Текст книги "На сопках Маньчжурии"
Автор книги: Павел Далецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 117 страниц)
Родители Виталия Константиновича Валевского имели в Тверской губернии имение. К тому времени, когда Виталий Константинович, оставшись сиротой, поступил в Институт инженеров путей сообщения, имение давало настолько незначительный доход, что молодой человек не возлагал на него никаких надежд. Сообразно этому он мало интересовался Сенцами, даже на каникулы не заглядывал туда.
И, только перейдя на последний курс и полагая, что назначение на службу совсем оторвет его от родных мест, приехал в июне месяце в усадьбу.
Господский дом стоял на холме, вокруг террасы одичал цветник. За одичавшим цветником был такой же одичавший сад.
Управляющий имением Лупин, не снимавший даже в самые жаркие дни сапог и черной суконной куртки, испугался было этой запущенности, но Виталий Константинович успокоил его заявлением, что дикость природы как нельзя лучше содействует отдыху.
Он ходил по пустынному дому, по комнатам, сохранившим затхлый запах ушедших годов, и вспоминал себя маленьким мальчиком, а потом реалистом, приезжавшим сюда с родителями на летние каникулы. Ветхие обои, мебель под серыми чехлами… Шаги в нежилых комнатах отдавались гулко. Ушедший мир!
Он поселился в мезонине. Читал старые книги, охотился, купался. Одно было плохо – одиночество.
Одиночество нарушила встреча с учительницей земской школы Горшениной.
Дело было так. Валевский сел в лодку и готовился оттолкнуться от берега, как вдруг в просвете между кустами увидел девушку с полотенцем на плече.
В нескольких шагах от него она сбросила платье, рубашку и пугливо оглянулась – в стороне по лужку мальчишка гнал гусей…
Она плохо плавала, громко колотила ногами, шумно загребала руками. Но когда она вышла на берег, мокрая, со сверкающими каплями на коже и волосах, она была прекрасна. Темные глаза ее из-под темных бровей прямо смотрели на кусты, за которыми притаился Валевский.
Он перестал дышать, ему казалось, что она его видит. Но она его не видела. Вытерлась мохнатым полотенцем, и, когда мальчишка с гусями подошел к месту купания, она уже шла в гору.
– Купайся, Петруша! – крикнула она мальчику. – Вода совсем теплая.
Валевский оттолкнулся от берега, выбрался из заливчика и спросил пастушка:
– Кто эта барышня?
– Наша учительница, Валентина Андреевна…
– Вот как… ваша учительница? И что же – хорошо она вас учит?
Мальчишка застеснялся, не ответил и стал деловито снимать портки. Валевский взялся за весла.
Через несколько дней он вспомнил про приятное видение и вечером отправился в школу.
Горшенина в красном в белую горошинку платье, босая, читала книгу на скамеечке перед школой. Увидев незнакомого человека, она приняла его за неизвестное ей начальство и привстала. Легкий румянец проступил на ее лице, губы приоткрылись, обнажив крупные, ясные зубы.
– Что вам угодно, сударь? Может быть, пройдем в школу?
– Не беспокойтесь, я не начальство, – сказал Валевский, усаживаясь на скамеечку. – Я здешний помещик. А угодно мне, по правде говоря, много.
Он смотрел на нее внимательно, изучая лицо, руки, босые ноги. Учительница смутилась, краска сильнее залила ее лицо.
– Если вы помещик, – наконец сказала она, – наш помещик Виталий Константинович Валевский… правда, я думала, что вы гораздо старше, я представляла себе его в летах… то я очень рада… Вы приехали и, надеюсь, положите конец тем беззакониям, которые творит ваш Лупин.
– Все управляющие творят беззакония.
Горшенина подняла брови:
– А все помещики покрывают их беззакония?
Валевский засмеялся. Застенчивость учительницы прошла, она смотрела на него строго, как судья. Валевский, относившийся в высшей степени безразлично к беззакониям Лупина, ибо между законами и беззакониями он не усматривал разницы, спохватился. Чутьем охотника он понял, что позиция его ошибочна, и тихим голосом, не имевшим ничего общего с тем тоном, которым он только что разговаривал, возмутился лупинскими беззакониями и попросил Валентину Андреевну рассказать о них подробно.
И она рассказала, как Лупин закабалил крестьян, как создал невыносимую систему штрафов, как открыл с местным кулаком на паях кровососущую лавочку и прочее.
Валевский говорил возмущенно:
– Какой мерзавец! Только подумать! Разберусь во всем и накажу негодяя.
Он остался пить чай у учительницы.
Комнатка ее была невозможно мала. Валевский не представлял себе, как может интеллигентный человек довольствоваться комнатой такой ничтожной величины! Но учительница сделала все, чтоб эта ничтожная величина была уютна.
Маленький самовар важно шумел и свистел, варенье было хорошо сварено, сухари отлично высушены.
Он просидел до полуночи, слушая рассказы о школе, ее нуждах и возмущаясь теми трудностями, которые в деле учительницы стояли на каждом шагу.
Уходя, он обещал отпустить лесу на ремонт школы, на новые парты и положить основание школьной библиотеке.
Встречи продолжались…
Валентина Андреевна в эти дни была счастлива. Счастье пришло неожиданно, как, впрочем, оно приходит всегда.
Что она могла возразить против него? То, что носитель ее счастья – помещик и будущий инженер?
Но если этот помещик и инженер идет навстречу народу; то можно только поблагодарить его.
Через две недели она пришла к нему в усадьбу, долго ходила по пустым, одряхлевшим комнатам, говорила, что ненавидит их, как и всю усадьбу, построенную на слезах народных, и только будущие справедливые дела Виталия Константиновича мирят ее с этим вертепом и разбойничьим гнездом.
Валевский не спорил. Он ходил рядом с ней, испытывая страстное желание обнять ее.
Они поднялись в мезонин, где стояла постель Валевского и столик с книгами. Мезонин господствовал над крышами, деревьями сада и холмами, по которым вилась дорога в деревню.
Валевский распахнул окна. Ветер принес запах цветов, и в этой свежести и чистоте студент обнял девушку…
Он отдыхал, мысли его были свободны, сейчас он хотел только одного – любовной победы над Горшениной, и, когда получил ее, ощутил необыкновенное счастье, равного которому позднее уже не испытывал. Впрочем, зная себя, Валевский предположил, что счастье будет короткое.
Учительница думала иначе. Она называла его мужем, то есть тем человеком, с которым пройдет рука об руку весь жизненный путь. От счастья она даже растерялась и пришла в себя спустя месяц, когда наступило время ремонтировать школу и заказывать новые парты.
Она заговорила с мужем о лесе и других важных предметах. Все это можно было дать ей, но Валевский собирался уезжать и, кроме того, не чувствовал сейчас ни малейшего желания что-либо дать ей.
Утром они сидели на обрыве. Внизу двумя большими оливковыми кольцами извернулась река, за ней пестрел луг, а за лугом – деревня под белыми молочными куполами облаков.
Валевский посмотрел на женщину, еще недавно милую и желанную. Все в ней теперь было ему скучно: и маленькие бугры грудей под платьем, и полные губы, и упрямые брови.
– Я уезжаю, – сказал он. – Я, Валя, ничего тебе не дам, наша любовь окончилась.
Она не поверила. Она долго не верила ему, а когда наконец поверила, стала настолько же несчастной, насколько недавно была счастливой.
Но она была умной женщиной и поняла, что разочарование в любви не означает еще, что весь мир плох. В конце концов она преодолела свое горе.
А Виталий Константинович окончил Институт путей сообщения и вышел в широкий мир.
С каждым месяцем этот мир становился все просторнее. Уходили в прошлое годы тяжелого промышленного кризиса, в воздухе носились живительные признаки весны, весны российского капитализма.
Общий подъем ознаменовался также и тем, что Россия стала строить железные дороги. Она строила самую длинную в мире магистраль: от Варшавы до Тихого океана!
Виталий Константинович не был наивным молодым человеком. Он не думал так: какой я счастливец, я делаю культурное дело, приобщаю свою отсталую родину, по которой катится колесо мужичьей телеги, к передовым странам, по которым бегут стальные колеса паровозов и усовершенствованных вагонов. Культурная миссия… как я счастлив!
Виталий Константинович иначе смотрел на свою профессию. Пробыв неделю на участке, он понял, что начальники ждут от него подношений. Не дашь – распростишься со службой. Но для того чтобы дать, надо самому взять, и взять много.
Он обрадовался тому, что должен взять много, и стал брать так, как не брал до него никто.
Он думал только о наживе. Все остальное казалось ему глупым и наивным.
Через два года молодой инженер поставил на земле родной усадьбы текстильную фабрику; труд был дешевый: нищие бабы и мужики из Сенцов и прочих деревушек. Учительницы, Валентины Андреевны, он не видал. Да она больше и не учительствовала в Сенцах. Еще через два года он купил фабрику в Москве, заинтересовался лесом, сахаром.
В Петербурге, на Петербургской стороне, Валевский поставил себе особнячок, обнес его оградой, обсадил дубками. Из окон второго этажа и с балконов видел могучую реку, по которой плыли баржи и катера, ялики и шлюпки. Свежий ветер несся со взморья.
В эти годы Виталий Константинович объединил в своих руках группу банков и предприятий. Собственного капитала у него было до трех миллионов, займы у разных банков дали ему сорок. С этими деньгами он чувствовал себя готовым добиться всего, чего хотел.
И вдруг, в самый разгар плодотворной деятельности, царский жандарм Зубатов приглашает его к себе и предлагает удовлетворить требования рабочих! Считает деньги в его, Валевского, кармане!..
Знает: всесилен! За ним Трепов, обер-полицеймейстер Москвы, за Треповым дружок его – великий князь Сергей Александрович, за великим князем – жена его Елизавета Федоровна, за Елизаветой Федоровной – сестрица ее Александра Федоровна, а за той уж – сам самодержец всероссийский! Сильная рать, черт возьми!
Валевский подчинился указаниям Зубатова, но в тот же день покатил в Петербург.
В Петербурге была оттепель, под копытами коней хлюпало месиво из снега и воды, сани скользили с неприятным звуком.
Прямо с вокзала Валевский отправился в министерство финансов к Витте, с которым был дружен еще с тех пор, когда молодым путейцем вышел на свою первую трассу, а Витте заправлял на Южно-Русской дороге.
Очень высокий лоб у Витте, очень окладистая борода, очень пушистые усы, очень благообразный облик!
– Садись сюда, Виталий Константинович, в кресло!
Валевский сел и сказал, как бы заранее подводя итог всему тому, что сообщит:
– Пропади она пропадом, самодержавная монархия!
– А вот в этом я с тобой не согласен. Всем нам нужно самодержавие.
– Это с какой же стороны?
Витте усмехнулся:
– Ситец твой идет в Маньчжурию? Идет! А ведь скверненький, с гнильцой, – да ты не обижайся, не только у тебя, у всех наших фабрикантов такой же… Твоему текстилю не выдержать конкуренцию с просвещенным европейским текстилем. Следовательно, тебе нужно что? Русский штык!
– Если хочешь – да, русский штык.
Витте засмеялся дробным, круглым, приятным смехом.
– Ну, вот видишь! А русский штык невозможен без русского самодержавия!
Валевский не стал продолжать щекотливого спора.
– Сергей Юльевич, – сказал он, – страшнее англичанина и немца твой Зубатов! Что он творит? Сатрап! Вот чем оборачивается самодержавие!
Валевский рассказал про ультиматум, который ему предъявил начальник московской охранки.
Глаза у Витте заблестели.
– Чистейшей воды подлец и трус, – говорил Валевский. – Революционеров больше царя небесного боится.
– Террористы – серьезные люди, – заметил Витте, – как быстро они покончили с Боголеповым! И, ты знаешь, я боюсь за Сипягина…
– Сергей Юльевич, черт с ним, с Сипягиным. С Зубатовым то что делать? Какие кренделя выписывает!
Витте ходил по кабинету мелкими шажками. Политика Зубатова давно задевала его за живое, в случае же с Валевским Зубатов, по мнению Витте, действительно перешел все допустимое. Еще жандармы будут решать судьбы империи! Преобразования нужны, чтобы сделать из России первоклассную державу… Как было бы хорошо, если б Николай во всем доверился Витте. В финансовых делах он ему доверяет, а в остальном подозревает.
– О социал-демократах слышал? – спросил Валевский, вспомнив про свидание с сыном.
– О каких социал-демократах? О наших, русских?
– Конечно, они нам, чай, поближе немецких.
– А что они, тоже стреляют?
– Не-ет… в этом как будто неповинны. Они действуют иначе, словом.
– Словом? Ну, словом пусть себе действуют. Это не такое уж страшное оружие. Действуют словами преимущественно господа интеллигенты… Ты знаешь, что сказал однажды государь, когда зашла речь об общественном мнении? Государь сказал: «Общественное мнение у нас – это мнение интеллигентов. Мне даже само это слово противно – „интеллигент“! Следует приказать Академии наук вычеркнуть это слово из русского словаря!..»
– Здоровенько хватил!
– Да, в этих вещах он не стесняется. В общем, нужны реформы, и немедленно; самая широкая, крестьянская, если мы не хотим новой стенькоразиновщины. Веротерпимость нужна! В современной цивилизованной стране топчут человека за то, что он иначе верует. Позор! А с инородцами что у нас делают?
– Инородцы и веры меня не трогают. Пусть кланяются идолам, лишь бы покупали мой ситец. Ну а о Зубатове ты что же молчишь? Всё вокруг да около. Ведь он у меня в глотке сидит!
– Знаешь, Виталий Константинович, в чем он прав? В своих предчувствиях, что Россия на грани потрясений… и таких, знаешь ли… – Витте широко раскрыл глаза и повел в воздухе пятерней. – Да, вот, знаешь ли, именно таких потрясений…
– Но не этим же путем идти, Сергей Юльевич! Ведь он дубина, ему все равно. Заводчикам и фабрикантам войну объявил! Туполобые помещики ему за это в ножки поклонятся, все секретные места облобызают!
– Возможно, возможно!.. Но не беспокойся… – Витте приподнялся на цыпочки и отрубил: – Пресечем!
6Цацырин снял комнатку в крошечном кирпичном домике, который стоял на пустыре, открытый со всех сторон ветрам. Старушка хозяйка жила неизвестно чем. К ней заходили какие-то девушки, какие-то мужчины… бог с ними, Цацырин им не судья.
Он работал, и зарабатывать теперь, после согласия Валевского на новые расценки, должен был прилично. Однако не это занимало его. Все силы его были устремлены на то, чтобы связаться с подпольным социал-демократическим кружком.
На своем верстаке он нашел листовку, – значит, на фабрике Валевского не только сторонники Юрченки и Зубатова. Несколько раз он заговаривал с Хвостовым. Однако Хвостов отмалчивался – то ли не понимал намеков, то ли притворялся непонимающим.
Порайонные собрания «Союза рабочих механического производства» Сергей продолжал посещать, но не столько для того, чтоб ближе знакомиться с этим движением, сколько в надежде встретить того, чей голос однажды прозвучал на собрании с такой чудесной силой. И еще по одной причине он посещал порайонные собрания. Не придет ли на собрание Маша? Кто она, откуда она? Мелькнуло тогда синеглазое лицо и пропало в морозной ночи. Может быть, забыть про нее? А как забыть, когда не забывается?
На одном порайонном собрании получилась для Юрченки маленькая неприятность. Выступил рабочий с Симоновского завода и заявил, что ревизионная комиссия обследовала денежный отчет председателя «Совета» Юрченки и не могла в нем разобраться. Сотни, а то и тысячи рублей ушли неизвестно куда. Юрченко говорит: «На извозчиков истратил!» – и приложил бумажку, что на извозчиков истратил. А на каких извозчиков, когда, по каким надобностям?
Юрченко сидел рядом с оратором, глаза его бегали по сторонам, он вытирал ладонями щеки и гладко прилизанные волосы и, привстав, сказал, что ревизионная комиссия не поняла его деятельности. Понять же нужно было так, что у него нет времени на составление отчета, есть другие дела, поважнее… В зале одни зааплодировали, другие засвистели.
Цацырин оглянулся и вдруг увидел Машу. Девушка сидела в третьем ряду от него, расстегнув жакетку и сняв с головы платок. У Цацырина даже дух захватило…
Собрание кончилось неопределенно: «ура» не кричали, «Боже, царя храни» не пели. Маша пошла к выходу, Цацырин протиснулся, нагнал ее, прикоснулся к плечу. Она улыбнулась одними глазами. На улице сказала:
– Здравствуйте, Сережа!
– Я так и знал, Маша, что встречу вас…
– Я иду слушать московских ученых, – сказала Маша, – они будут выступать по рабочему вопросу на открытом собрании. Хотите… пойдем вместе?.. Только надо торопиться. Юрченко уж, наверное, ускакал на извозчике… – Говорила серьезно, как учительница с учеником.
– Что ж, и мы возьмем извозчика.
– Извозчика? В самом деле…
Узенькие санки, лошадь не больно шустрая, полозья поскрипывают. Цацырин, как полагалось в санках, обнял девушку за талию, прижал ее к себе едва заметно и от этого почувствовал такую радость, что самому даже стало странно.
Откашлявшись, сказал:
– А воздух в Москве посветлее нашего, питерского… Хороший воздух.
– Да, хороший, – согласилась Маша.
Больше они не разговаривали. Важнее всяких слов для Цацырина было то, что он имел право, пусть совсем незаметно, пусть совсем неощутимо, но прижимать девушку к себе…
Маша тоже молчала. Может быть, ей было неловко? Но тогда она могла сказать: мне неудобно, Сережа, снимите свою руку. Однако она молчала.
Через четверть часа санки подъехали к длинному зданию; здесь уже было много санок, одни подъезжали, другие отъезжали, люди входили в широкие двери.
Цацырин и Маша тоже прошли и разделись, где все раздевались.
В первых рядах сидели офицеры и господа. Толстые важные лица, золотые цепи по жилетам, перстни на пальцах… И дамы такие же важные, меховые муфты в руках, меховые пелерины на плечах…
По правде сказать, Цацырин в таких залах не бывал.
Осторожно прошли вдоль стены и сели в двадцатом ряду. На сцену вышел дородный господин и устроился в кресле рядом со столиком, на котором блестели графин с водой, стакан и колокольчик. Через минуту вышел второй дородный господин и стал говорить о потребительских лавках.
Из его слов получалось, что рабочие потребительские общества спасут рабочие семьи от нищеты. Оратор доказывал это, называя длинные цифры и тут же складывая, вычитая и умножая их. Выходило, что с потребительскими обществами самая многосемейная рабочая семья будет благоденствовать.
– Здорово! – сказал Цацырин Маше.
После этого господина выходили еще господа, дородные и недородные, бородатые и бритые, и говорили, говорили… Одни о кассах взаимопомощи и потребительских обществах, другие о библиотеках-читальнях для рабочих. Говорили о таких вещах, о которых в Петербурге рабочие могли только шептаться. Что же это такое? Может быть, это уже и есть победа рабочего класса? Если не вся, то хоть частица победы… Маша, как вы думаете?
Но тут на сцену вышел мастеровой и заговорил совсем о другом. Он стал рассказывать, как его обыскивают при выходе с завода… Вот здесь, в первых рядах, почтенная публика… Небось вас, господа, не обыскивают? Да что – вас! На заводе в охране служит его благородие поручик. Так и его не обыскивают. Никогда, ни разу! А под пальто его благородие каждый день таскает медь! Известно, что уже и домик на эту медь построил!
Маша смотрит на Цацырина, он читает в ее глазах: «Молодец!» – и произносит вслух:
– Машенька, он – молодец!
Маша кивает головой.
– Тот, кто председательствует, – агент охранного отделения, и вот этот тоже… – шепчет она о прилично одетом невысокого роста господине с аккуратной испанской бородкой. Господин простирает руки к залу и оповещает собравшихся, что в Москве разрешен властями специальный совет, который будет разбирать всякие споры между рабочими и хозяевами.
Он говорит до того счастливым, до того сладким голосом, что один этот голос выдает его с головой.
Затем на эстраду вышел пожилой мастеровой и заявил, что рабочему человеку наносит вред напряженный труд при низкой сдельной заработной плате.
По залу, по средним и задним его рядам, прошла волна. Наконец-то нашелся человек, который сказал о самом важном.
Раздались голоса:
– Заводчик не работает, а ест и пьет сколько хочет, а мы, мастеровые, как псы!
Агент охранки, председательствовавший на собрании, привстал и зазвонил в колокольчик.
– Господа, господа, внимание! Не волнуйтесь! Все присутствующие согласны, что здоровье наших дорогих мастеровых иной раз подвергается ухудшению… И вот сейчас всеми нами уважаемый приват-доцент Вормс выступит и разъяснит, что нужно делать для того, чтобы здоровье господ мастеровых и рабочих не ухудшалось, а улучшалось.
Приват-доцент, стройный брюнет, заговорил певучим голосом. Он объяснил, что на потерю здоровья влияет незнание господами мастеровыми гигиенических правил.
В зале стало тихо. Первые ряды важно подняли головы, с интересом внимая приват-доценту, говорившему о том, на сколько минут нужно по утрам открывать форточку, какую гимнастику рекомендуется делать и какие существуют системы дыхания, одни из которых явно полезны, другие явно вредны, а третьи – для одних могут быть полезны, а для других вредны.
Цацырин искренне удивился. Он никогда не думал, что не умеет дышать. Раз человек живет, значит, он и дышит… Вот и все умение. Оказывается, при работе за станком надо внимательно следить за своим дыханием и уметь регулировать его, тогда здоровье будет не убывать, а прибывать.
Первые ряды слушали внимательно, в остальных возник шорох, кто-то попытался возразить, по господин Вормс повысил голос и перешел к тому, что надо учредить общества взаимопомощи. Этим обществам предстоит великое поприще: они будут знакомить своих членов с приемами подачи первой помощи в несчастных случаях!
Приват-доцент поднял указательный перст и стал развивать свою мысль. Но Цацырин уже не слушал его. Что он говорит? Как ему только не стыдно?.. Посмотрел на Машу; лицо ее горело, губы полуоткрылись, она явно хотела говорить…
Тогда Цацырин привстал и крикнул:
– Моего отца болванка задавила в цеху насмерть… А вы говорите «меры по ознакомлению членов общества с приемами подачи первой помощи»! Какая тут помощь, если раздавила!
Приват-доцент смолк и стоял, смешно вытаращив глаза; неожиданное выступление из зала сбило его с толку. А в зале зашумели. Зал точно прорвало. Господа из передних рядов обернулись, но Цацырин уже сидел – он сделал свое дело. Нельзя же, в самом деле, молчать.
– Молодец! – сказала Маша, и это «молодец» уже относилось к нему, Цацырину. – Общества взаимопомощи, Сережа, должны оказывать давление на хозяев, чтобы они предупреждали несчастные случаи… Вот о чем должен был сказать приват-доцент, если бы он мыслил честно!
– Может, сказать об этом?
– На этом собрании – не имеет смысла.
Выступлением приват-доцента Вормса закончилось обсуждение рабочих вопросов.
На улице Маша заметила:
– Предлагают открыть рабочие библиотеки и читальни, а знаете, какие там будут книжки и газеты? «Свет» да «Московские ведомости».
Обогнули здание. По краям площади горели фонари, но посредине было темно, сквозь эту тьму проносились санки.
«Эй, берегись… Берегись!»
– Возьмем правее…
Взяли правее.
– Маша, пусть председатель шпик. А я все-таки сказал свое!
Маша остановилась. Из замерзшего, заснеженною окна падал синеватый свет. Она стала так, чтобы видеть лицо Цацырина.
– Да, вы сказали. Я очень рада… Если хотите, встретимся и побеседуем… В Зарядье есть чайная Караваева… Приходите туда… – Назвала день и так быстро ушла в темноту, что он ничего не успел сообразить.
Чайная Караваева… в Зарядье, в Зарядье!
