Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 117 страниц)

30

В течение ряда лет Алексей Иванович привозил на своей «Красавице» доброкачественные товары и продавал их дешевле Винтера и других купцов. Он приобрел обширную клиентуру. Владивосток, Благовещенск, Сретенск, Хабаровск, Никольск-Уссурийский, Посьет, Иман, Барабаш – жители этих городов и сел хорошо знали вывески: на черном фоне толстые золотые буквы «А. И. Попов».

Алексей Иванович перекупил у Бриннера участок на Алеутской улице, рядом с Датским телеграфом, и поставил дом, окнами и террасами на бухту, на пологие увалы Гнилого Угла.

Жил он эти годы напряженно и о личном, об удобном полагал: «Еще успею!» В доме хозяйничали повар-китаец и бойки. Но, в конце концов, ведь нужна же человеку в его доме женщина!

В городе по переписи мужчин было двадцать пять тысяч, женщин – четыре тысячи.

Трудно в таких условиях выбрать себе женщину.

За последние годы домашний уют он познал в Нагасаки. Легкая и хрупкая Масако всегда казалась Алексею Ивановичу девочкой, но в ее хрупкости не было слабости.

Он заплатил за нее недорого; домик, выстроенный для нее, стоил тоже недорого.

Миловидной ласковой женщине нетрудно жилось за русским мужем: он не имел ни родителей, которым нужно было угождать, ни предков, фамильные дощечки которых нуждались в постоянном попечении. Сам он не требовал от нее услуг, обычных по отношению к самому бедному японскому мужу. Приезжая к ней, разговаривал о веселых пустяках и был доволен всем. Может быть, поэтому купленная чужестранцем у бедных родителей женщина всем сердцем привязалась к своему хозяину и мужу. Кроме того, он редко посещал Японию, и она была предоставлена самой себе.

Она была счастлива родить ему дочь.

Отец увидел ребенка уже годовалым. Девочка поразила его осмысленными большими глазами, полными алыми губами. Она пристально смотрела на него и наконец, после настойчивых уговариваний матери: «Иди же к нему, это твой отец!», протянула к нему руки.

В этот приезд Алексей Иванович впервые подумал о том, что, быть может, надо перевезти свою японскую семью во Владивосток, Но когда он представил себе Масако своей подругой жизни, он не ощутил радости. Он не настолько ее любил.

Он перебрал в памяти знакомых женщин. Владивосток все еще не имел невест. В Приморье селились главным образом мужчины – солдаты и ссыльные. Дельцы, русские и иностранцы, приезжали без жен. Правда, в иных русских, семьях росли девочки, но они еще не успели выйти из детского возраста.

В деревнях же и станицах даже четырнадцатилетние считались невестами и оставляли родительские гнезда. Жениться на четырнадцатилетней? Нет, уж лучше не жениться. Но жить бобылем наскучило, он решил взять к себе в дом, как то обычно бывало во Владивостоке, экономку из ссыльных или каторжанок, отбывших срок.

У исправника он узнал, что во Владивосток на поселение должны приехать две каторжанки. Одна – осужденная за уничтожение плода несчастной любви, вторая – за убийство из ревности мужа.

Алексей Иванович на «Красавице» отправился за женщинами на Сахалин. На обратном пути он присмотрелся к ним. Больше понравилась ему убийца новорожденного – смуглая молодая женщина, суровая и молчаливая.

Она все время сидела на носу шхуны и смотрела в морскую даль. Лицо у нее было строгое, с высоким лбом и тонкими, красиво вырезанными губами. Она не походила ни на Марысю, ни на Масако.

– Во Владивостоке бывали? – спросил ее Алексей Иванович.

– Слыхала про него, – низким голосом ответила женщина.

– Как звать?

Женщина вскинула на него глаза. Они были черные, под широкими ровными бровями.

– Марфушей зовите.

– А по батюшке?

– По батюшке я уж и забыла как.

– На что надеешься во Владивостоке, Марфуша?

Она повела плечами, поправила платок, которым повязана была голова, и едва слышно вздохнула.

– Если ни на что не надеешься, а кабаков не хочешь, – осторожно сказал Алексей Иванович, – можешь надеяться на меня. Мне нужна женщина вроде тебя: не девчонка и не старуха, которая жила бы у меня хозяйкой.

Марфуша внимательно посмотрела на Алексея Ивановича, ничего не ответила, но по ее оживившемуся лицу он понял, что предложение ей понравилось.

– Подумай, завтра я тебя спрошу.

Утром Алексей Иванович вышел на палубу. Северо-восточный ветер гнал «Красавицу». Босгольм в клетчатой куртке, в кожаной шляпе с красным шнуром по тулье стоял возле штурвальщика.

Марфуша спала на своем тюке. Румянец пробился сквозь смуглоту щек, красные губы приоткрылись.

Сейчас она не казалась суровой. Сейчас она была нежной и беспомощной, и Алексей Иванович удивился ее материнскому преступлению.

Она проснулась, когда выступили очертания островов Аскольда и Путятина. Вскоре показалась вся тяжелая масса Русского острова. На палубе было зябко, ветер налетал порывами. Спрятав руки под платок, Марфуша сидела, привалясь спиной к борту.

– Ну, как? – спросил Алексей Иванович.

– Что ж… пожалуй, – тихо ответила Марфуша.

Кули отнес ее мешок на Алеутскую.

Дома она сняла свою куртку, осталась в ситцевом платье, плотно обтянувшем грудь и небольшой живот, и сейчас же приступила к работе. Повар-китаец безостановочно таскал воду из колодца.

Две ночи ночевал Алексей Иванович у себя в кабинете, на третью пошел в угловую комнату, которую заняла Марфа. В комнате плавал неясный сумрак светлой лунной ночи, легкое сонное дыхание донеслось до него. Но когда Алексеи Иванович подошел к кровати, он не то увидел, не то угадал Марфины открытые глаза. Она откинула одеяло и подвинулась.

Приход хозяина она считала естественным и ждала его.

С этой ночи Алексей Иванович почувствовал, что душа его несвободна. Он полюбил Марфу.

31

В пасмурный и ветреный майский день в Золотой Рог вошла эскадра, На фрегате «Память Азова» следовал цесаревич Николай.

Именитые люди стояли шпалерами от Адмиральской пристани до Светланки, неименитые толпились на Светланке и карабкались по сопкам.

Зазвучал гимн. Под крики «ура» полетели вверх фуражки и шапки.

На берег сошел невысокий молодой человек, весьма скромной наружности.

Будущий царь!

Алексей Иванович, придерживая за кончик расшитое полотенце, был среди тех, кто подносил хлеб-соль.

Через неделю с толпой тех же именитых горожан он шагал к берегу Амурского залива.

В трех верстах от города воинские части окружили парадным фронтом разукрашенную площадку. На ней стояла тачка, увитая национальными флагами, рядом с тачкой губернатор почтительно держал лопату, древко которой тоже было увито национальными флагами. Вокруг с лопатами и кирками расположились инженеры, служащие, рабочие.

Архиерей воссылал моления, хор певчих подхватывал их и нес к сопкам, унизанным жителями Владивостока.

И потом все, кто был вблизи (Алексей Иванович был вблизи), увидели, как будущий самодержец взял из рук губернатора нарядную лопату, набросал в нарядную тачку бугорок золотистого песку и повез его к будущему полотну Уссурийской железной дороги.

Гремела музыка, вздымалось «ура», Алексей Иванович кричал громче всех. Вечером на банкете, поднимая бокал в честь важнейшего события времени – закладки дороги, Алексей Иванович сказал:

– Дорогу я считаю событием мирового значения. Наконец-то русский народ выступил вперед. Дорога произведет в нашей экономике целую пертурбацию. Во Владивостоке соорудят коммерческий порт… В Сибири оживятся реки – Чулыма, Ангара, Амур, Шилка, Уссури… По ним поплывет материал для постройки грандиознейшего пути… С точки зрения ускорения международных сообщений, я прикинул карандашиком, получается любопытно. Скажем, для переезда из Лондона в Шанхай через Америку потребно тридцать с половиной суток.

А через Сибирь международный коммерсант проедет за семнадцать суток двадцать часов… А грузы, господа, а грузы? Да, слава русскому человеку: великое дело взялся сделать.

Долго не спал Алексей Иванович в эту ночь, рассказывая Марфе про торжество закладки дороги.

– Черт знает, что теперь можно будет делать, Марфа… Теперь, если в дело вложишь рубль, получишь тысячу…

– Слышала я, вы будто больницы обещались строить да школы? Будете, что ли?

Алексей Иванович долго молчал.

– Видишь ли, – сказал он наконец. – Сначала надо капитал нажить, а потом добрые дела творить…

– А капиталы вами еще не нажиты?

– Есть, конечно, есть… Но, понимаешь ли, преступно не приложить своих сил. Нельзя, понимаешь?

– О том, что вы хотите капиталы наживать, почему не понять, понимаю.

Потом спросила другим, деловым тоном:

– У себя будете ночевать или ко мне ляжете?

То, как она просто говорила об этих делах, всегда волновало Алексея Ивановича. Он сказал тихо:

– Помолюсь – и с тобой лягу.

Третья глава

1

Джон Винтер, отец Винтера, торговавшего во Владивостоке, плавал на своем бриге из Филадельфии в Кантон. Ост-Индская компания к этому времени уже потеряла торговую монополию, но дела ее по-прежнему были блестящи. Британцы проникали в Китай, применяя все средства для того, чтобы прибрать к рукам колоссальную страну! Они упорно стремились узаконить торговлю опиумом, но даже среди продажных правительственных чиновников многие сопротивлялись чудовищному намерению англичан.

Джон был свидетелем опиумных войн. Первая началась из-за того, что полномочный чиновник богдыхана Лин сжег в Кантоне двадцать тысяч ящиков опиума, причинив английским коммерсантам ущерб в десять миллионов долларов.

Англичане вторглись в страну; хорошо вооруженные войска их нанесли поражение китайцам. Договор, заключенный после победы, выгодный для Великобритании, возбудил ее аппетит.

Во второй войне Джон участвовал лично.

Союзная англо-французская армия, отбрасывая монгольские и китайские войска, подошла к Пали-Цяо, в двадцати километрах от Пекина. Тут случилось одно весьма удобное для союзников обстоятельство: китайцы нарушили правила европейского обращения с парламентерами. В ответ на это лорд Элджин приказал разграбить летнюю резиденцию императоров Юань Мин-юань.

Потом дворец, чудо архитектуры, сожгли.

Джон Винтер, вооруженный винчестером и двумя пистолетами, награбил столько, что мог считать себя вполне удовлетворенным. Погрузив награбленное на подводы, он вместе с войсками приблизился к Пекину, Толстые стены, окружавшие город, были усыпаны солдатами и жителями, с любопытством разглядывавшими иноземные войска, а те подводили мины и готовились взорвать стены вместе с любопытными.

Впрочем, Пекин сдался, и сделать этого не пришлось.

Однако судьба кампании не была решена. В побежденной столице не с кем было вести переговоры – правительство бежало в Жахэ. Младший брат богдыхана князь Гун был хотя и поблизости, но неизвестно где. Не доверяя ни англичанам, ни французам, он не желал вступать с ними в переговоры. Носились слухи, что собираются огромные китайские армии. Пекин будет осажден и взят измором.

В этом затруднительном для обеих сторон положении, когда можно было ожидать новых осложнений и кровопролития, союзники обратились с просьбой о содействии к русскому посланнику генералу Игнатьеву.

Европеец, он тем не менее отлично понимал законные права китайцев, и под его влиянием союзники предъявили умеренные требования.

Джон несколько раз посещал русское подворье, пристраиваясь к отправлявшимся туда союзным представителям.

У него создалось впечатление, что ни союзники, ни китайцы шагу не могут ступить без русских.

Мир был подписан.

Джон превратил награбленное в деньги и занялся новым делом.

Он приглашал жителей Срединной империи в Америку на выгодные работы и на выгодные должности. Его агенты рассказывали замечательные вещи про жизнь в заокеанской республике. Соблазненные простолюдины и образованные вступали на палубу американского брига.

Корабль выходил в море, и, когда берега Китая одевались дымкой, Джон вызывал к себе в каюту эмигрантов, записывал в книжку их имена, а матросы тем временем надевали на них кандалы. Джон отвозил свой товар на плантации Ост-Индии, в Перу, Калифорнию, на Кубу.

Он разбогател. Только много лет спустя выяснились все обстоятельства, содействовавшие его благополучию.

Своему сыну Альберту Винтер выделил небольшой капитал с таким расчетом, чтобы молодой человек не был беспомощен, делая свои первые шаги, но вместе с тем чтобы знал: капиталы отца принадлежат отцу, Альберт должен приобрести свои собственные.

К этому времени Китай уже понимал силу европейцев и уступал им свои права шаг за шагом. Англичане и французы отлично устроились в стране, и все более распространялись слухи о богатствах малонаселенной Маньчжурии.

На полученные деньги Альберт купил шхуну, пересек на ней океан и бросил якорь в бухте Мэя – так на английских и американских картах обозначали Владивосток. Он думал, что Владивосток будет для него кратковременным этапом на пути в Маньчжурию, но остался в Приморье надолго.

Он начал торговать. Однако успех его создала не торговля обычными рыночными товарами. Он скупал меха, золото, панты. Друг его, филадельфиец Лоусон, успевший проникнуть в Маньчжурию, преуспевал гораздо меньше.

Неприятности для Винтера начались тогда, когда в крае появился Попов. Этот русский купец внес замешательство в ряды иностранных и русских коммерсантов. Он торговал настоящими товарами, а не дрянью, купленной на аукционах Америки и Китая.

Пока Попов хозяйничал во владениях Лэя и Су Пу-тина, это было, в конце концов, терпимо, потому что касалось китайцев Лэя и Су Пу-тина. Но в последнее время Попов вторгся во владения самого Винтера, на побережье Японского моря, – правда, осторожно, всего в долину одной речонки… Но завтра он двинется в следующую… Хищник, пират!

Пиратство Попова заключалось еще в том, что он платил за соболей непомерно много: в зависимости от действительной рыночной цены! На такую противоестественную комбинацию американец не мог пойти. Он считал, что зауссурийская тайга принадлежит ему, и там он действовал по испытанному рецепту своих предшественников. За соболя предлагал порох, пули, блестящие пуговицы, скляночки и водку. Последнюю в неограниченном количестве. Мука и мануфактура ему самому обходились дорого, и он старался доставлять их как можно меньше.

Винтер плавал вдоль побережья, бросал якорь в бухтах св. Ольги, Тернея, Рынды и поджидал орочей, которые сходились сюда со своих речушек и ручьев.

Он научил клиентов пьянству, внушая им, что опьянение – самое достойное состояние человека. Постепенно люди привыкли к водке и уже не могли без нее обходиться. Сотни охотников ждали с тревогой появления Винтера. А вдруг не приедет? Без водки – смерть. Они не торговались, они просто к ногам купца клали свою добычу.

Винтер грузил пушнину на лодку или коня, перевозил на шхуну и отправлялся дальше.

Здесь было его царство. Губернатор благоволил к нему. Ежегодно, возвращаясь из Америки, Винтер посещал его и подносил подарки. В Приморье он имел неограниченные права торговли, даже водкой и спиртом. Но все-таки, во избежание всяких неожиданностей, он принял в компанию русского купца Аносова. Отличный торгаш! С живого и мертвого дерет шкуру. Во Владивостоке уже имеет два магазина. Ему ничего не нужно объяснять, сам все понимает.

Свой дом во Владивостоке Винтер построил так, как всегда строили свои дома американские купцы. Длинное одноэтажное здание из серого дикого камня делилось на две половины: в левой – склад товаров, в правой – две комнаты, освещенные широкими окнами с частым переплетом.

Первая комната – столовая – могла вместить за длинным столом сотню обедающих. Вторая – служила кабинетом и спальней. Спал Винтер на диване, а постельные принадлежности бойка прятал в шкаф.

Винтер пригласил Попова к себе распить бутылку рому. В кабинете на письменный стол поставил рюмки, стаканы, ром и сладкую вишневку.

– За общность наших интересов, – сказал он, поднимая рюмку и вытягивая ноги в серых коротких штанах и шерстяных коричневых чулках. – Люди торгующие – особая нация… Не так ли?

– В этом есть доля истины.

– Рад вашему согласию. Мой дорогой Попов, пейте ром и вишневку – американская, южнокитайского происхождения! А затем разрешите приступить к делу. Мой дорогой Попов, у вас совершенно превратное представление о коммерческой солидарности! Ведь вы разорите и меня и себя! Кажется, всему миру ясно великое значение принципов американской торговли! Мы свободны от предрассудков, мы не чопорные англичане. Вы замечали, скажем, в Нагасаки – входим в бар мы и англичане. Англичане сидят как деревянные и всё что то соблюдают. А мы вошли и положили ноги на стол. Это и приятно, и полезно для здоровья. Мы веселый торгующий народ. Любим дело и веселье. Почему вы мало пьете? По вашему телосложению можно заключить, что вы можете пить как известный пьяница мистер Бахус!

Итак, во-первых, вы отправились в мои районы, не вступив со мной ни в какое соглашение. Во-вторых, вы как с охотниками торговали? Вы им какой товар повезли? Ведь это же дикари!

– Они русскоподданные!

Винтер с шумом выпустил огромный клуб дыма и так повернулся на стуле, что стул затрещал.

– Что значит – русскоподданные?! Берите пример с нас, американцев. У нас в Америке тоже есть американские подданные – индейцы. У нас такая точка зрения: их не должно быть! Зачем Америке дикари?! Зачем России дикари? Наш торговый принцип таков: раз дикари существуют, надо с них взять все, а потом долой, в могилу! Зачем России орочи? Пусть они пьют спирт и несут нам соболей.

– У меня другая точка зрения, – сказал Алексей Иванович. – Я думаю, что соболя должны водиться не переводиться, а охотники на них должны быть здоровые и трезвые, иначе они ничего не добудут.

Винтер захохотал:

– Водиться не переводиться! Охотники здоровые и трезвые! Вам нужно миссионерскую рясу! Мой дорогой Попов, зачем соболям и охотникам водиться не переводиться? Вы, я вижу, хотите задержать процесс мирового развития. Коммерция – мировая сила. Она приходит в Приморский край. Вокруг дикари, панты, соболя, женьшень, золото. Она берет всё, она поглощает! Понимаете ли? Были дикари – и нет дикарей. Поглотила! Были соболя – и нет соболей. Поглотила. Было золото – оно у нас! После того как коммерция вступает на территорию какой-либо страны, страна меняет облик. Это великолепно! Не будет соболей, лесов, дикарей, будет что-либо другое… Вы понимаете? Это вдохновляет! Пейте ром…

– Ром тоже вдохновляет?

– О! Не надо жалеть! Коммерция – это торжество. Ни-ка-кой жалости! Видите – сколько я вам открыл секретнейших секретов? Вы же хотите торговать на началах совершенно немыслимых – какого-то непостижимо отсталого равновесия! Вы хотите оставить соболей на развод. Глупости, какой развод? Если вы оставите хоть одного соболя, Су Пу-тин все равно возьмет его, самые норы соболиные ножом вычистит. А ваших дикарей обратит в рабов и истребит. Он жаден, но действует сообразно высоким законам коммерции. Нарушающему закон – возмездие!

Винтер набил трубку и засопел.

Беседа закончилась.

Винтер не мог понять причин, побуждающих человека поступать таким образом, как Попов. Может быть, он просто-напросто задумал уничтожить своих конкурентов?

Да, конечно! Змеиный ход! Притворяется добродетельным миссионером. Но берегись: конкуренты – не овечки!

2

Винтер на Дальнем Востоке чувствовал себя спокойней, чем где-либо в Соединенных Штатах. Он не боялся ничего и никого во Владивостоке, на водах и землях, окружающих его… И он, конечно, не мог допустить, чтоб какой-то русский Попов вышибал его, Винтера, с тех земель, которые он считал своими, и отнимал от него те прибыли, которые принадлежали ему.

Он возьмет здесь все, что должен взять деловой человек, и, взяв, оставит пустыню… Что ж, пустыня – это очень и очень хорошо. Пустыня входит в планы господа, ибо, если б она не входила в его планы, – пустынь не было бы… Христос спасался в пустыне, многие великие святые стали святыми в пустынях…

– Что ты можешь на это сказать, Аносов?

Аносов пил маленькими глотками ром. Он не интересовался божественными предначертаниями, и вопрос о том, будет или не будет его родной край пустыней, не занимал его. Он хотел мехов, опиума, золота, всего того, что давало деньги, с такой страстью, что вообще не мог представить себе людей, которые могли думать и чувствовать иначе.

– Надо взять все. Не отдать же Попову!

– Правильная точка зрения, – сказал Винтер. – Я не люблю лукавых людей; коммерсанты не только великое содружество, это нация. Я ему протянул руку, а он начал петли плести.

– Опасный человек.

– Но я и не таким отправлял нож в живот… Не беспокойся!

Аносов сделал глоток и взглянул прищурившись на своего компаньона.

– Если… вы обещаете мне кое-какой процентик, я вам расскажу про поповские петли.

– Какой это процентик?

– Скидочку с ваших товаров… Ведь дрянь невозможная…

– Американским товар в хорошей упаковке – дрянь?

– Вот разве что упаковка хороша.

Но Винтер не склонен был терять свои проценты; он поставил на стол вторую бутылку рома и ждал.

– Дешево платите, – вздохнул Аносов. – Я выжига, но вы… – Он налил в стакан рому. – Черт с вами уж… Попов нанял китайцев! Переманил всех супутиновских и нанял новых, – их ведь как мурашей… Китайцы пойдут в шампунках вдоль берега, повезут товары, войдут во все реки и ручейки; подымутся вверх до ключей, найдут охотников в их шалашах, продадут им товары, возьмут меха.

Винтер молчал, курил и смотрел в окно на бухту, где, свернув паруса, стояла «Акула» и сотни китайских шаланд, занимавшихся в заливах добычей морской капусты и трепангов.

– Не посмеют продать Попову: я с них шкуру спущу!..

– Китайцам не продадут? – поднял палец Аносов, удивляясь недомыслию Винтера. – Если придут китайцы, охотник послушает их, а не нас с вами. Забыли, какой порядок они установили в тайге?

Винтер засопел трубкой. Ход, предпринятый Поповым, был серьезен. Пожаловаться губернатору? А что сделает губернатор? Запретит китайцам плавать вдоль берегов? Как бы не так. Не посмеет, будет бояться, что китайцы пожалуются своему правительству. Петербург не любит подобных жалоб.

– Я сам все сделаю, – сказал наконец Винтер, – а ты, Аносов, мне поможешь…