Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 117 страниц)

2

Утром Логунов еще одевался, когда в палатку заглянул черномазый незнакомый капитан.

– Извините, чем могу?.. – спросил Логунов. – Я сейчас…

Он полагал, что капитан подождет перед палаткой, но капитан вошел и сказал:

– Вам, поручик, придется следовать со мной.

– Вы из дивизии? Присядьте, пожалуйста.

– Благодарю вас, я тороплюсь.

Под холмом стояла бричка. Офицеры сели. Бричка тронулась.

– По какому поводу, господин капитан?

– В отношении вас, поручик, появилась известная необходимость.

– В отношении меня?

Гаоляновые поля, ивовые рощи – все было приятно в утреннем свете. Впереди из легкого сквозного тумана вышла саперная рота, пересекла дорогу, исчезла в роще.

В штабе дивизии, как во всяком штабе, по тропинкам между шатрами и палатками сновали офицеры с папками. Толстый полковник в фуражке, сдвинутой на затылок, внимательно посмотрел на подъехавшую бричку. Капитан и поручик ничем не заинтересовали его, он круто повернулся и зашагал в сторону.

Офицеры слезли и пошли к блиндажу нового начальника дивизии полковника Леша.

– Обождите меня, – сказал капитан, спускаясь вниз и пожимая руку адъютанту.

– Там корпусной контролер, – предупредил адъютант. – Придется повременить пять минут.

Логунов присел на пенек, капитан остался стоять.

Из раскрытой двери доносился голос Леша.

– Что вы хотите? – возмущенно спрашивал Леш. – Помилуйте, то, что вы хотите, совершенно невозможно.

– Но вы войдите и в мое положение, – возражал спокойный голос. – Ревизии я обязан производить. Ревизию я и произвел. Я установил: сено за пуд вы покупаете по тридцать три копейки, а в расход выводите по сорок пять. Господин полковник, двенадцать копеек на пуде!

В блиндаже наступила пауза.

– Как-никак, – заговорил тот же голос, – суммы эти казенные, и из копеечек слагаются сотни тысяч.

– Вы говорите, с одной стороны, разумные и достойные вещи, – сказал Леш, – а с другой стороны, извините, чистейшую ерунду. У нас скоро дивизионный праздник. Расходы предстоят черт знает какие. Денег на праздник не дадут ни копейки, а не праздновать мы не можем. Из каких же источников прикажете мне покрывать эти расходы?

Снова в палатке наступило молчание, Капитан, привезший Логунова, вынул желтый берестяной порттабачок, книжечку папиросной бумаги, но потом нахмурился и все спрятал обратно.

– Э, батенька, – снова донесся голос полковника, – и так не знаешь, как вывернуться, а тут еще вы на нашу голову…

Из блиндажа вышел корпусной контролер, сухощавый человек в сюртуке, погладил лысину, надел фуражку, взглянул внимательно на Логунова и пошел к ожидавшему его казаку с конем.

Капитан спустился в блиндаж. Минут десять в блиндаже было совершенно тихо, потом раздался возглас Леша:

– Ну, знаете ли, это уже… – И снова все стихло.

«По-видимому, я арестован, – подумал Логунов. – За что? Неужели наш кружок? Кто же донес?»

Когда капитан показался из блиндажа, лицо у него было растерянное.

– Все в порядке, – сказал он. – Вы, поручик, арестованы.

Логунова поместили в Мукдене, в сером кирпичном доме. У дверей часовой. Под окнами второй. Это была не то гауптвахта, не то что-то хуже гауптвахты. В углу небольшой комнаты стол, у стены постель и два китайских кресла. В окно Логунов видел глиняный, плотно убитый и чисто выметенный двор.

Прошелся по комнате. Подумал: неужели все пропало, все раскрыто? Неведомский, Топорнин!

По земляному полу мягко звучали шаги. Часовой прошел мимо и заглянул в окно.

Потом Логунов снял сапоги и лег. Ожидал вызова. Но день закончился, его не вызвали. Седоусый солдат принес обед и ужин. Ничего не сказал, и Логунов ни о чем его не спросил.

В следующие дни он думал все о том же: грустно, что он схвачен в самом начале своего пути! Но какие у них доказательства? Кто-то видел, слышал, донес? Член кружка неосторожно проговорился?

На пятый день дверь в комнату отворилась, вошел полковник Гейман из разведывательного отдела штаба. Логунов встречал его раньше, но сейчас с особенным вниманием разглядывал его красивое лицо, темные глаза, прямой нос под пенсне, маленькую бородку… Матовое лицо полковника казалось выточенным из слоновой кости.

– Ну-с, здравствуйте, поручик, – сказал Гейман, подходя к столу и садясь. – Как вы себя чувствуете в заточении?

– Я, господин полковник, здесь уже шестые сутки и ничего не ведаю…

– Все в свое время. Садитесь, поручик.

Логунов сел. Полковник закурил, облокотился и задумался. Он был в чистом белом кителе, в синих диагоналевых брюках, в легких черных штиблетах.

– Мы с вами побеседуем просто и откровенно, как два офицера.

Полковник снова и снова затягивался, осторожно поднося ко рту папиросу.

– Скажите, вы были в плену? – спросил он вдруг.

Логунов удивленно посмотрел на него.

– Так точно.

– И… бежали?

– Так точно.

– Весьма доблестно, весьма. Хочу спросить еще о двух мелочах.

Полковник положил на стол узенький коричневый портфель, а на него ладони.

– Во Владивостоке японец Кавамура имел часовую мастерскую. Русские офицеры покупали у него часы. В этом нет ничего особенного. Но почему между поручиком Логуновым и японским часовщиком возникла дружба? Вы сами как-то изволили рассказывать о своих дружеских отношениях с Кавамурой. Не правда ли, ведь смешно завязывать дружеские отношения с торговцами, у которых покупаешь ту или иную вещь? А Кавамура был не просто часовщик, он был штаб-офицером японской армии!

Полковник сидел заложив ногу за ногу, ослепительно белая кисть его руки лежала на портфеле, а Логунов, испытывавший радость оттого, что его арестовали не потому, что у него в роте солдатский кружок, улыбался.

– И еще мелочишка: ваш рядовой Емельянов спас японского офицера и получил от японских офицеров благодарственное письмо. Почему?

– Православный воин помог раненому врагу, – что в этом удивительного?

Полковник улыбнулся губами и щеками, но темные глаза смотрели серьезно.

– Христианские чувства заслуживают большого уважения… Я, если вам известно, происхожу из немецкой семьи. Немцы всегда стояли на страже России. Если хотите, мы, немцы, иногда более русские, чем сами русские! Подвиг православного человека не может не умилить… Но… скажите, пожалуйста, ведь вы критически относитесь к тактике русской армии?

– К тактике пехоты? Конечно.

– А как вы смотрите на это? Вы это читали?

Осторожно, двумя пальцами, Гейман вынул из портфеля листовку и положил ее перед Логуновым.

Логунов сделал над собой страшное усилие, чтобы остаться равнодушным. Несколько секунд он смотрел на листовку, на ее знакомые ровные строки, и ничего не мог сообразить. Вот оно – пришло! Все-таки пришло! Он вздохнул и сказал глухо:

– В первый раз вижу.

– Это в вашей роте. Ну-с, что это такое?

– Господин полковник, – усмехнулся Логунов, – разве вы сами не лучше меня знаете, что это такое?

– Вы правы, – сказал Гейман, встал и прошел от стены к стене. Прошел неторопливым мягким шагом, и штрипки натягивали на коленях узкие брюки. Всем этим делом, которое состряпал Саратовский, он был очень недоволен. Подумаешь – листовки! Да кто их читать будет? Много ли среди солдат грамотных? А если и прочтут? Армия не сборище фабричных. Здесь воинская честь и присяга. Саратовский относительно Логунова допустил еще один малопристойный крендель – сообщил, что сестра поручика под надзором. Сестра! Наверно, курсисточка. У курсисток мода сходить с ума. А выйдет замуж – народит детей и будет вполне благонадежна. Что же касается материалов по связи с японцами – воспаленное воображение у господина Саратовского. Этак каждого можно заподозрить. Создает дела, карьерист, черт его возьми!

– Вы правы, – повторил Гейман. – Я знаю, что это так называемая листовка. Я знаю. Больше того: я сочувствую. – Брови его поднялись. – Сочувствую всякому желанию честного человека облегчить жизнь многочисленных сословий в нашем государстве. Но только исходя из естественных начал, свойственных нам! Будем говорить как офицер с офицером. Существует в некоторых кругах мнение, что люди в положении, подобном моему, нарочно прикидываются искренними для того, чтобы уловить. Я думаю, что между офицерами, старшим и младшим, подобная вещь невозможна. Я хочу говорить с вами именно по душе. Мало ли что бывает у человека, мало ли какие мысли подчас приходят ему в голову, но мне кажется, все честные люди в стране хотят ее блага. Скажите, вот существуют в России различные нелегальные партии… Не поймите, ради бога, что я спрашиваю вас в каком-нибудь особенном смысле, я вас спрашиваю как офицера, несомненно, судя по вашим критическим замечаниям по тактике, мыслящего. Я считаю, что русские дворяне должны сплотиться, их цель – защита государства, это вековая их служба. По моему мнению, различные политические партии – даже социал-демократическая! – сказал он с легким ударением и приподняв брови, – не могут в среде дворян найти поклонников. Социал-демократы мыслят о разрушении нашего государства и о создании неведомого. Стремление к неведомому не есть свойство положительное, благоразумный человек должен всячески от него оберегать и себя и других. За миллионы соотечественников российские дворяне ответственны, поручик! Вот моя точка зрения. Согласны вы с ней?

Гейман говорил, глядя то на Логунова, то поверх его головы на стену. Его спокойный тон, манера говорить, как бы раздумывая и вовсе не убеждая, действовали на Логунова успокаивающе. Он подумал: «Не ожидал, что со мной так скоро будут говорить о Российской социал-демократической рабочей партии. Несомненно, Гейман не имеет настоящих материалов. Листовка и подозрения – вот все».

– Я вас слушал с большим вниманием, – сказал Логунов. – Не скрою, меня занимают реформы. Но только реформы, касающиеся военного дела. В остальном, господин полковник, я профан, политическими партиями не интересуюсь.

– Я, поручик, так и думал.

– А собственно, причину моего ареста можно узнать? Я очень был бы вам признателен, господин полковник!

– Причины?.. Побеседуем, покороче познакомимся, поручик… Я думаю, мы найдем с вами общий язык.

Он взял портфель, стряхнул пепел с брючины, поправил пенсне.

Шпоры на штиблетах приятно позванивали, дверь открылась и закрылась. Часовой прошел мимо окна. Логунов подошел к стене. Она была из кирпича. Он легонько стукнул по ней кулаком и прислушался.

3

Началось и закончилось чрезвычайно долго подготовлявшееся наступление Куропаткина на реке Шахэ, И закончилось не взятием Ляояна, как обещал Куропаткин и на что надеялись в Петербурге, а потерею шестидесяти двух тысяч человек и возвращением на старые позиции.

Когда все опять расположились в Мукдене, Горшенин привез Неведомскому «врачебное отношение» из лазарета, которое латинскими терминами за подписью доктора Петрова сообщало, что капитан Неведомский болен и нуждается для лечения в стационарных условиях Мукдена.

– Недельки на две, больше ни-ни… – сказал Гернгросс, подписывая приказ.

Неведомский приехал в город и поместился в доме Алексея Ивановича Попова, который открыл в Мукдене торговое представительство по закупке скота в Монголии.

После очередной и очень тяжелой военной неудачи солдатам нужно было как можно полнее объяснить смысл войны и причины поражений.

Вечером дверь приотворилась, и в комнату осторожно вошел зауряд-прапорщик, усатый, краснолицый, в запыленных сапогах.

– А, Медведев! Долгонько ждал тебя! – воскликнул капитан.

Толстоносый Медведев с могучими руками, которые он, усевшись на стул, осторожно положил на колени, в самом деле походил на медведя.

– У нас в полку, – сказал Медведев низким басом, – опора уже есть. Правда, небольшая, три человека. Умные солдаты. Я к ним присматривался давно, а теперь рискнул… Полное понимание. Рассуждают свободно. Надо бы чего-нибудь небольшенького почитать… чтобы, знаете, свернуть – и за голенище сапога.

– Небольшенькое дам, – сказал Неведомский. – А вообще – осторожность и осторожность! Поручик Логунов уже арестован. С одной стороны, нас как будто защищает офицерский мундир. С другой – ведь всегда на глазах у всех! Надо сказать, что царь весьма обеспокоен ростом революционного движения. Еще в феврале тысяча девятьсот третьего года под его председательством состоялось особое военное совещание. Как оградить солдат и офицеров от революционной пропаганды? Решили изучать офицера, образ его мыслей, его нравственные понятия. А для сего повсеместно организовать офицерские собрания, пуская туда и офицерские семьи. Дешевый стол, читальня, биллиард, любительские кружки! А для охранения солдат создать унтер-офицерские собрания. Не пускать сукина сына унтер-офицера в общегражданские места: в трактиры, чайные, где он может встретиться с соблазнителями! Но более существенное в другом: царь приказал военно-судному управлению ежемесячно докладывать ему о делах, связанных с революционной пропагандой. И на одном из таких отчетов наложил всемилостивейшую резолюцию: «Желательно вообще усилить наказания», Так что самодержец весьма обеспокоен… Это вам для сведения, Медведев, а затем для общей ориентации: всегда надо помнить, в среде какого рода оружия действуешь… Непременно это учитывайте! Ну, скажем, имеете вы дело с пехотой… Надо знать, что грамотность среди пехоты не превышает шестидесяти процентов. Пехота, по преимуществу, крестьянская и малограмотная. Работать там надо денно и нощно, и очень часто работа не будет вас удовлетворять. Но пехота для нас важна, ой как важна! В артиллерию и инженерные войска набирают из фабрично-заводского пролетариата. Тут меньше будет трудностей, тут будут читать… Грамотных почти девяносто процентов. Что же касается кавалерии, – Неведомский почесал переносицу, – то не питаю особенных надежд. Она и малокультурная, и, говоря вульгарно, комплектуется из наиболее зажиточного крестьянства. Знание лошадок, умение обращаться с ними – вот и все, что у них за душой. Самый трудный для нас род оружия.

– Господин капитан, а какой в кавалерии процент грамотных?

– Не более шестидесяти пяти процентов.

Зауряд-прапорщик засмеялся:

– Все, братцы мои, высчитано в этой комнате!

Неведомский принес пакет, завернутый в белую бумагу, перевязанный шнурком, – покупка из Гвардейского экономического общества!

– Да, настроеньице, Федор Иванович, тяжелейшее, – сказал Медведев. – Командир нашего полка, бестия и картежник, теперь ни во что куропаткинское не верует. А последнюю штабную новость знаете? Не пришла еще из Чансаматуня? Любопытно, весьма любопытно. – Медведев сощурил глаза и стал окончательно похож на медведя. – Знаю из первых рук. Вот послушайте, Вчера обедают в Главной квартире. Вдруг является ординарец Куропаткина и вызывает Сахарова. Обед нарушен: ушел хозяин стола. Ждут, второго не подают. Наконец Сахаров возвращается к своим подчиненным. «Извините, господа, что я вас задержал, но я принес вам громадную новость: Куропаткин больше не командующий армией… – делает паузу и следит за тем, как вытягиваются лица у всех сидящих за столом, – а главнокомандующий!» И тут такое грянуло «ура», что песок с потолка посыпался.

– Ну, знаете ли, – развел руками Неведомский, – для штабистов Куропаткина подарок, а для армии?..

Медведев ушел, большой, угловатый, топоча сапогами.

Самое главное и сложное в армейских условиях среди людей, постоянно перемещающихся и выбывающих, было сделано: были налажены связи, работали люди, которым Неведомский доверял. Но сейчас как никогда ощущалась потребность в типографии. Нужны тысячи оттисков. Ни в каких условиях так не нужна маленькая, всюду проникающая листовка, как в армии: агитатору ведь трудно проникнуть в воинскую часть. И еще труднее в роте или эскадроне скрытно собраться даже нескольким солдатам.

Неведомский уже давно подумывал о типографии, но, конечно, не в Мукдене, а в Харбине. Хвостов обещал устроить ее через своих владивостокских знакомых. Надо напрячь все силы!

4

В своем мукденском доме, как и в ляоянском, Попов разрешил революционерам устроить явку. Одни приезжали, другие уезжали, люди менялись, а вот маленького капитана он встречал в своем доме частенько.

Иногда вступал с ним в разговор. Говорили о русском народе, о духе предприимчивости, о подлости дворян и купцов, о том, как бы поскорее русского царя освободить от его должности.

– Пора русскому народу распрямить свои плечи, – говорил Алексей Иванович веско.

– Это не вы ли русский народ, который хочет распрямить плечи? – как-то спросил Неведомский.

– Чай, и я не татарин.

– А не придется ли русскому народу кисло оттого, что вы распрямите свои плечи? – Капитан смотрел простодушно, но в глазах его поигрывал лукавый огонек.

– Мудрствуете, мудрствуете, – даже обиделся Алексей Иванович.

Дочь его жила с ним тут же, в Мукдене.

Китаец-повар и бойки сначала вели прежнюю линию, которая основывалась на том, что хозяин не соблюдал порядка в домашней жизни: приезжал, уезжал, обедал, не обедал, мылся, не мылся, – каждый день приносил свой собственный порядок. Нельзя было спросить Алексея Ивановича, когда будет сегодня обед, он этого никогда не знал; обед будет тогда, когда он сделает дело, – может быть, в полночь.

Дом Алексея Ивановича, в сущности, не был домом, а только местом его случайного, и обычно торопливого, приюта.

Но Ханако не понимала такого дома, и повар и бойки в конце концов подчинились ей.

От давнего детского чувства к отцу осталось только воспоминание, но все-таки сознание, что она живет с отцом, приносило ей удовлетворение.

Из разговоров с Ханако Алексей Иванович понял, что молодая девушка стремится к правде. Не к счастью, аименно к правде. Очень достойно. Алексей Иванович тоже с детских лет стремился к правде. А вот что такое правда для женщины?

Не есть ли се правда в том, чтобы найти нужного мужчину, рожать детей и растить их сытыми и здоровыми? Банально и старозаветно? Но все остальные правды проходят, а эта остается.

Валевский тоже в эти дни был в Мукдене. Он занимался и шинелями, и рубахами и имел банковские поручения относительно мортир. Остановился у Попова. Однажды по двору прошел Горшенин. Валевский окликнул сына.

– Я так и предполагал, что ты здесь, – сказал Валевский. – Медик, санитар! У тебя здесь, в доме, дела? Ах, дел нет, случайно… Случай, так сказать, свел нас… Заходи, заходи… Я очень рад…

Отец и сын уселись в комнате за стол, бойка принес холодное вино.

– Пей. Сам был студентом, знаю: студент любит пропустить стаканчик. Ну, рассказывай мне, новичку, что вы здесь делаете…

Горшенин стал рассказывать. Рассказывал про победы русских солдат и поражения царских генералов. Рассказывал про снабжение (или, вернее, неснабжение) армии патронами и снарядами. Рассказывал про настроения солдат и офицеров. Говорил откровенно и зло.

Валевский слушал его и не спускал с него глаз.

– Ты высказался про поражения царских генералов и про победы русских солдат. Ты что – русскую армию делишь на два лагеря?

– Так точно, делю. Русский солдат – это русский народ. Он бьет японца, сам тому был и есмь свидетель. А вот генералы наши… Во-первых, в большинстве они нерусские – посмотри фамилии, – а во-вторых, если они даже и русские, то принадлежат к тому общественному классу, который противостоит русскому народу, унижает его, презирает, пьет из него кровь…

– Ловко ты все рассудил. Соломон! Одни русские, другие нерусские… Так, так…

Но в общем, все, что говорил сын, Валевскому нравилось: умный, наблюдательный, горячий!.. Вспомнил мать его, Валентину Андреевну; те же черты лица, только у той были закругленнее, завершеннее, а у Лени острее, угловатее, вмешалась кровь Валевского. Но юноша неплох, очень неплох. И умен. Вот только свихнулся в социализм, в туманы. Но в этом нет ничего страшного, молодости свойственны фантазии и туманы. Вырастет – сам будет смеяться над ними.

– Ты по-прежнему социал-демократ?

Горшенин слегка вспыхнул.

– Да, и даже больше.

– Что же это – «и даже больше»?

– Я сторонник большинства.

– Я в этих вещах не разбираюсь. Расскажи подробнее. – Подлил в стакан вина.

– Я не увлекаюсь вином.

– Это легкое. Ты не бойся мне рассказывать. У нас с тобой разные воззрения, ну так что ж, этими разными воззрениями мы и обменяемся. Ты меня не убедишь, и я тебя сейчас едва ли одолею. Этак годков через десять, когда ты повзрослеешь, разговор будет другой. Итак, ты сторонник большинства. Что же это за большинство?

Беседа продолжалась долго. Валевский окончательно убедился, что большевики, с одной стороны, могут быть полезны, а с другой – чертовски опасны. Игра с огнем возле пороховой бочки! А юноша, конечно, никакой опасности не видит. Все ему кажется превосходным: придут пролетарии, за ними крестьяне, перевернут все вверх дном, и настанет царство разума, справедливости и красоты… Да, спорить с ним сейчас бесполезно: чем больше будешь возражать, тем больше он будет придумывать новые аргументы и убеждаться в собственной правоте. Такой уж возраст! Надо действовать с умом. Использовать, но иметь наготове ушат с водой, нож для того, чтоб рассечь бикфордов шнур… А лет через десять юнец придет в себя. В общем, неплохой юнец.

– Из твоих слов я заключаю, что ваша партийная политика позволяет вам объединяться с теми прогрессивными силами страны, которые, хотя и не признают ваших доктрин, тем не менее тоже стремятся к свержению самодержавия… Правильно, пока перед вами и нами общая цель, мы должны идти вместе. А там посмотрим, кто из нас окажется прав.

– Я для тебя всегда буду неправ.

– Ты думаешь?

Горшенин засмеялся и стал удивительно похож на мать.

– Люди твоего толка дорожат скептицизмом, скептицизм кажется им последним откровением истины: может быть – так, а может быть – и не так. Сегодня этак, завтра наоборот. А коли окончательной истины в жизни обрести нельзя и все относительно и сомнительно, то остается делать то, что приятно, А тебе приятно то, к чему ты привык, в чем добился успехов, то есть твои банки, фабрики, притеснение рабочих и ограбление крестьян. Это для тебя приятно, за это практически ты и будешь стоять.

Горшенин говорил напористо, зло, хотя черные глаза его улыбались. Валевский тоже улыбался. Слова сына были приятны и оскорбительны. Приятны тем, что подтверждали его ум, неприятны тем, что показывали полное неуважение его к отцу.

– Ты зубаст, Леня! Наверное, пользуешься успехом у барышень. Что краснеешь?

– Да ведь я о другом думаю!..

– Думы думами, а кровь кровью. Я тоже думал о другом, однако, прости за грубость, ты же вот существуешь на свете. И по-видимому, при всем нашем мужском легкомыслии, это уж не такое маловажное дело… Но будет об этом, в сторону споры, теперь – по существу. Тебе или, вернее, твоим друзьям, не сомневаюсь, нужны деньги. Без денег, которые вам так мозолят глаза, когда они в чужих карманах, вы, чай, ни одной своей листовочки не отпечатаете, ни одной бомбочки не начините. Я дам, и немало. И может быть, больше пользы принесу революции, чем иной ваш языкоболтающий…

Валевский достал бумажник и положил перед сыном три тысячи.

Минуту Горшенин смотрел на пачку кредитных билетов. Багровая краска залила его лицо – взять или не взять? Потом положил ее в карман.

– Вот видишь, отец, которого ты считаешь за плохого человека, во-первых, потому, что он произвел тебя на свет без разрешения попа…

– Этого я как раз не считаю…

– Спасибо, хоть за это не честишь… и, во-вторых, почитаешь мерзавцем, потому что он не пьяница и лежебока, а инженер, фабрикант, банкир и что-то значит в судьбах Российской империи, – так вот этот папаша пригодился на твое святое дело… Ну, будь здоров… иди…

Впервые в жизни он протянул сыну руку и вдруг привлек к себе и поцеловал в лоб.

Горшенин удивленными глазами смотрел на него.

– Ну, иди, иди… и… смотри, береги себя. Я чувствую, ты таков, что против правил под самые пули за своими ранеными полезешь.

– Уж как придется, – тихо ответил Горшенин и вышел на двор.

Последние слова отца удивили и тронули его. Неужели беспокоится? Солнце было жарко. Из глубины горячего осеннего неба несся влажный ветер. Горшенин не сразу прошел в левое крыло дома, где встречался со своими друзьями, сначала заглянул в беседку и присел покурить. На душе было смутно. С одной стороны, хорошо, что рассказал Валевскому о большевиках и их великих задачах, пусть знает! И хорошо, что у него в кармане три тысячи. Деньги-то, в сущности, народные, с народа их взял Валевский, так пусть народу и послужат. Но, с другой – неразбериха. Отец! Такого отца надо ненавидеть. Распутник, мать заставил страдать, фабрикант, банкир!.. А ненависти к нему сейчас Горшенин не чувствовал никакой.

Валевский был принят Куропаткиным. Главнокомандующий сидел за большим столом и слегка приподнялся навстречу посетителю.

– Да, да, готовимся к большому наступлению, – сразу заговорил он. – Будем решать судьбу войны… Но, посудите, на что это вообще похоже!

Он вынул из ящика папку, а из папки – листок плотной белой бумаги, на котором были выведены аккуратные строчки.

– Вот извольте видеть, в нынешнем году военное министерство заказало пулеметов вьючных двести сорок шесть, а получил я всего шестнадцать. Пулеметов на лафетах четыреста одиннадцать, получено – пятьдесят шесть. Фугасных мелинитовых снарядов заказали мы двадцать пять тысяч шестьсот, не сделали, мерзавцы, ни одного! Фугасных бомб для шестидюймовых мортир было заказано восемнадцать тысяч, не изготовлено ни одной. Горных орудий заказали двести сорок шесть. Армия получила сто двенадцать.

Куропаткин посмотрел в упор на Валевского, точно Валевский был тот самый заводчик, который не выполнил своих обязательств.

– Ну как, дорогой господин Валевский, могу я воевать при такой обеспеченности оружием и снарядами?

– Возмутительно и непонятно! – воскликнул Валевский. – Ведь они же, кроме всего прочего, теряют миллионы!

– Крайне отстало у нас военное дело. А когда-то было передовым.

– Передовым по-прежнему у нас русский солдат! – вспомнил Валевский слова сына.

– Да, солдат!.. Солдат у нас все. – Куропаткин задумался. – Сейчас мы будем наступать. Так и передайте там, в Петербурге. Несмотря на то что господа промышленники своей косной неповоротливостью мешают победам русской армии, мы будем наступать и с божьей помощью победим!

Валевский вышел на улицу и тихонько засвистал… Рикша со своей колясочкой ожидал его. «Вот она, российская действительность: даже бомб не можем изготовить!»