Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 117 страниц)

9

Коржи наконец поставили свой дом. Угол большой комнаты украсила полка с книгами по садоводству, огородничеству, пчеловодству; особое место заняли книги, известные в просторечии под названием запрещенных, подаренные еще на родине постояльцем Григорием Тимофеевичем.

Дом стоял на фундаменте, крытый оцинкованным железом.

В первый год посев был неудачен. Налетел тайфун, вздулись все ручьи и речки: Грязнушка, Клепка, Перевозная, Песчаная протока, Ротный ключ. Потоки дождя хлынули с сопок, размыли распадок, прорвались на леонтьевское поле и уничтожили его.

Можно было рассердиться, вознегодовать, пасть духом. Все, мол, говорят: край не для хлебопашца! Так оно и есть! Но Леонтий сказал Аносову и Бармину:

– Ничего, поймем и покорим.

Он обследовал сопку и пришел к выводу, что если прорыть водоотводную канаву и стены ее выложить камнем, то никакой тайфун не будет страшен полю. Много труда? Много, господин Аносов. Но вот Миронов говорит же, что не будет край твоим, пока ты не забросишь в него семени и земля от трудов твоих не родит…

В северной лощине принялся плодовый сад. Теперь и Бармин последовал примеру Леонтия: не на южных, а на северных склонах разбил сад.

Конечно, Еремей Савельевич, зачем сад? Яблоки и груши привезут из Америки и Японии… На другое надо класть силы… Золото в крае есть, соболь, панты, женьшень! А глупые люди, вместо того чтобы заниматься богатством, радеют над кислятиной – над яблоками! Тьфу ты, прости господи, темнота российская!

А того Еремей не понимает, что человек должен обрабатывать и устраивать землю, сердцем любить ее, а не наживаться! Панты, соболя, золото! Надо так хозяйничать, чтобы богатство приумножалось, а не истреблялось. И Миронов такого же мнения. Приезжал прошлый раз – очень обрадовался, узнав, что Леонтий не проклял края оттого, что наводнение смыло его посев.

Главные средства в это время давала охота. Кабанина – пять рублей пуд. Аносов хотел на месте платить три – доставка, мол, во Владивосток, то да се! Не сердись, Еремей Савельевич, обойдемся без тебя, сами будем доставлять вдвоем с Хлебниковым, на двух конях. Интендантство кабанину берет, «Кунст и Альберс» берет. Подрядчик Галецкий, который прокладывает дорогу и сейчас рвет Барановские щеки, берет…

Как-то, продав кабанину Кунсту, Леонтий зашел в номер гостиницы «Золотой Рог» к Зотику Яковлевичу.

За окном, прямо к бухте, к заборам вокруг порта и интендантства, простирался зеленый пустырь. На рейде стояли шхуны «Акула» капитана Винтера, «Миледи» Попова, получившая новое имя «Красавица», и первый прибывший пароход Добровольного флота «Нижний Новгород», отправлявшийся с партией каторжан на Сахалин. Шаланды китайские и корейские шампунки и шлюпки. Все это точно тонуло в светло-лазоревой воде бухты и светло-голубом небе.

– Знакомьтесь, знакомьтесь, – приглашал Миронов. – Алексей Иванович, это тот самый Леонтий Юстинович Корж, о котором вы уже наслышаны.

Из разговора Леонтий выяснил: Попов считает, что иноземные промышленники несут молодому краю разорение. Для них Россия – пришел, ограбил, разорил!

– А для меня край – источник моего блага. Он здоров, и я здоров. Торгуй, промышляй, созидай! Садись поближе, Корж. Вино пьешь? Ни вина, ни водки? Сектант, что ли? Ах, помалу все-таки пьешь!

Налил стопочку, придвинул закуску.

– Алексей Иванович на своей шхуне будет привозить доброкачественные товары, – сказал Миронов, – и продавать будет по нормальной цене. У него правильная точка зрения: коренному русскому промышленнику нужно вести свое хозяйство так, чтобы край не оскудевал. С нищего края и купец не разживется.

– Что правда, то правда, – согласился Леонтий. – Если вам, господин Попов, понадобится кабанина или что-нибудь иное, надейтесь на меня, буду поставлять. И с Хлебниковым поговорю. Я тоже хочу беречь край.

10

В мае сползают по Татарскому проливу льды и тают в теплых южных водах. Густой туман стоит над проливом, и частый в это время года восточный ветер гонит его на Владивосток. Правда, горы не пускают его к Раздольному, но все же мозглый, сырой ветер и здесь задерживает весну.

Весна явилась неожиданно. Леонтий утром вышел во двор, на плечи накинул меховую куртку, на голову надел шапку и, когда переступил порог, не поверил: было не только тепло, но необыкновенно, чудесно тепло. Пряный аромат далеко на западе цветущих лесов и полей преобразил вчерашний скудный мир.

Леонтий скинул куртку и шапку, крикнул сыну:

– Семен!

Встревоженный Семен выскочил в исподнем.

– Зови мать, лето пришло!

Да, это была уже не весна – лето. Разгоралась заря над сопками. Глаша Хлебникова выбежала во двор навстречу теплому ветру, и закричала, и запела.

Марья распахивала все пять окон.

– Теперь и пшеничка пойдет, Леонтий!

Хлебников кричал со своего крыльца:

– Ну, теперь, Леонтий, все пошло – и не удержишь! На пантовку надо…

На пантовку собирались втроем: Леонтий, Хлебников и Седанка. Не ради удовольствия – деньги были нужны. Лишнего коня нужно – огромные всюду расстояния; шлюпку нужно, да не простую, а чтобы выйти по Суйфуну в Амурский залив и плыть без забот до самого Владивостока. Семья не одета. И наконец, того и гляди, свадьба будет. Все идет к тому, что породнится Леонтий с Хлебниковым. А уж свадьбу надо сыграть толково!

…Седанка прибыл в назначенный день в куртке, улах, в наколенниках из барсучьей шкуры, надетых на дабовые штаны. За плечами его висела винтовка – подарок Леонтия.

Он торжественно поставил ее в угол.

– Денек обождете, – сказала Марья, – сухари не готовы…

В угловой охотничьей комнате Леонтий и Хлебников осматривали и чинили снаряжение: вьючные сумки, обувь, охотничьи костюмы, точили ножи, проверяли патроны и винтовки, Седанка сидел на скамье, курил и сообщал последние новости. По его мнению, пантовать надо в долине Майхэ.

– Там горы высоки, – заметил Леонтий. – Особенно между Супутинкой и Баталянзой.

– Пантовары пошли туда.

– А пантовары – супутинские?

– Конечно, его. Все пантовары его. Других пантоваров Су Пу-тин не пускает. Третьего года наведался с маньчжурской стороны пантовар, повел дело самостоятельно. Осенью его нашли убитым! Говорят – хунхузы! Однако хунхузы не трогают супутинских!

Марья вынула сухари из печи. Как всякая хозяйка, она радовалась тому, что они хороши. Глаша заглянула в кухню.

– Дух-то какой, ровно куличи!

– Уж ты наговоришь! – запротестовала довольная Марья. – У вас-то, поди, во сто раз лучше…

– У матери тесто хорошо, а у вас лучше… И, кажется, вся-то сдоба у вас – крыночка молока да три яйца.

– Больше и не нужно.

Рассыпала на полу, на полотняной скатерти, рис и стала выбирать камешки, потому что в рисе всегда, даже в первом сорте, остаются камешки.

Голос Семена слышен сквозь стену. Семен рассказывает отцу, как Аносов охотится на пятнистых оленей. Человека олень теперь побаивается, а коней нет. Аносовские кони на берегу Суйфуна паслись рядом с оленями. Вот Аносов и догадался, сел на коня и поехал к оленям. Олени подняли головы, смотрят, ничего не понимают. Подпустили диковинного коня на пять шагов, Аносов застрелил из винчестера шесть оленей, смеется и похваляется: «Леонтий там и Хлебников ноги бьют, силу изводят, а я подъехал на коньке и взял то, что мне нужно».

– Где можно взять, Аносов уж возьмет, – заметила Марья.

Утром, завьючив двух коней, охотники направились к реке Поповке.

Подступали сопки, синие в утреннем воздухе. Степь, равнина – хорошо. А горы лучше. Горы возвышают человека. Они всегда красивы, безобразных гор нет. Всегда они говорят человеку, и всегда что-то недосказывают… А ведь это хорошо, Седанка!

Седанка курит и идет широким шагом.

11

Высокая и крутая сопка, у подножия которой стали табором охотники, имела на южной стороне много мысков и прилавков, покрытых обильной травой. Среднюю часть горы захватила тайга. Здесь, в сыром сумраке, точно отсутствовала жизнь иная, кроме растительной. Но зато она была могуча: корни, листья, стволы, ветви переплетались в непроходимую чащу.

Ближе к вершине тайга редела, выступали голые скалы, дубы росли низко и кряжисто.

Оленухи весной держатся поближе к берегу моря, где дуют сильные южные ветры, где нет мошки, а горные склоны поросли орешником и леспедицей. Пантачи же предпочитают скалы и осыпи вершин, только изредка в ясные дни спускаясь к морю посолоновать.

В ясный день охота трудна: пантач чуток и никого к себе не подпускает.

Охотники варили рис, смотрели в ясное предвечернее небо, примечали движение ветра, аромат деревьев и трав, поведение птиц, дымку на горизонте, решая – переменится погода или нет.

Погода переменилась среди ночи: потянул южный ветер. Сначала теплый, он с каждой минутой делался прохладнее. Очевидно, над морем туман и дождь. Леонтий и Седанка вышли из шалаша.

– Мало-мало холодно! – сказал Седанка. – Охота будет!

Заморосил дождь. Очень темно: ни сопок, ни неба, ни моря. Дождь легко шуршит о листья шалаша. Пропали запахи. Не будет, пахнуть и след человека. Седанка курит свою ганзу, медленно разгорается и притухает красный глазок.

Леонтий лежит, опершись на локоть.

Велика Россия, а вот эта ее частица особенно ему люба, здесь человек в единоборстве с природой. Со зверем таежным борется и побеждает. Земля тоже, хочет не хочет, начинает поддаваться ему. Когда с поля под Раздольным выбрали мелкий щебень, принялась пшеница. Правда, еще скудноватая, – должно быть, нужно вывести свой, приморский сорт… Победить зверя и землю! Побеждать землю сладко!

Седанка спрятал ганзу и пьет из чайника воду.

– Если завтра, Леонтий, возьмем два оленя, надо сразу на коней и в Цимухэ.

Немного погодя он говорит:

– Твоя винтовка хорошо бьет… – говорит для того, чтобы напомнить про подарок и про то, что дружба, скрепленная им, нерушима. – Есть у меня в Китае знакомый человек Ли Шу-лин. Когда я вернусь домой, я расскажу ему про тебя.

– А ты хочешь вернуться домой?

– Надо дело делать, Леонтий. Знаешь, какое дело? – Он опять закуривает ганзу.

Он рассказывает, какое это дело, подыскивая слово за словом и часто спрашивая: «Леонтий, понимаешь?»

Леонтий понимал.

– Машинка, обман… надо долой!

– Вот как получается, – задумывается Леонтий. – Россия без конца и краю, богата всем. А вот царская правда – для народа кривда… Что царю хорошо, то народу плохо. У вас, видать, тоже так. А Ли Шу-лин кто такой?

Седанка рассказывает про сельского учителя Ли Шу-лина.

Леонтий слушает, мысли его идут все дальше; громче шуршит дождь о настил шалаша, зябче становится. Седанка закрылся своими барсучьими шкурками, Леонтий завернулся в одеяло.

Вышли на охоту, едва рассвело. Леонтий натянул штаны из чертовой кожи, фланелевую рубашку, покрепче у лодыжек стянул ичиги.

Дождь сечет легкий, косой – будто совершенно пустячный дождь, но скоро взбухнут ручьи, зашумят с гор потоки…

Олень, пользуясь туманом и дождем, должно быть, уже спустился на травяные прилавки. Мягкая трава стала от дождя еще мягче, беззвучно ступает по ней человек. Самое чуткое звериное ухо не поймает шороха, тем более что дождь шуршит, успокаивает, располагает к покою, к дреме.

Вышли на обширный прилавок, поросший высокой, сочной травой. Далеко внизу море, смешанное с дождем, тучами, пронизанное серым светом. И этот серый, тусклый свет – везде. Едва проступают в нем мутные, затуманенные дождем склоны сопок.

Но явствен в нем след оленя на мокрой траве.

Вот он шел здесь, вот пасся, переступая осторожно с ноги на ногу…

Фланелевая рубашка мокра, ичиги полны воды. Леонтий торопливо развязывает ремешки, разувается, выливает воду… Седанка исчез. Посветлело, видна тяжелая, мрачная в дожде громада сопки. И тихо, тихо. Вот какой мир: дождь, море, сопки, ветер – все тихое, и в этой тишине крадется охотник.

След оленя вьется по краю прилавка. Если зверь все время держится по этому крутому склону, то стрелять его трудно – раненный, он покатится с кручи.

Стрелять нужно с толком. По этому поводу Леонтий уже спорил с Хлебниковым. Тот, когда встречает зверя, теряет хладнокровие, глаза загораются, и он бьет, лишь бы убить. А такая охота ни к чему.

След описал восьмерку и опять повернул к краю прилавка.

Леонтий увидел пантача. Животное пасется и слушает, но не оглядывается. Ветер не доносит до него запаха человека, потому что в дожде пропали все запахи.

Стрелять под ухо нельзя – расколешь череп, и панты потеряют в цене. Стрелять в шею – прыгнет, покатится с кручи, сломает панты. Надо стрелять в печень.

Леонтий делает три шага в сторону, выцеливает печень, спускает курок.

Олень вздрогнул, переступил с ноги на ногу и стал ложиться.

Леонтий подбежал к нему, одной рукой схватил за рога, не позволяя им прикоснуться к земле, второй, вооруженной ножом, отнял голову от туловища.

Отличное было животное, отличные панты!

В другом конце прилавка, под сопкой, тоже прозвучал выстрел. И Седанка с добычей!

Дело сделано. Дождь моросит, сумеречен воздух; на юге – вместо моря – сизо-свинцовая пелена.

Хлебников слышал выстрелы, костер у него пылал, похлебка кипела.

Леонтий и Седанка обрубили принесенные черепа чуть повыше глаз, обтянули кожу, сшили ее накрепко, привязали панты к доскам и повесили в дыму костра.

Утром, надев лямки досок через плечи, сели на коней. Хлебников остался в таборе.

12

В Цимухэ, небольшой деревушке, было шумно. Из открытых дверей фанз несся запах пищи и водки.

Пришли охотники из Шкотова, с лоринцовской телеграфной станции на Лефу, телеграфисты Баранова и Раковского. Пришли ближние тазы.

У кого было по паре пантов, у кого по две.

Лэй со своим компаньоном Ло Юнем расположился на площадке у мельницы. Кипели котлы, варилась еда, на циновке лежали банчки с ханшином и спиртом. На глазах у всех лежали, чтобы все видели богатство и силу Лэя.

Но пока торговля шла не блестяще: Лэй давал за панты небывало низкую цену.

– Почему такая низкая цена?

– Моя почем знай?

– Нет, ты послушай, Лэй: оленей не становится больше, а больных, которых надо лечить пантами, наверное, не делается меньше, почему же упала цена?

Охотники шумели, Лэй их успокаивал и усиленно угощал спиртом и ханшином. И те, кто изрядно выпил, соображали, что за угощение они уже задолжали купцу, чем же расплачиваться? И они расплачивались пантами, тем более что и продавать-то их больше некому. До Владивостока не довезешь – закиснут!

– Нет, я своих не продам, – говорил Зимников. – Псу дам, пусть жрет! Не хочешь давать цены – пусть пропадом пропадают.

– Ты шибко мало пил спирт, – угощал его Лэй. – Охотиса, охотиса, надо мало-мало отдыхай… Мадама надо.

– Иди ты к черту со своей мадамой, – сердился Зимников. – Ничего понять нельзя, дают цену, какую хотят… А у тебя, Леонтий Юстинович, здоровенные панты… какого быка положил! Тут тысячей пахнет. Сколько он тебе дает?

– Еще не знаю.

Лэй громко кричал:

– Моя ничего не жалей для знакомых: кушай, пей, хочу продавай, хочу не продавай… панты мало-мало подожди и шибко хорошо киснут еси. Тогда его собака могу кушай.

Увидел Коржа, привстал, перешагнул через угощавшихся.

– Здравствуй, здравствуй, хоросо твоя ходи сюда!

Корж несколько раз встречался с Лэем во Владивостоке в лавке у Су Пу-тина. Лэй казался Леонтию веселым купцом, радующимся всякой, даже небольшой прибыли…

– Ханшина я не любитель, Лэй… Вот спирта глоток сделаю…

– Гусятина свежая еси. Будешь кушать? Печенка гуся еси. Крылья гуся кушай…

Леонтий выпил разведенного спирта, снял с плеч панты и положил их перед Лэем.

Панты были великолепны. Могучие, но не перезрелые, в самой поре.

Лэй взглянул на панты и заговорил с Ло Юнем. Они осматривали панты, осторожно прикасались к ним пальцами, поворачивали доску.

Леонтий, прищурившись, смотрел на все эти таинственные действия. Зимников крикнул:

– Чего твоя, Лэй? Эх, какие панты, я таких еще не видел.

– Моя покупай нету, – сказал Лэй.

– Почему? – удивился Леонтий.

Опять Лэй и Ло Юнь говорили по-китайски, обсуждая им одним ведомые пороки и недостатки пантов.

– Твоя, Леонтий, не понимай, это шибко худой панты еси.

Зимников присел перед пантами, тоже нюхал и щупал их. Свежие, хорошие панты.

– Хочет сбить цену, Леонтий! Эх, кабы можно было в другом месте продать, во Владивосток свезти, а чтобы не закисли, здесь сварить… Да некому сварить, Ло Юнь свои варит, а если тебе и сварит, то так, что не обрадуешься.

– Кушай, еще кушай… – угощал Лэй. – Шибко большая машинка еси. Смотрю – панты хороши. Моя думай: деньги Леонтию давай, богата будет Леонтий, много гуляй будет. Потома моя смотри: панты не годиса, машинка еси, твоя не понимай. Другой раза такого не стреляй, большой убытка еси…

Он снова осматривал панты, водил пальцем по их нежному ворсу, нюхал и чмокал толстыми губами.

– Сто рубли могу давай, больше не могу.

– Побойся ты бога, – сказал Леонтий, – ведь они тысячу стоят.

– Сто рубли, больше не могу.

Ло Юнь, равнодушно посвистывая, пошел к мельнице, к двум большим жерновам, из которых верхний приводила в движение лошадь, шагавшая с завязанными глазами по кругу. Сейчас мельница бездействовала, около жерновов Ло Юнь варил панты: горел под котлом костер; дымились жаровни, поблескивая синим огнем, в чаду дыма консервировались панты, ожидая очереди попасть в котел.

– Сто рубли – хорошая цена, – сказал он, приподнимая у котла крышку и смотря на воду.

Седанка, заходивший в фанзу к знакомому, подсел к костру. Леонтий кивнул ему на панты, которые с недоумевающим видом разглядывал Зимников.

– Может быть, в самом деле они, Леонтий, того, с брачком? – говорил Зимников. – Мы, брат, мало в них понимаем, нам бы только убить да вырубить, а манзы из них снадобье варят.

– Почему ты не покупаешь панты? – спросил по-китайски Седанка.

Лэй внимательно оглядел его.

– Если я не беру, – значит, так надо, – сказал он внушительно.

– Я думаю, так делать не надо, – сказал Седанка, не обращая внимания на внушительный тон Лэя. – Охотник добыл панты и имеет право получить за них настоящую цену.

– Не люблю поучений!

– Ты думаешь охотник в первый раз добыл панты, покупателей, кроме тебя, нет, так ты хочешь у него даром взять панты?

Торговец и Седанка сидели друг против друга. Лэя, хозяина большой реки, так возмутили слова зверовщика, что он ничего не мог придумать в ответ. Выпученными глазами он смотрел на палец своей руки, приминавший в трубке табак, и пыхтел.

– Уходи отсюда, – сказал он наконец. – Кто ты такой, что вздумал меня учить?

Седанка набил табаком ганзу, прикурил ее от уголька и сказал громко, по-русски, оглядывая охотников, одни из которых угощались яствами Лэя, другие внимательно следили за всем, что происходило с пантами Леонтия Коржа:

– Эй, купеза, набавляй цену, чего твоя… сто рубли! Тысячу сто давай!

Даже те, кто угощался, перестали угощаться, услышав эти слова.

– Твоя, Ван, играй, играй, – деланно засмеялся Лэй, – новый купеза пришела, шибко богатый купеза!

Он не знал, как отнестись к словам Вана. Наверно, много выпил спирту, и теперь в голове шумит.

– Тысячу сто давай! – так твердо повторил Седанка, что Лэй перестал улыбаться.

Охотники поднялись с циновок.

– Если не дашь, сами сварим панты, отвезем во Владивосток и там возьмем тысячу двести пятьдесят!

Теперь Лэй мог опять засмеяться:

– «Сами сварим»! Кто сварит? Может быть, ты? Суп ты сваришь, а не панты!

Седанка, не отвечая, взял из рук Леонтия панты.

Толпа повалила за ним.

– Вари, вари, моя мало-мало помогай, – кричал Лэй, отлично знавший всех пантоваров тайги.

Седанка подошел к котлу, подбросил в костер хворосту. Из котла повалил густой пар. И вот в этом пару, в вечернем сизом воздухе, Седанка стал священнодействовать над пантами.

Лэй сразу понял, что перед ним опытнейший пантовар. Все движения его были рассчитанны и точны. Разговоры смолкли, Ло Юнь стоял вытаращив глаза. Седанка не довел воду до кипения, расстегнул сумку, вынул таблетку кирпичного чая, разбил ее на колене и бросил в котел для вязкости. Осмотрел деревянные вилки Ло Юня и кинул их с презрением. Тут же выстрогал для себя новые, с маленькой выемкой, удобной для подхватыванья.

– Моя прибавляй! – сиплым голосом сказал Лэй.

Седанка привязал рога к вилкам и погрузил их в воду на одну секунду.

Передержать панты в кипящей воде даже на одну сотую секунды – значит погубить их: они не законсервируются, а сварятся; но столь же губительно и недодержать.

Движения Седанки становились все методичнее. Он опускал и вынимал рога, сдувал с них пар и осматривал прищуренным глазом: нет ли трещин.

Трещин не было. Он продолжал варить панты с тем же искусством.

Лэй не выдержал, чмокнул, ударил себя по ляжкам.

– Давай, моя покупай, – схватил он Леонтия за плечо, – моя здеси хозяин!

– Ты что, шутки со мной вздумал шутить? Я добыл, я охотился, а ты – сто рублей?

– Моя мало-мало играй! – Лэй оглядывал охотников, подносивших к котлу свои панты.

– Сваришь мне? – спросил Зимников.

– Давай.

– Седанка варит панты! – разнеслось по деревне. – Шибко большой купеза, всё сам покупает, Лэя долой…

Обитатели деревни бежали к мельнице.

Лэй, потный от волнения и злобы, говорил Ло Юню:

– Пантовар! Никто не знал, что он пантовар! Вот какой обман! На кого он работает? Попов, что ли, подослал? Бить его надо. Подойдем, ты с одной стороны, я с другой…

Но они не осмелились ничего предпринять: охотники следили за каждым их движением.

– Уходи, уходи, не мешай, – предупредил Зимников, когда Лэй слишком близко подошел к пантовару. – Тебе говорят… Ну, отойди!

В течение четверти часа слышалось только гудение огня под котлом да бульканье воды. Лэй в стороне бешеным шепотом совещался с Ло Юнем. Они теряли огромные деньги! Для кого Ван варит панты? Лэй не мог себе представить, чтобы человек, владея таким искусством, не пользовался им для наживы.

– Надо дать тысячу триста рублей, – сказал Ло Юнь, – и даже тысячу триста пятьдесят, иначе будет беда.

Лэй широким шагом направился к котлу, растолкал охотников и крикнул:

– Ван, маманди! Моя мало-мало дурака, моя маломало играй, Хай Шэнь-вэй ходи не нада, моя покупай, моя цену давай.

– Кто будет теперь тебе продавать?! – спросил Леонтий. – Иди пей спирт и кушай крылья гуся.

Седанка всю ночь варил панты. На циновках у Лэя было пусто. Лэй лежал, подложив под голову котомку, и смотрел в небо.

На рассвете охотники уехали во Владивосток.

Леонтий и Седанка не спешили во Владивосток, – панты были сварены. Неплохо добыть еще по парочке. Они свернули на тропу к морю.