Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 117 страниц)

14

Перед отъездом Футаки пригласил к себе сына.

– Я слышал, что в одной маленькой истории действующим лицом был ты. Расскажи-ка, в чем дело…

– Ты подразумеваешь историю с китайским торговцем?

Футаки кивнул головой.

– Совсем маленькая история. Стоит на улице китаец, продает холодную воду и каленые бобовые орехи. Подходит японский солдат, покупает воду и орехи. Платит и получает сдачу. И вдруг видит, что получил сдачу китайскими деньгами. Требует наших денег, у торговца их нет. Тогда ударом ноги он опрокидывает лоток и топчет товары. А когда китаец падает на колени и руками прикрывает свое имущество, солдат вместе с товарами топчет и его. Вот и вся история.

– Нет, не вся. До сих пор действуют два лица: японский солдат и китайский торговец. А где же третье действующее лицо – японский офицер?

– Действия японского офицера, то есть мои, были очень незначительны. Я не мог подавить в себе негодования и схватил солдата за шиворот. Рядом был жандарм, я приказал ему арестовать буяна. Вот и все.

– И все?

– Все.

– А что у тебя было с жандармом Сумино?

– С жандармом Сумино была тоже маленькая история. Он напился пьян, разгуливал по улице и арестовывал всех встречных китайцев. Я увидел длинный поезд из семнадцати человек, в хвосте его с пистолетом к руке шествовал Сумино. Зрелище было отвратительное. Я отобрал от Сумино пистолет, освободил арестованных и приказал жандарму идти спать.

– Жандарма ты не ударил?

– Он не хотел расставаться с пистолетом, тогда я его ударил.

Юдзо сидел на ящике и курил толстую папиросу. Вид он имел рассеянный.

– Ты расспрашиваешь меня таким тоном, точно я сделал что-то худое, – сказал он. – Ведь мы освобождаем Квантун и Маньчжурию от русских!

– Если ты это сделал потому, что мы освобождаем Квантун и Маньчжурию от русских, – это хорошо. Но боюсь, что тобой руководили другие побуждения.

– Юдзо быстро взглянул на отца.

– Да, и другие, – согласился он.

– Какие?

– Я ненавижу грубости подобного рода.

– Но ведь они по отношению к китайцам!

– Что из этого? – запальчиво спросил сын.

Футаки нахмурился. Он никогда не думал, что путешествие за границу принесет такие плоды.

– Японский солдат в своем поведении был прав, – сказал генерал, – он знает: только японец – человек, и только японское – достойно уважения. Жандарм Сумино тоже был прав. Он действовал по тем же побудительным причинам. За это убеждение ты побил Сумино. Между тем только при помощи этого убеждения мы можем выполнить свою задачу освобождения Азии от европейцев и американцев.

Юдзо слушал отца, глядя в землю.

– Ничего этого я не понимаю, – страстно сказал он. – Я перестал понимать подобные вещи. В детстве я их понимал, теперь нет. Теперь для меня это совершенно непереносимый вздор. Да будет вам известно, меня прельщают другие идеи. Я никогда не смел надеться, что вы согласитесь с моими мыслями, но я иногда надеялся, что вы позволите мне исповедовать ту веру, которую я считаю истинной.

Юдзо опять стал закуривать, Футаки молчал. Самое сладкое для отца – видеть сына разделяющим его взгляды. Самое страшное – встретить в сыне противника.

…К чему все это приведет? Сын живет своей жизнью. А ведь когда этому молодому человеку было восемь лет, он сидел перед отцом, полный счастья оттого, что видит отца. Он подбегал к нему и протягивал руки. Он звал его на прогулку. Если отец долго отсутствовал, он не находил себе места.

Права старая сказка: в человеке живут четыре души – ребенка, юноши, взрослого и старика. Нет между ними ничего общего.

– Твое обращение с солдатом, опрокинувшим китайский лоток, и с Сумино наблюдал капитан Саката. Он хочет поговорить с тобой. Я тоже этого хочу.

Надо было уезжать. Около коней ждал Маэяма. Футаки попрощался с сыном.

Всадники отправились по горной тропинке, и скоро скала заслонила их.

Разговор Юдзо с Сакатой состоялся в тот же вечер, Саката сам подошел к лейтенанту. Очень хорошо, очень чисто одетый капитан, точно он не шел вместе со всеми по этим тяжелейшим пыльным дорогам, не мок под дождями, не опалялся на солнце…

Капитан считался талантливым офицером; он выступал со статьями в военном журнале и написал книгу, в которой философски рассматривал географическое положение Японии.

Юдзо читал и эти статьи, и эту книгу, но с автором ему не приходилось беседовать.

– Я был случайным свидетелем того, как вы расправились с солдатом, – начал Саката, – кроме того, я слышал некоторые ваши замечания… мне кажется, вы вообще не одобряете войны?

Капитан спрашивал тоном учителя!

– Я не одобряю войны! – резко ответил Юдзо.

– Вы – сын генерала Футаки, – проговорил многозначительно Саката, – и с вами я буду откровенен. Мы, японцы, пришли к знаменательной границе. Мы больше не можем оставаться тем государством, каким были.

Мы должны господствовать! Но господство дается только войнами. Другими словами, мы будем много воевать. Пригодна ли японская армия для этой цели? Многие наши офицеры подобны Маэяме Кендзо или командиру вашей роты Яманаки. Войну они понимают старозаветно, для них война – подвиг личного благочестия, нечто совершенно религиозное. Что ж, в этом нет вреда. Им хорошо, и японскому государству хорошо. Но вот вы!.. – Саката оперся на саблю и распрямил плечи. – Я встревожен. Я думаю, вы заразились неразберихой, которая творится в головах европейцев. Вы осуждаете войну. Почему? Вам не нравится убивать, и вы не хотите быть убитым? Как с такими чувствами можно осуществить задачу, стоящую перед нашей страной?

– Ее не нужно осуществлять! – еще резче сказал Юдзо. – Я читал вашу философию по поводу географического положения Японии. Вы считаете, что это положение обязывает нас поработить Китай, Монголию и Россию. Чингис-хан, Александр Македонский, Наполеон тоже покоряли. Надоело! Тысячи лет одно и тоже! А народу от вашего покорения лучше? Он узнает счастье?

Саката засмеялся:

– Неисправимый европеец, боги и те не могут изменить течение жизни! Вот видите, с одной стороны, у нас в армии горячие сердца, подобные вашему другу Маэяме, с другой – вы! Но я не огорчен. Основанием армии, будущностью ее, господин Юдзо, является совсем иной офицер. Он исходит из законов жизни. Он знает, что воевать мы будем много. Ибо война, которой вы выражаете свое неодобрение, – орудие неизбежного изменения мира. Когда войну понимают так, к ней относятся с разумным уважением. Представьте себе – идет дождь! Для многих предмет огорчения, недовольных восклицаний, даже брани. Но философ скажет: «Дождь неизбежен!» – и найдет в нем радость. Философ, понимающий жизнь, должен найти радость в войне. Я убежден, что вы скоро станете на мою точку зрения.

Юдзо жестко посмотрел в глаза Сакате:

– В мире утвердились болезнь и сумасшествие. Конечно, болезнь тоже имеет свои законы, но для здоровья эти законы отвратительны.

И ушел… легким шагом, взяв под мышку саблю.

15

Яков Ли довел Логунова с разведчиками до расположения русских войск и отправился назад.

Штаны закатал до колен, куртку снял, косу заправил под шляпу и шагал по тропинке возле полей, засаженных редькой. В этих местах уже хозяйничали японцы, и Яков шел осторожным шагом, готовый каждую минуту изменить направление. Справа подымались горы. Жаркий воздух полудня затуманивал их, они казались мягкими и даже низкими. Оттуда веял приятный ветер, насыщенный запахом полей и едва уловимым сладковатым запахом хвои.

Яков был членом братства «Вечная справедливость», цель которого была защищать своих членов от произвола чиновников и богачей. Подобных братств, охватывавших все слои населения и носивших разные названия, в стране было много. Но Яков принадлежал еще и к иному сообществу, ставящему себе иные, неизмеримо большие задачи.

Решительную роль в его жизни сыграл сельский учитель Ли Шу-лин. Этот человек много повидал на своем веку. Его отец, солидный и уважаемый провинциальный чиновник, мечтавший даже о должности в Пекине, неожиданно потерпел крушение. Семья впала в нищету. Ли Шу-лин ушел из дому в поисках пропитания. Он работал поденно у помещиков и богатых крестьян и вместе с тем учился. Это были годы, полные упорства и ярости. Он преодолел все, получил образование, и обстоятельства сложились так, что он побывал за границей.

В это время брожение общества, недовольство ветхими порядками достигло степени, говорившей, что примирение со старым невозможно. В образованных слоях все более распространялись революционные доктрины. Ли Шу-лин примкнул к партии, возглавляемой человеком большого ума и горячего сердца – доктором Сун Ят-сеном. Сун основал общество «Обновление Китая» и знакомил китайцев с их собственными правами. Он не обращался к метафизическим принципам справедливости, он считал справедливость общепонятной для каждого здорового человека. Он говорил о точных вещах: для получения народом своих прав необходима революционная армия! Когда будет существовать революционная, поддержанная всем народом армия, тогда встанут задачи: изгнать маньчжуров, освободить Китай и установить республику.

Ли Шу-лин познакомился с Сун Ят-сеном за границей, куда тот бежал после того, как правительство раскрыло в Гуандуне подготовку к восстанию.

Вернувшись в Китай, Ли Шу-лин занял место преподавателя сельской школы, что позволяло ему иметь связь со множеством людей. Среди его учеников был и Яков Ли.

Отец Якова Иван Ли хорошо знал учителя. Во-первых, они были однофамильцами, а это уже все-таки некоторое родство; во-вторых, Иван сделал учителю превосходную кровать и из уважения к достойному человеку взял за нее в два раза дешевле, Яков и сын Цзена-младшего Хэй-ки вместе учились у Ли Шу-лина. Не всем наставник говорил то, что говорил этим своим ученикам. Должно быть, он разглядел в них хорошие способности и готовность действовать. Он рассказывал мальчикам о своих путешествиях по Китаю и за границей. Ученики слышали необычные вещи. Они привыкли слышать с детства, что Китай – страна совершенная, что другие народы не более как тупые варвары. Ли Шу-лин, обучая их всем тайнам иероглифов, постепенно снимал с глаз пелену.

– Послушайте, что говорит русский писатель о человеке и правде… – он переводил страницы Гоголя, Тургенева, Толстого, Горького.

…Это было незадолго до боксерского восстания, когда в мастерскую православного и говорившего по-русски Ивана Ли стал захаживать русский солдат Никифоров.

Он усаживался в уголок и наблюдал, как Ли делает свои знаменитые кровати и шкафы. Вначале они говорили по-русски, но однажды Ли, сидевший на корточках перед спинкой кровати, услышал за спиной китайские слова. Изумленно оглянулся – как будто никто не входил? – и увидел, что китайские слова произносит Никифоров.

От глубокого изумления и столь же большого удовольствия Ли в течение нескольких минут только чмокал губами.

Когда выучился… э, Никифоров? За два года, говоришь, как не выучиться? Можно ли тебя понять? Как можно не понять китайского языка?

Теперь они говорили и по-русски, и по-китайски. Говорили обо всем. По мнению Ли, жизнь на земле была устроена для того, чтобы человек претерпевал всевозможные неприятности. Источниками этих неприятностей были владельцы земель и чиновники. Первые любили большую арендную плату, вторые – взятки и повышения в должностях. Были ли среди землевладельцев и чиновников честные люди? В старину, говорят, бывали, теперь что-то не слыхать.

Вскоре Иван Ли узнал, что русский солдат Никифоров не простой солдат. Он готовился стать ученым: выдержал все экзамены и с успехом учился в университете, но в один злосчастный день не понравился начальникам. Никифорова схватили, заточили в тюрьму, а потом отдали в солдаты. Чем же такой хороший человек мог не понравиться начальникам? Только тем, что знал правду об их неправде! Старик хитро посмеивался: он хорошо понимал жизнь.

Ему пришла в голову мысль познакомить между собой двух хороших людей: Ли Шу-лина и Никифорова.

Накануне грозных боксерских событий учитель частенько приезжал в Мукден.

Однажды он показался на пороге харчевни «Лучезарный покой» в то время, когда Иван сидел в уголку за двумя чашками вина и миской лапши. В харчевне, полной народу, где беседой в эту минуту заправляли губернаторский чиновник Ван Хэ-фу и чайный торговец Шан, стало тихо. Все знали Ли Шу-лина, худощавого, всегда скромно одетого, не носящего никаких знаков своего высокого звания и никогда не пустословящего. Ли Шу-лин не жил ни в Пекине, ни даже в Мукдене, а всего только в далекой деревне, но тем не менее всегда оказывался осведомленным во всех событиях.

Хозяин побежал к нему навстречу, Иван медленно потянул большой глоток вина, а Ван Хэ-фу сказал так, чтобы прежде всего услышал учитель:

– Разберитесь, что́ происходит… Говорят, делами теперь управляет не богдыхан, а князь Дуань и старая государыня. А время-то какое! Я не любитель смут. Последняя смута, затеянная тайпинами, унесла у нас двадцать два миллиона людей!

– Не считая большого количества даянов, – заметил Шан.

Шан в эти дни чувствовал себя скверно. С одной стороны, он вместе со всеми желал изгнания чужеземцев, с другой – он прибыльно с ними торговал. А ходили слухи, что вожди ихэтуанцев объявили: будут уничтожены не только иностранцы, но и те, кто имел с ними дела.

– Разве князь Дуань может управлять Китаем? – сказал Шан, когда учитель уже сел за столик и перед ним поставили суп и миску бобов. – В правительстве должны быть такие головы, как Ли Хун-чжан или Юань Ши-кай!..

Иван пил неторопливыми глотками пиво, вино, ел лапшу, мелко искрошенную курицу с красной холодной капустой и смотрел на учителя. Учитель выпил суп и занялся бобами. Казалось, он не интересовался беседой, устал с дороги и хочет отдохнуть. Но Иван знал эту его манеру: человек будто занят своими мыслями, а на самом деле он занят всеобщими мыслями! Надо его познакомить с Никифоровым, – хорошие люди!

Учитель сказал, кладя рядом с мисочкой коричневые куайнцзы:

– Дуань и императрица объявили себя друзьями боксеров – ихэтуанцев.

После этих слов посетители заволновались. Хозяин замер на своем месте, среди кувшинов с вином, мисок с супом и деликатесами. Он соображал: к нему тоже заходили иностранцы… Кончится это для него бедой или не кончится? Во всяком случае, сегодня надлежало торговать.

Когда чувства несколько поуспокоились, учитель сказал своим негромким, но имевшим способность водворять тишину голосом:

– Я много путешествовал и кое-что повидал… Восставшие вооружены пиками и ножами! Вы ведь знаете, как вооружены иностранцы?

– Но если князь Дуань – друг восставших, – напомнил Ван Хэ-фу, – тогда вся китайская армия…

– Вся китайская армия! А чем кончилась наша война только с одной Японией? Неужели вы думаете, что мы победим армии всех соединенных государств? Дворцы будут разрушены, Пекин взят, на страну наложат контрибуцию. Помните, как лорд Эльджин разграбил и сжег дворец Юань-мин-юань? А ведь дворец был удивителен и стоил больше двадцати миллионов.

В харчевне опять смолкли. Даже хозяин и его слуги застыли с подносами и кувшинами, Иван, выпивший свое вино, сидел над пустыми чашечками, и хотя ему хотелось выпить еще, но после слов учителя как будто незачем было больше пить.

Чиновник Ван Хэ-фу подошел к Ли Шу-лину:

– Многоосведомленный, вы только что вспомнили Японию, но я имею сведения самые достоверные: японцы на этот раз с нами! Они помогают восставшим, они убеждают восстать тех, кто еще не решился!

Ли Шу-лин доел бобы и усмехнулся.

– Вы думаете, японцы желают нам добра? Они хотят раздуть восстание в такой пожар, чтобы тушить его позвали японскую армию. А за труды потребуют изрядный кусок нашей земли.

Глаза чиновника округлились. Должно быть, подобная мысль не приходила ему в голову.

– Ни князь Дуань, ни императрица не в силах победить иностранцев, – многозначительно сказал учитель. – Новое государство нужно создать в Китае, тогда Китай победит.

В харчевне «Лучезарный покой» зажигали масляные лампы, когда учитель и столяр вышли на улицу.

– Конечно, конечно, – говорил Ли Шу-лин, – я с большим удовольствием познакомлюсь с ним. Он приходит к тебе после обеда?

На следующий день в мастерской произошла первая встреча.

– Вы были студентом? – спросил Ли Шу-лин.

– По приказу нашего министра студенты, которым не нравилось царское правительство, были отданы в солдаты, – усмехнулся Никифоров.

Сначала новые знакомые разговаривали стоя, потом сели на ящики, потом в мастерской показалось им душно, они вышли во двор и устроились в тени глинобитного сарая.

Под вечер Иван, решив отдохнуть от труда, прошел на двор выкурить трубку. Он едва смог скрыть свое удивление и радость: хорошие люди продолжали беседовать. Учитель рассказывал про тампинское восстание и про то, как восставших усмирял английский полковник Гордон.

– За границей любят утверждать, – сказал он, – что Китай – страна спокойствия и лени. Ничего не может быть ошибочнее подобного мнения!

Знакомство Ли Шу-лина с Никифоровым продолжалось недолго – батальон Никифорова перевели на север. Однако для обоих знакомство сослужило свою службу: они расстались друзьями.

…Яков Ли свернул на тропу к деревне Гудзятун. Крестьяне работали на полях, скинув куртки, спрятав по-летнему косы под остроконечные соломенные шляпы, подставляя солнцу почерневшие спины. Деревня была большая, с левой ее стороны виднелись красные черепичные крыши храма, с правой – стены усадьбы господ Чэней.

При входе в деревню на деревянных столбах висели японские оповещения. Японцы сообщали жителям Маньчжурии, что они начали великую войну за освобождение народов Азии от власти белых плантаторов.

Объявления коротко перечисляли неприятности, принесенные белыми в Азию. И вот наступает всему этому конец. Разлетается вдребезги под ударами японской армии империя белого варвара Николая.

Яков внимательно прочел иероглифы и вошел во двор Гао.

Сам Гао работал в поле; в фанзе перед открытым окном сидел его отец. Старик обрадовался гостю и принес ему холодного сливового отвару, который так отлично утоляет жажду в жаркие дни. Японцев в Гудзятуне еще не видели, японцы прошли стороной, а объявления на столбах прибил сын старшего Чэня, недавно получивший кандидатскую степень. Ему предлагали в провинции хорошее место, но, пока идет война, Чэнь решил воздержаться от занятия должности и живет в деревне. Держит он себя важно, но ничего не поделаешь – имеет на это право. Из города он привез с собой две подводы книг, причем книг не в картонных футлярах, а в деревянных ящиках с дорогими костяными застежками. Гао собственными глазами видел эти ящики. Относительно же ученых Гао держится того мнения, что есть два вида ученых. Одни поглощены наукой, и ничто иное их не интересует. Даже одеты они весьма посредственно, даже никаких отличительных знаков не вывешивают над воротами своих домов, даже едят совсем не так, как должны есть уважаемые лица. У одного из таких настоящих ученых Гао служил в молодости. Целые дни, с утра до вечера, ученый проводил в своей комнате. Столики, заваленные книгами, – вот его мир. Он знал все, этот человек. А вот те люди, которых тоже называют учеными и к которым принадлежит молодой Чэнь, прежде всего узнаются по внешности. Они идут по улице разодетые так, что все на них оглядываются и думают: должно быть, ученые! И на носу непременно очки. А тот старый ученый не носил очков. И у старого ученого были короткие ногти, потому что ему неудобно было с длинными рыться в книгах, а эти другие ученые непременно отпускают себе ногти. Конечно, многие их за это уважают, а старый Гао никогда их за это не будет уважать. Он служил у настоящего ученого, вот что!

Старик мог говорить без конца, наслаждаясь тем, что гость слушает со вниманием.

Приближался вечер, крестьяне возвращались с полей. Мотыги, лопаты, кувшины, куртки, наброшенные на плечи… Молодой Гао сразу узнал гостя:

– Наконец-то, наконец-то!

За ужином он рассказывал о том, что делается в деревне. Вчера староста объявил, что налоги в этом году будут увеличены во много раз! Гао произнес последние слова с ударением, из чего явствовало, что дело здесь нечисто, – староста, очевидно, хочет поживиться.

Но ведь староста – член братства. А братья должны не живиться за счет друг друга, а помогать друг другу!

– Когда от Старшего брата долго нет известий, тогда все братья забывают свои обязанности, – заметил старый Гао.

– Ничего, ничего; когда стемнеет, мы соберемся и разберем все нарушения.

Хотя большинство жителей деревни принадлежало к братству, тем не менее сходились в дом Чэней с обычными для членов тайных обществ предосторожностями. Чэни с сыновьями уже поджидали гостей. Лампы неярким светом освещали большую комнату, массивные сундуки вдоль стен и широкие каны.

Кандидат сидел в кресле, сняв очки. Он долго думал – оставить их или снять. При встрече с равным он, конечно, снимал их, чтобы тот видел чистоту его глаз и намерений, но ведь здесь не было равных! Все-таки кандидат сунул очки в карман и сейчас недовольно смотрел перед собой.

Последним в комнату вошел Яков Ли. Из присутствующих его знал только Гао, старший по обществу в Гудзятуне. Гао сообщил:

– Среди нас посланец Старшего брата.

Началось слушание обид, оскорблений и несправедливостей.

Худой, высокий мужчина в синей выцветшей рубашке жаловался на Чэней. Однажды он попросил у них в долг несколько мерок белых бобов. Ему не дали, из опасения, что он вернет не больше того, что получит. Старшая жена Первого Чэня, которая распоряжается всеми денежными делами мужа, отдает деньги в рост… Против этого нельзя возразить – законно! Но незаконно отдавать деньги в рост, если попросит член братства!

После слов худого мужчины говорили другие. И все о том же: не соблюдаются основные законы союза, к чему же тогда союз?

От множества людей в комнате стало душно, свет ламп потускнел.

Имущие не хотят помогать неимущим, Если зайдешь в трактир к Чуну и попросишь ковш воды – не даст!

– Сколько вас будет в таком случае заходить ко мне и просить? – воскликнул Чун. – Возможно ли мне будет торговать?!

– Старший брат учит нас прежде всего единству, – сдержанно начал Яков. Он долго говорил о положении в местном отделении братства, но наконец от разбора взаимных обид и несправедливостей перешел к главному. Заговорил об угнетении народа, новых налогах, об иностранцах, решивших поработить Китай.

Лампы горели все тусклее, – очевидно, дело было не столько в духоте, сколько в том, что почтенные Чэни скупо подлили в них масла. После небольшой паузы Яков сообщил о том, что Старшие братья союза решили: народное восстание неизбежно! Только оно принесет справедливость.

Затем он полагал приступить к практической части собрания, условиться о том, как и чем вооружаться, какое проходить обучение, но со своего кресла поднялся кандидат.

Хотя все сказанное по поручению Старшего брата необыкновенно, тем не менее он, кандидат, посоветовавшись со своими знаниями, хочет высказать следующие мысли: зачем подготовлять восстание? В Маньчжурию вступают японские войска. Японцы не только уничтожат варвара Николая, но и свершат желаемое всеми китайцами ниспровержение Цинов. Об этом он, кандидат, собственными глазами читал в японских газетах и собственными ушами слышал от знакомых японцев. Если это сделают японцы, зачем же это делать самим? Может быть, это неизвестно Старшему брату? Некоторые вспоминают минувшую войну, но вспоминать не имеет смысла, потому что японцы осознали свою ошибку и переменились. Что же касается взаимной помощи друг другу членов союза…

Тут кандидат стал говорить столь литературным языком, что его, несмотря на всю убедительность интонаций, не мог понять даже Яков.

Слова кандидата не понравились присутствующим, во-первых, потому, что это были слова одного из Чэней, и, во-вторых, потому, что кандидат надеялся на японцев. Японцы переменились! Не лучше ли надеяться на самих себя?

Уже рассвело, когда Яков покинул Гудзятун.

Кроме дел братства у него в эти места были поручения Цзена-младшего.

…Утром Чэни совещались. Вставало солнце, мужчины расположились в саду под сливами. Первый Чэнь сказал задумчиво:

– Вчера у меня в семье заплакала без причины некая женщина…

– Зачем же ты разрешил ей плакать без причины? Разве она не знает, что этак можно накликать несчастье?

– Не могла удержаться, говорит.

Золотистый свет хлынул из-за гор. Даже Чэни, собравшиеся сюда после бессонной ночи и очень встревоженные, забыли на несколько минут обо всем, наблюдая торжество, наступившее в природе.

– Что же ты думаешь? – спросил наконец Первый Чэнь своего сына.

Кандидат сидел на земле, прислонившись спиной к стволу сливы, и сквозь очки разглядывал небо. Он и в самом деле видел неважно и очки носил по необходимости.

– Нам остается… – проговорил он, – прибегнуть к помощи японцев.

Отец с шумом вздохнул и проглотил слюну. Третий Чэнь, розовощекий и всегда веселый, опасливо оглянулся. Все понимали, что сказанные слова исключительны по своему значению. Старшим по братству вновь в Гудзятуне назначен Гао. Гао непочтителен, как и его отец, который кичится тем, что некогда служил у известного лица. Гао, конечно, потребует, чтобы Чэни помогали безвозмездно всем братьям… И если этот посланец Старшего брата Яков Ли появится вновь и захочет применить меры воздействия, то…

– Японцы нуждаются в носильщиках, – многозначительно пояснил свою мысль кандидат. – Я читал в газетах и слышал от достоверных людей: носильщики, носильщики – вот что нужно японцам прежде всего!

Третий Чэнь засмеялся и потер ладони.

Все облегченно вздохнули. Солнце в это время уже выкатилось из-за гор, приятное утреннее тепло наполнило сад.

Крестьяне шли в поля. Прошел староста, умный мужик, против которого Чэни ничего не имели; прошел Гао, обгоняя ранее вышедших.

«Торопись, торопись!» – подумал Первый Чэнь. Спать ему не хотелось, он решил прогуляться к реке. Он шел тихим шагом по сыроватой земле, навстречу легкому ветру и облаку, показавшему из-за горы свое белое крыло.

Все будет хорошо. Сын отправится к японцам, они всего в каких-нибудь двадцати ли. Русских отгонят, наступит мир. Чэнь будет отцом всеми уважаемого чиновника.