние, когда то, что было неясно, вдруг делается ясным; что вызывало недоумение, перестает удивлять; что требовало сложных объяснений, перестает требовать их. Если маленькая островная, но конституционная Япония разобьет могучую континентальную, но самодержавную Россию, то… то русское общество и народ должны понять, насколько неблагополучно в государстве, если так безнадежно, так бесталанно проигрывается война.

– А разве война проигрывается?

Неведомский спрятал тетрадь в чемодан, щелкнул замком, затянул ремни и прислушался к голосу Топорнина, который, подыгрывая себе на гитаре, пел под соснами казачью песню; батарейцы благоговейно стояли и сидели вокруг него.

– Война проигрывается, – сказал Неведомский таким тоном, что Логунов ощутил холодок в душе.

– Федор Иванович, с нашими солдатами нельзя проиграть войну.

Свидетель отдельных поражений, Логунов все же не допускал мысли о том, что война может быть проиграна.

– Нет, не может быть, – проговорил он, представляя себе свою роту, батальон, корпус, всю русскую армию, всех русских солдат, которые безропотно ходили в сражения, били противника, умирали вдали от родины… И все это должно было кончиться ничем, и даже хуже, чем ничем?! – Нет, этого не может быть, Федор Иванович!

Через откинутую полу палатки Логунов видел солнце – оно исчезало между соснами – и Топорнина с закинутой на затылок фуражкой. Теперь он запел плясовую, солдаты подхватили, и тишину горного вечера взорвал буйный веселый припев.

– Если мы, Федор Иванович, в самом деле проиграли войну, тогда им не может быть прощения.

– В том-то и дело. Отсталое, в сущности до сих пор крепостническое государство!

Топорнин и батарейцы пели песню за песней. То протяжные, с бесконечной грустью и жалобой, то залихватские, разбойничьи, когда все нипочем добру молодцу, нет у него больше сил сносить неправду – и вот вышел он во раздольице, во чисто поле.

И как-то под влиянием этих песен, чистого горного воздуха, вознесшихся в небо сосен и горьких слов Неведомского захотелось Николаю рассказать о себе то, чего он никому никогда не рассказывал, и спросить о том, о чем никого никогда не спрашивал.

Он стал рассказывать неловкими, осторожными словами о сестре Тане и о матери, которая исповедовала в свое время народовольческую веру.

Рассказал о маевке за Колпином, о себе на войне и о тех мыслях, которые сложились в нем после отступления от Вафаньгоу.

Неведомский не перебивал. Медное от загара лицо его с широко раскрытыми синими глазами, устремленными мимо Николая в даль угасающего вечера, казалось совершенно застывшим. Неужели он не одобряет того, о чем говорит Николай?!

– Федор Иванович, а ты? – спросил Логунов.

Едва заметная улыбка пробежала по лицу Неведомского. Он положил руку на руку Логунова:

– Все мы, русские люди, больны одним и тем же: мы хотим социальной справедливости.

– Федор Иванович, – как-то неуклюже и беспомощно сказал Логунов, – может быть, об этом нельзя спрашивать… но ведь мы на войне, сегодня живы, завтра нет… Федор Иванович, а ты не принадлежишь к Российской социал-демократической рабочей партии? – выговорил он шепотом название партии.

Улыбка пропала на лице Неведомского. Губы дрогнули, он коротко, глубоко вздохнул.

– По-моему, для нашей с тобой дружбы не важно, состою я членом организации или нет. Скажем, не состою, – что меняется в наших отношениях? Так же мы будем беседовать, так же будем обсуждать события, так же искать истину. Скажем, состою. Разве не то же самое будет у нас?

– Нет, – привстал Логунов, – нет! Люди, принадлежащие к организации, больше тех, кто не принадлежит к ней, потому что принадлежащие знают, что делать, а те, кто не принадлежит, не знают: они обсуждают, рассуждают, ищут истину, и, может быть, ищут совсем не там, где надо.

– Ты хорошо сказал. – Неведомский сжал его руку.

На душе у Логунова стало спокойно и хорошо. Пожатие руки Неведомского он понял как утвердительный ответ.

– Топорнин – молодец, – заметил он, – поет с солдатами. Солдаты его, должно быть, любят. А вот я не умею с ними. Раза два хотел поговорить – ничего не получается.

Солнце село. Заря недолго держалась на западе. Краски ее быстро блекли, острые вершины гор на востоке сделались сизыми и мутными. Топорнин встал, потянулся и пошел к палатке. Солдаты расходились.

– А, Николай! – воскликнул поручик.

Он сел на бурку рядом с Логуновым и стал сворачивать папиросу, – готовых он не признавал.

4

Батальон наконец прибыл в расположение Восточного отряда. Крупный кустарник, сосновые и дубовые рощи покрывали северные склоны гор. Широкая дорога, вся в рытвинах, валунах и ребрах скал, взбиралась на перевал. На берегах прозрачных холодных ручьев горели костры, солдаты в ведрах варили чай.

Левым соседом батальона оказался 21-й полк. Командир полка Новицкий понравился Свистунову. Полковник чем-то неуловимо напоминал Ерохина. Может быть, решительностью суждений и внутренней силой, которая явно ощущалась в нем.

Он сказал, что 21-му полку никакие японцы не страшны. Свистунов усмехнулся и тоже сказал, что его батальону не страшны никакие японцы.

Тогда Новицкий вытаращил глаза и проговорил вполголоса:

– Никому японцы не страшны, кроме как… нашим генералам!

Он приподнял плечи, развел руками и захохотал. Свистунов тоже захохотал. Рядом с этим человеком даже такая мрачная вещь, как генеральская боязнь, не представлялась мрачной. Петь же такие чудодейственные, незаменимые люди, они способны в любой тьме отыскать луч света и по этому лучу вывести из тьмы и себя и других.

– Впрочем, Келлер неплохой генерал, – заметил Новицкий, – только беда: был директором да губернатором. Какой же это солдат? А так хорош: с теплого местечка упросился в Действующую армию, бесстрашен, рвется к победе.

– Я, господин полковник, рад, что вы будете моим соседом!

– Только смотри не подкачай. Если драться, так уж драться; хотя кому я это говорю? Свистунову, который прославлен единственной у нас победой!

– Ну, это… уж вы слишком, полковник! Это пустяки!

– Молодец! – сказал Новицкий. – Положение наше, между прочим, далеко не блестяще. Вы как, любите путаницу во время боя?

– А что?

Полковник прищурился, и по свету в его прищуренных глазах Свистунов увидел, что не ошибся: полковник умен.

– Решительный бой мы должны принять на позиции Ляньдясаня, – сказал Новицкий. – Это отличная позиция, укрепленная и природой, и нами. Но вдруг Келлер получил приказ командующего защищать перевалы у Тхавуана. Старичок растерялся: он уже отдал распоряжение для боя у Ляньдясаня, и было поздно, да и невозможно, перепланировать бой. Но приказ не подлежит обсуждению или, тем более, невыполнению, он должен быть выполнен. И вот Келлер пошел на единственное, на что он мог пойти, – он решил рассредоточить силы: часть расположить здесь, у Тхавуана, часть у Ляньдясаня. Чепуха, не правда ли?

– Совершеннейшая!

– В приказе Куропаткина, между прочим, сказано: «упорно оборонять позиции у Тхавуана и отойти только под давлением превосходных сил». В этой фразе тоже камень преткновения. Ибо для упорной обороны надо ввести в бой все силы, а если уж ввести в бой все силы, то не для того, чтобы отступать… Тем более что отступать под давлением превосходных сил довольно трудно, такое отступление чаще всего превращается в бегство. Итак, упорная борьба будет у Тхавуана, впрочем… силами одной шестой дивизии! Вы думаете, на этом путаница кончилась? К сожалению, нет. Здесь, у Тхавуана, у нас две позиции. Одна – на западном берегу Лян-хэ… ничего себе позиция, удовлетворительная. Вторая – у Янзелинского перевала, И вот, изволите видеть, не могут договориться, как эти позиции считать. Если главная Янзелинская, то у Лян-хэ передовая и особенно защищать ее не следует. Если же основная у Лян-хэ, то у Янзелина тыловая; следовательно, все силы надо положить на защиту лянхэйских рубежей. Начальники спорят, к единству прийти не могут, а от этого единства зависит успех боя… Нет ни у кого авторитета, Кроме того, каждый боится взять на себя ответственность… Ладно! Заговорил вас, капитан. Что поделать, мысли лезут в голову, не выгонишь. Нам с вами теоретическими спорами не заниматься, нам с вами драться.

Свистунов вышел от полковника с противоречивыми чувствами. Полковник оставил в нем хорошее, бодрящее впечатление, но оказывается – опять неразбериха!

Вместе с ротными командирами он поднялся на перевал.

На правом фланге, на берегу извилистой Лян-хэ, чернела крутая высотка.

– Хороша горушка, – сказал Свистунов. – Я не прочь защищать ее.

– Вот странность, – проговорил Шапкин, – артиллерия уходит!

По боковой дороге на перевал подымались запряжка за запряжкой и скрывались по ту сторону.

– В самом деле, куда же это артиллерия? – забеспокоился Логунов.

Он побежал по тропинке наперерез батарее.

Артиллерийский поручик проезжал верхом. Дюжие кони легко поднимали к перевалу тяжелую парную повозку.

– Куда, поручик? – крикнул Логунов. – Позиции меняете?

Черный от загара и пыли поручик отрицательно покачал головой.

– Уходим!

– Куда?

– Уходим! От греха подальше!

– То есть?

– Боятся за артиллерию, как бы не досталась японцам.

– Что? Что? Чтоб не досталась японцам? Здесь же артиллерии только и стрелять, – растерянно говорил Логунов. – Японцы-то ведь будут наступать низом. Тут всю армию можно положить огоньком.

– Разве я не понимаю! Не хуже вас! – зло крикнул артиллерист. – В музей надо пушки, раз мы боимся выводить их на поле боя. Позор! Остается одна батарея, приданная, Неведомского. За нее не беспокоятся – чужая! – Поручик махнул рукой. Повозка быстро покатилась под уклон.

Логунов вернулся в глубоком раздумье. Бой еще не начался, бой должен быть решительный, перевалы ведь нельзя отдать! Артиллерию же снимают. Стало быть, на успех не надеются. Тогда зачем же кровь лить?

Свистунов сказал:

– По-видимому, Келлер напуган историей с Засуличем под Тюренченом и боится за пушки. Да, все у нас боятся всего… Черт знает какое воспитание для солдата! А я шутить не намерен, я драться буду по-настоящему, никакого отступления. Бить буду!

Вечером батальон получил назначение оборонять ту самую скалистую высотку, которая понравилась Свистунову. Перед скалами шагах в ста была Лян-хэ, как все маньчжурские реки, желтая и мутная. Пенистый быстрый гребень зыбился по течению, и от этого река казалась посредине выше, чем у берегов.

Левее высотки шли холмы, где укрепился 21-й полк. Свистунов в бинокль разглядел полковника Новицкого, который стоял, широко расставив ноги, и тоже в бинокль смотрел на высотку. Очевидно, и он увидел Свистунова, потому что приветственно помахал рукой.

Кроме батальона на высотке расположилась еще охотничья команда капитана Волкобоя, прыщавого, с длинными усами и бритым подбородком.

Офицеры сидели на камне, свесив ноги к мутным водам Лян-хэ. Подошел Логунов, устроивший свою полуроту.

– Стрелки в хорошем настроении, – сказал он, – каждый по-хозяйственному выбрал себе камень и приспособился за ним к огню.

Он снял фуражку, расстегнул ворот кителя, и на миг ему стало странно, что вот то, чем он живет сейчас, – это и есть человеческая жизнь и что так ведется от сотворения мира, и неужели так будет до его скончания? Совершен ли людьми грех, непреодолимый, несмотря на все старания жрецов, пророков и просветителей, или это – сила природы, подобная ветру, движению земли в пространстве, которую нельзя ни преодолеть, ни изменить.

Вот облако появляется над горами… Оттуда пойдут японцы. Тонкий ветер вечера веет с юга. Синеваты вершины гор… Странный, странный мир.

Логунов вернулся к местечку, облюбованному им возле своей полуроты, и растянулся на вечерней, приятно холодеющей земле. Неподалеку от него сидели Корж, Емельянов, Хвостов и еще несколько солдат. Разговор, очевидно, начался давно, сейчас говорил Корж.

– … Все, мол, хорошо, а вот плохо, говорит Емеля, то, что воюем мы за чужие маньчжурские сопки… с какой это, мол, стати русскому человеку умирать за эти сопки и речки?! Вот, Емельянов, ты с Волги, с реки русской, великой, а я вот на этих самых сопках родился, потому что, Емеля, эти сопки те же самые, что и у нас в Приморье. Маньчжурской земли русскому человеку не надо, да чую я, что Порт-Артур Порт-Артуром, а если дать японцу волю здесь, завтра он повернет на Владивосток. Так что, Емеля, когда я здесь сражаюсь, я думаю не о маньчжурской земле, а о своей, русской. Не сомневаюсь и тебе советую не сомневаться…

Корж стал закуривать.

– Так-то оно так… – проговорил Емельянов и тоже стал закуривать.

5

Доктор Петров, отпуская Нину к месту боевых действий, хмуро говорил:

– Не понимаю, зачем это вам? Однажды вы уже были под пулями. Ваши родители меня за это не поблагодарят. Поедет к Келлеру Горшенин, мужчина, здоровяк.

– Я тоже здорова.

Петров поморщился и вздохнул.

– Доктор, я ведь приехала на войну. И, наконец, у меня есть причины.

– Ох уж эти причины у девушки в восемнадцать лет.

– В девятнадцать! Хорошо, не причины. У меня есть потребность быть с людьми там, где им труднее.

Однако у Нины действительно были причины, как казалось ей, все решавшие в ее жизни.

Вчера Катя взяла ее под руку, и они пошли пройтись за ворота. Говорили о том, что хотя Горшенин и приехал, но работа не налаживается, потому что нет связей в армии. Кроме того, война подавляет душу, все, даже самое важное, отодвигает на второй план. Уход за ранеными, спасение человеческих жизней – вот что занимает все мысли и чувства. Правильно это или нет, закономерно ли? Катя спрашивала Горшенина. Горшенин всегда все знает, а здесь тоже ничего не знает. Говорит: через некоторое время придем в себя, чувства станут на место, и тогда начнем работать. Он ждет кого-то из России, но кого – не говорит…

Они шли на закат, солнце садилось за невысокие сопки, все на земле покрылось розовым дымом. Нина думала над Катиными словами, шли они с подругой широким мужским шагом в ногу, постукивая каблуками, как солдаты, и Нина никак не ожидала того, что будет дальше. Катя вдруг сказала:

– Нина, я должна предупредить тебя… – Голос ее зазвучал так, что Нина с удивлением посмотрела на подругу. – Нина, послушай…

Катя сообщила, что доктор Петров ей и Горшенину рассказал о том, что он, как и многие другие офицеры, был на вечере в ремесленном училище и что, когда офицеры, разгадав, что это не училище, а кафешантан, пустились во все тяжкие искать утешений, он ушел… а вот Логунов, который тоже был там, остался…

Катя почувствовала, как вздрогнула Нинина рука, и крепче прижала ее к себе.

– Я должна тебе сказать все. Логунов и поручик Топорнин – помнишь Топорнина? – наперерыв приглашали за свой столик какую-то очень красивую девицу. Топорнин был пьян, Логунов, кажется, тоже.

Катя и Нина стояли над овражком, вымытым дождем, и смотрели друг на друга. Нина изменилась в лице до такой степени, что Катя испугалась.

– Нина, прости!.. Но я не могла молчать. Они приходят к нам, объясняются в любви, получают нашу взаимность, а вместе с тем их тянет к этим возмутительным для чистого человека радостям… Ничего ужаснее я не знаю.

Нина облизала сухие губы и пошла назад. Тело ее отяжелело. Она с трудом шагала по каменистой дорожке. Не видела ни дорожки, ни поля, ни глиняных стен перед собой. Она была уничтожена несчастьем: Николай приглашал к своему столику красивую кафешантанную девицу? Значит, значит…

– Нина! – окликнула Катя.

– Ничего, ничего, – торопливо заговорила Нина, – хорошо, что ты рассказала, спасибо… да, да…

Утром она решила проситься на перевалы. Петров уступил ее настойчивости. Нилов пожал плечами и тоже уступил.

– Поезжайте, только не повторяйте ошибок, допущенных вами в ущелье по дороге в Мадзяпу. Помните, санитар выносит раненых с поля боя только при благоприятных обстоятельствах. То, что вы перевязывали раненых в ущелье под огнем, – недопустимо. Понятно?

– Я, господин главный врач, с этим не согласна, считаю, что нужно делать наоборот. Доктор Петров тоже считает так…

– Ваш доктор Петров всегда все считает и делает наоборот. У нас есть устав, извольте ему следовать!

… Горшенин и Нина отправились в Восточный отряд, который ввиду предстоящего ему решительного боя начальник санитарной части армии укреплял медицинскими силами.

В отряде Келлера, нагруженные сумками и пакетами, они шли по лесной тропинке между палатками и шалашами. Никогда Нина не видела таких старых дубов. Могучие узловатые корни не уходили в землю, в глубину, во влажную сочную черноту – по сопкам земля лежала тонким слоем, – а исполинскими руками оплетали камни и скалы. Огромные стволы как-то очень уж напоминали мускулистые тела; неожиданные наросты рисовали воображению великанские носы, губы, уши.

Лес напоминал иллюстрацию к Дантову «Аду».

Вода в ручьях была сладка и вкусна. Горшенин сорвал оранжевую лилию и поднес Нине.

– Куда мне! У меня и руки заняты.

Но опустила свертки и прикрепила цветок у левого плеча, От этого приношения ей стало невыносимо грустно. «Еще этого недоставало», – подумала она, чувствуя, что готова заплакать.

23-й полк, куда они были прикомандированы, расположился среди скал. По скалам взбирался дубняк, чертово дерево. Широкими кругами, точно пятнами, распластывался виноград. Сквозь зелень листвы проступали красные, желтые и ослепительно белые скалы. Между острыми голыми вершинами сверкало небо. Полное солнечного света и чистоты, оно казалось одним из самых больших чудес природы.

Офицеры в расстегнутых кителях и рубахах сновали по тропкам. Вид этой части отряда был самый мирный, как будто враг был далек и бой был тоже далек.

Нина сложила на землю ношу и пошла искать околоток.

Околоток занимал всего одну палатку. Ящики с лекарствами, ватой, корпией, бинтами заколочены. Носилки свалены в кучу. Санитаров – два. Врача – ни одного.

Кроме того, палатка околотка – дальше, чем обычно, от боевого расположения полка.

– Почему же это, господин фельдшер?

– Личное распоряжение полковника.

– Но почему же?

Фельдшер пожал плечами:

– Разве командир полка объясняет, почему он приказывает?

Нина отправилась к командиру полка.

У палатки, которую ей указали, денщик, сидя на корточках, чистил медную кастрюлю. Вытер о траву грязные руки и заглянул в палатку:

– Ваше высокоблагородие, сестра милосердия до вас.

Нина шагнула в палатку. Толстый полковник сидел на хорошем городском стуле за ломберным столиком и играл с капитаном в карты. Легавая собака лежала под стулом.

– Господин полковник, фельдшер мне сказал, что вы приказали перевязочный пункт поставить подальше от полка.

– Чуть подальше обоза, сестрица, чуть подальше. А вы откуда взялись?

– Прикомандирована к вам на эти дни из первой дивизии.

– Ближе не разрешу. Накануне боя на солдат произведут нехорошее впечатление ваша палатка и все ваши приспособления. Незачем человеку напоминать, что его назавтра может ждать этакое удовольствие.

– А вы думаете, что человек, если ему не напоминать, позабудет об «этаком удовольствии»?

– Вы еще хирургические инструменты разложите перед ротами, – усмехнулся полковник, – не хотите ли, мол, полюбоваться: для вас приготовлено. Нет, я решительно против.

– Я думаю, если солдат увидит перевязочный пункт, то есть место, где в случае несчастья ему помогут, он не будет чувствовать себя слабее.

– Не рассуждайте!

Собака подошла к Нине и стала обнюхивать ее ноги.

– Господин полковник, – задрожавшим голосом сказала Нина, – я привыкла рассуждать. Вы запрятали Красный Крест бог знает куда. Вы хотите, чтобы раненые блуждали по лесу и спрашивали: «А где здесь, братцы, перевязочный пункт?» Разве это допустимо?

Упрямая нам досталась сестрица, – сказал командир полка, принимаясь за карты, – Вы напрасно сердитесь. Я не готовлюсь перестрелять свой полк.

– Куропаткин с него за каждого солдата спросит, – заметил капитан.

– Ничего, ничего, успокойтесь, дерзкая сестрица. Бог помилует.

Горшенин нисколько не удивился тому, что командир полка накануне боя не нашел себе лучшего занятия, чем игра в карты, и не позволяет перенести перевязочный пункт поближе к позициям.

– Это в их характере, – сказал он.

Он предложил нарезать дубовых веток, обстругать, воткнуть в землю и прикрепить к ним указатели – красный крест и стрелку.

Весь остаток дня Нина и Горшенин занимались приготовлением и размещением этих направляющих знаков.

Вечером Горшенин устроил Нине постель из ветвей, накрыл одеялом, из вороха листьев смастерил подушку.

– Какая тут забота, – недовольно сказал он, – ведь вы с ног сбились от усталости!

– А мне все равно, Горшенин, устала я или не устала.

Горшенин внимательно посмотрел на нее и ничего не сказал.

Нина легла на одеяло и прислушалась к вечернему гомону птиц. Птицы кричали на все лады. Особенно ей понравился голосок одной птицы. Птица сидела в чаще и посвистывала то громче, то тише. И в этом свисте была несомненная печаль. Маленькое пернатое существо о чем-то печалилось. «Вот и птица грустит», – подумала Нина.

«Ну что ж, буду жить одна. Буду просвещать, бороться, насколько хватит сил. Пройдет много лет, вокруг меня будут единомышленники, я буду знать, что делаю честное, благородное дело…»

Но эти мысли не утешали. Было горько и хотелось плакать… Но ни за что в жизни она не заплачет!

Горшенин принес второе одеяло.

– Я отчасти посвящен в ваше несчастье… Чем мне вас утешить? Что Логунов хороший человек, вы и без меня знаете. Но ведь счет в данном случае идет, не на «хороший и плохой», а по другой категории, где за основу счисления принимается ваше сердце… Но вы, Нина, хоть немножко да прикоснулись к правде. Она велика, наша правда. Она в самых великих несчастьях может утешить.

– Я думаю именно так, – сказала Нина и заплакала.