Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 109 (всего у книги 117 страниц)

7

Ширинский получил письмо, подписанное шестью офицерами. Подчиненные ему поручики и капитаны называли его поступок бесчестным. Командир полка нарушил слово, данное солдатам!

Ширинский сначала спрятал письмо в самый дальний карман сюртука, потом порвал на мелкие куски и развеял по ветру.

Но и это не облегчило его чувств.

Свистунов, один из подписавших это письмо, прошел по батальону и во всех ротах говорил:

– Может быть, вы и правы, что самовольно освободили своих делегатов, но по головке вас за это не погладят!

– Ваше высокоблагородие, ведь честное слово дал не трогать!

Логунов поехал к Неведомскому. Празднично-радостное настроение его сменилось тревожным.

– Надо, Николай, прежде всего оценить обстановку, – сказал Неведомский. – Солдаты освободили своих арестованных товарищей? Возможно, на это махнут рукой, но, возможно, пришлют карательный отряд. И тогда полк либо сложит оружие, что повлечет за собой всем известные последствия, либо не сложит. И может быть, это будет началом вооруженного восстания…

Неведомский стоял, сунув руки в карманы брюк. Он был на голову ниже Логунова и смотрел на него, наморщив лоб.

– Нет, едва ли, – охладил он сам себя. – В армии, как говорится, стихийное недовольство, организованного мало. А без организованного – вооруженного восстания не поднять.

Закурили и сели у окна.

– Как хорошо! – сказал Логунов. – Хоть и тревожно, но как хорошо: человек пробуждается! Уже нет солдата, есть человек.

Ширинского вызвали к Линевичу. Приехал он в штаб армии, но оттуда его направили к главнокомандующему на квартиру.

У дома, прислонившись к стене, стоял сотник в одной тужурке и грелся на солнце.

По сходству с Линевичем Ширинский догадался, что перед ним сын главнокомандующего, поэтому взял под козырек раньше, чем сотник собрался отдать честь ему.

– Его высокопревосходительство дома?

– Так точно, прошу, господин полковник.

Свет в комнате был такой, что лицо Линевича показалось Ширинскому необыкновенно морщинистым. «А ведь ему еще нет семидесяти», – подумал Ширинский.

– Опять у вас? – спросил Линевич.

Полковник стоял навытяжку и молчал.

– И как это вы допустили? Ну, кто из ваших офицеров вышел навстречу солдатам? Вы, полковник, вышли?

– Никак нет.

– В том-то и дело, мер не приняли, допустили солдата до безобразий, а потом в барабан бьете.

Усы у Линевича были длинные, густые, и концы их покрывали бородку.

– Теперь будете казаков просить?

– Ваше высокопревосходительство!..

– Казаков, спрашиваю, будете просить? А если ваши стрелки встретят казаков залпами, что тогда? Ведь это стрелки первого Сибирского корпуса первой дивизии и первого его императорского величества полка! Драться-то они умеют! От казаков один пух пойдет.

– Так точно, – пробормотал Ширинский.

Линевич пожевал губами.

– Солдаты у него недовольны, а командир и офицеры не принимают никаких мер!

Ширинский стоял выпучив глаза. Он никак не ожидал, что разговор повернется именно так. Он думал, что Линевич поймет его с полуслова. Ведь беспомощна кучка офицеров среди взбунтовавшихся солдат!

– Политические требования, ваше высокопревосходительство!

Линевич поморщился.

– Какие там могут быть политические требования у русского солдата? Домой хотят – вот и вся политика. Сколько запасных вы уволили?

– Не было еще прямого распоряжения.

– А без прямого?

– Ни одного.

– Вот причина бунта в вашем полку. Теперь вызвать вам казаков, батарейку, устроить сражение, пусть по всей Российской империи и за границей знают, что у Линевича в Маньчжурской армии полки режут друг друга. Замечательно поднимем престиж государя императора. А надо сказать, что командиры полков у меня, – он привстал и прошептал, – дураки, а офицеры преступно бездеятельны.

Спина у Ширинского взмокла, противная испарина выступила на лбу.

– Отпускай запасных, – прошипел Линевич. – Когда отпустишь – доложишь. Поручик Логунов в вашем полку? – спросил он минуту спустя.

– Так точно, – упавшим голосом пробормотал Ширинский.

– Направить его ко мне.

Наутро Логунов явился к Линевичу.

Линевич долго молчал и жевал губами, разглядывая молодого офицера.

– Ширинский бог знает что о вас наговорил Лешу. О чем это вы там беседовали с солдатами? Прокламации им читали?

– Ваше высокопревосходительство, – сказал Логунов, – теперь такое время; хотим мы или не хотим, прокламации проникают отовсюду. Солдаты читают их сами. Я решил, и, по-моему, решил правильно: как только в мои руки попадает прокламация, спокойно иду в роту, читаю и разбираю ее вместе с нижними чинами.

– Ага! – сказал Линевич, откидываясь в кресле.

– Ведь когда читает такую прокламацию ротный командир и дает при этом разъяснения, она теряет, ваше высокопревосходительство, свою силу.

– А это неплохо, поручик. Так, так… Именно, читает и объясняет ротный командир.

Линевич вздохнул и выколотил пепел из трубки в каменную пепельницу.

– Именно так. Разумно. А у нас любят, как страусы, голову под хвост.

Когда Логунов вышел во двор и сел на коня, он едва пересилил себя, чтобы не поднять коня вскачь.

8

Наконец запасных стали увольнять. Если иные начальники опасались отправлять их в Россию, где уже кипела революция, то еще более опасным было держать их в Маньчжурии собранными в батальоны и полки, вооруженными винтовками и пушками.

Отпускали солдат и офицеров.

Неведомский увольнялся в запас и уезжал. Логунов получал отпуск и уезжал тоже. Запасных солдат сводили в роты и отправляли в Харбин.

– К чертовой матери мы поедем, а не домой, – ворчал Жилин. – Из Харбина никого не выпускают. Лучше уж у себя в полку сидеть, чем в запасном батальоне.

Емельянов не разговаривал с Жилиным после того, как застал его возле своего сундучка, но тут не выдержал:

– Если в Харбине будут задерживать, знаешь, что будет?

Жилин обрадовался тому, что Емельянов сменил гнев на милость, и засмеялся.

– Знаю, ты один разнесешь весь Харбин. Одно меня утешает: там, говорят, Емеля, женский пол в изобилии. Всякому, и солдату, доступный.

– Женский пол меня мало интересует.

Шульга получил приказ сопровождать запасных до Харбина, Накануне отъезда он зашел к командиру полка. Они выпили больше обычного и сели играть в карты. Обсуждали бунт в полку и решение Линевича.

– Вы как хотите, Григорий Елевтерьевич, – говорил Шульга, – а я все письменно изложу и соответственно направлю. Пусть он хоть трижды главнокомандующий! Солдатского батюшку корчит из себя! А сейчас не солдатский батюшка нужен, а пистолет, нагайка и петля. Виселица, понимаете! Чего миндальничать? Пугачев с нами миндальничал?

– Пугачев давно был.

– Хотя бы до рождества Христова, а все равно вешал!

– А как вы изложите… от себя самолично?

– От себя, за собственной подписью. Бунтовщиков покрывает генерал-батюшка, сора из избы выносить не хочет. А сора не выносить – изба конюшней станет.

– Правильно, одобряю. Должен сказать, потворствовать далее невозможно: телеграфное сообщение с Россией уже шесть дней как прервано. Телеграммы отправляются кружным путем через Кяхту на Пекин и Шанхай. А что с ними дальше – одному богу известно. От полковника Захарова, уехавшего в Иркутск с ротой телеграфистов и железнодорожным батальоном, никаких сведений.

Снова играли и пили. Графин опустел, Павлюк пошел в лавочку за водкой и до сих пор не возвращался.

– Павлюк у меня тоже уезжает, – сказал Ширинский. – Кажется, живет у меня как у Христа за пазухой, а в последние дни прямо покою от него нет: отпустите да отпустите!

Шульга многозначительно вздохнул:

– Теперь, Григорий Елевтерьевич, не те времена. Сейчас командир полка… понимаете ли… Денщик командира полка! Это, знаете ли…

– Не согласен, капитан. Командир полка на веки веков пребудет командиром полка. Павлюк! – Он прислушался. В кухне было тихо. – Спрашиваю: ну я отпущу тебя, Павлюк, а потом приеду в Киев – мне давно хочется побывать в Киеве, – у тебя остановлюсь. Примешь своего полкового командира? Поди и на порог не пустишь?

– Всякий нижний чин, по моему глубочайшему убеждению, Григорий Елевтерьевич, сволочь. Какая может быть у солдата благодарность?

– Н-да, солдат! Нижний чин! – проговорил Ширинский. Хотелось водки, а водки все не было. – До лавки десять минут ходу, а он, черт его возьми, провалился – на какую-нибудь сходку побежал. Говорит: «Если вы, вашскабродь, в Киев ко мне пожалуете, все окна, все двери настежь!» – «А если зимой» – спрашиваю. «А если зимой, то с шубой выеду встречать на вокзал. Есть у меня шуба на хорю. Октябрьский хорь».

– Это что же за октябрьский? – спросил Шульга.

– То есть добыт в октябре. Самый ценный, капитан, волос в это время у хорька – темный и глянцевый, по зимним трущобам еще не выкатанный. Распахнешь такую шубу – а она горит. Та-акс… О жене своей Павлюк в последнее время стал вспоминать. Красивая, говорит, вот приедете и увидите, вашскабродь. Кожа, говорит, очень белая…

– Иной раз у бабенки белая кожа, Григорий Елевтерьевич, а посмотришь и думаешь: ты что, милашка, не мылась сегодня? Белая да с перхотцой…

– Нет, Павлюк говорит: именно такая белая, что на сердце делается хорошо.

– Понимает он, прохвост, в белой коже!

– М-да, конечно, ему бы поскорее… облапил да к делу… Но где же он, черт?.. Павлюк!..

Павлюк не появлялся больше у Ширинского. Наутро полковник узнал, что денщик сбежал в роту и взят там на довольствие.

Так, все понятно. Шульга оказался прав. Как крыса с тонущего корабля. «Вот и Павлюк тоже», – думал Ширинский с возмущением, оскорблением и каким-то животным страхом.

9

Запасные 1-го полка выгрузились на харбинском вокзале и направились в Госпитальный городок. На улицах то и дело встречались запасные. Раздавались голоса:

– Новые мученики! Думаете, домой отправят?

– Здесь царь и бог – Надаров, он никого домой не пускает.

В Госпитальном городке Шульга не сразу нашел полковника Есипова, которому надлежало принять новоприбывших.

Есипов был толст, зол, красен.

– Ничего не понимаю, – твердил он, – еще пригнали? Шестьсот человек? А куда? Куда я их? Кто у нас начальник – Линевич или Надаров? Линевич отпускает, а Надаров задерживает. Я, говорит Надаров, государю служу и эту толпу в Россию не пущу!

– А Линевич что?

– Линевич – лиса. Хочет сплавить всех, чтобы самому было спокойно, но с Надаровым очень вежлив. Надаровой обе ручки целует.

– Линевич себе на этом деле шею сломит.

– Здесь, капитан, не сегодня-завтра резня будет.

– Черт знает что, – сказал Шульга, закуривая папиросу. – А у вас в городке как?

Полковник махнул рукой.

– Дисциплины никакой?

– Какая там дисциплина! Казаки… ну, знаете сами, оплот и опора! Казаки ненадежны! Командир казачьего полка Крузэ доложил: не сегодня-завтра восстанут! Читают листовки и прочее…

– Стачечный комитет в Харбине есть?

– В полном составе.

– И ни поезда, ни письма, ни телеграммы?

– Что вы, батенька, младенец, что ли?

Шульга вздохнул:

– Принимайте, господин полковник, от меня сокровище.

10

Грифцов сказал Логунову:

– Мы с Горшениным тоже в скором времени отбываем из Харбина. Среди запасных сделаем все, что можно, они уедут – и нам надо! Если поедете с эшелоном, доставим без промедления в Россию.

– Конечно, поеду со своими. Хвостов ведь тоже едет.

Хвостов сидел рядом.

– В Питер еду. Как-то даже не верится: неужели увижу Невскую заставу?

– Да, брат. Невская застава, – задумчиво сказал Грифцов. – Петербургские заставы! Московские!

Грифцов сидел спиной к окну в большой полутемной комнате. За печью женщина стирала белье, мыльная пена сверкала в цинковом корыте; время от времени женщина поднимала голову, повязанную синим платком, и смотрела на разговаривавших. Глаза у нее были черные, а взгляд ясный, мягкий.

– Антон Егорович, сейчас самовар закипит, не уходите.

– Не уйду, Аннушка, не уйду. Задача наша – каждому запасному дать небольшую вразумительную листовку о том, как нужно действовать, и о том, что без вооруженного восстания против царя и помещиков обойтись нельзя. У народа нет выхода. Вот Аннушка прекрасно знает, что нет выхода, – она дочь крестьянина-бедняка, батрачила с матерью в экономии.

– Не дай бог никому работать в экономии, – сказала Аннушка. – Мать высохла, я высохла, а просуществовать все равно невозможно.

Самовар закипал. В комнату вошел в короткой ватной куртке мастеровой, остановился у порога, вытер ноги, подошел к Грифцову:

– Генерал Хорват и Надаров действуют заодно. Поезда с запасными не выпускают. У стачечного комитета мысль – отрешить Хорвата.

– Мысль правильная. Сколько можете давать составов в сутки?

– Восемь. Товарищ Антон, казаки у депо, казаки вокруг станции, у стрелок, у будок. Говорят, Надаров затребовал бригаду и Линевич согласился. А мы решили до Харбина эту бригаду ни в коем случае не допускать.

– Садитесь пить чай, – позвала Аннушка.

– Муженек где? – спросил мастеровой.

– В пикет ушел. Черносотенцы на пристани гуляют. На дебаркадере устроили маевку, разостлали рогожу, а на рогоже водка, яйца, колбаса.

– Есть новость, – сказал Грифцов, – великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. Его даже и офицеры считают зверем.

Чай пили торопливо. Хвостов положил в мешок прокламации и ушел в Госпитальный городок. Грифцов отправился на ханшинный завод, где, не переставая, целые сутки работала «американка». Туда же, немного погодя, поехал и Логунов.

11

Горшенин и Алексей Иванович вышли от Надарова.

Генерал принял их в своем служебном кабинете. В руке он держал последние номера газеты.

Скомкал их и показал в кулаке Горшенину.

– Не понимаю вас, – спокойно сказал Горшенин.

– К чему подстрекаете? – задохнувшись от злости, спросил Надаров. – К бунту здесь, в Харбине, по примеру других городов! С запасными перемигиваетесь?

– Не считаю приличным тон вашей речи.

– Молчать! – Надаров схватился за нож, висевший у него на поясе.

– Господин генерал, что обозначает ваш жест? – насмешливо спросил Горшенин. – Должны ли мы понимать, что генерал нашего государя, как простой мясник, угрожает нам ножом?

– Что, что-с?! Прошу вас за свои слова отвечать!

Генерал выкрикнул еще несколько слов и снова схватился за нож.

– Мы не в африканских дебрях, – сказали редактор и издатель и вышли из кабинета начальника тыла.

Для удобства настоящих издателей Алексей Иванович согласился числиться издателем «Маньчжурии». Тем более приятно было поддерживать врагов самодержавия, что это не стоило ему ни гроша. Беспокоило только одно: чересчур распалены солдаты!

Поэтому хотя Алексей Иванович и числился среди харбинцев революционером, каждый новый номер «Маньчжурии» он раскрывал с опасением.

У редакции толпились запасные. На углу разговаривали два священника. Из переулка показалась группа учеников коммерческого училища, в руках у одного из «коммерсантов» был листок, который юноша громко на ходу читал.

В редакцию вбежал фельетонист, местный присяжный поверенный Венедиктов.

Сел за стол, вынул рулончик бумаги и стал быстро писать крупными косыми буквами.

– Правление дороги подожгли… – через минуту сказал он. – Потушили… А подожгли, скорее всего, черносотенцы.

Вечером в Госпитальном и Корпусном городках запасные устроили собрание и потребовали немедленной отправки в Россию.

Полковник Есипов успокаивал их: начальство-де очень хочет отправить всех домой, да железнодорожники забастовали!

– Чего врать! Железнодорожники будут пропускать поезда с запасными, – крикнул Емельянов.

– Мало ли что они вам наговорят, – начал полковник. – В Харбине говорят одно, в Маньчжурии – другое.

– Начальник семьдесят пятого разъезда Кравченко обещал: «Пусть запасные приходят ко мне, всех до одного отправлю!» – продолжал Емельянов. – Что разговаривать, господа солдаты, с полковником! С железнодорожниками надо разговаривать.

Запасные отправились к железнодорожным мастерским, в депо и на вокзал.

Откуда-то появился красный флаг и заколыхался высоко над толпой.

12

Надаров созвал офицеров гарнизона в собрании охранной стражи.

Вчера он совещался с подполковником Саратовским, и тот сказал, что в Харбине ожидается резня. Анархисты и социалисты будут резать купцов и благонадежных. Правда, программы некоторых социалистических партий не допускают резни, но сейчас, по мнению Саратовского, смутьянам не до программ, они решили взбунтовать все сословия, чтобы в мутной воде бунта утвердить свое господство. И что всеобщая резня будет-де на основании требования отмены смертной казни.

Вместе с тем выяснилось, что в Харбине кроме стачечного комитета железнодорожников образовался еще стачечный комитет из мастеровых и неизвестных лиц.

Поговорив с Саратовским, Надаров пришел к мысли, что для расправы с бунтовщиками нужно объявить Харбин крепостью на осадном положении, а ему, Надарову, вручить власть коменданта. Он сказал об этом по телефону Линевичу, но ни о чем подобном Линевич и слышать не хотел. Заявил:

– Если забастовщики согласятся беспрепятственно вывозить нашу армию в Россию, то можно пойти и на уступки, в частности вернуть на работу уволенных вами телеграфистов.

– Ваше высокопревосходительство, лучше горло себе перережу, чем приму на работу негодяев!

Надарова слушала разговор по телефону мужа с Линевичем и советовала вполголоса:

– Ваня, ты знаешь, Линевич – лиса, поэтому будь осторожен.

Уезжая на совещание с офицерами, Надаров надел шашку, пистолет; на пояс, как обычно, повесил нож.

Офицеров было много. Комнаты собрания были переполнены.

– Прошу всех в танцевальную залу, – пригласил адъютант Надарова штабс-капитан Тимошкин.

Надаров стоял под портретом царя. Принесли стол, чернильницу, бумагу. Тимошкин сказал:

– Собрание будет на общих основаниях. Прошу выбрать господ офицеров, которые поведут собрание.

Председателем выбрали растрепанного полковника, и он сразу же предоставил слово Надарову.

Логунов сидел на подоконнике и видел надаровскую круглую бородку, тупой нос и оттопыренные в гневе губы.

– Господа, – говорил Надаров, – я не буду многословен. Запасные подлежат отправке на родину, но по важным причинам мы не можем их отправить. Они ропщут и волнуются.

– Почему не можем? – раздался звонкий голос.

– Что-с? Непонятно? Жаль! О вопрошающем сожалею. Запасные волнуются, их подстрекают воззвания, прокламации, агитаторы и анархисты. И не только запасных – подстрекают и развращают нижних чинов действительной службы, А господа офицеры что? Пребывают в раздумье и ничегонеделаньи. Мер не принимают. Была попытка создать для господ офицеров специальный курс по изучению враждебного России движения социалистов. Но никто из господ офицеров этим не заинтересовался, и призыв полковника Геймана остался гласом вопиющего в пустыне. А вместо этого что у нас? – И голос Надарова приобрел зловещий оттенок. – Вместо этого замечены офицеры, ходящие к железнодорожникам и забастовщикам. Кто такие железнодорожники, забастовщики и мастеровые? Они паши враги. Что обязан делать с ними офицер? Резать!

Последнее слово Надаров выкрикнул и схватился за нож. И стоял так, с перекошенным лицом, залитый красноватым светом вечернего солнца.

– Святой долг офицеров перерезать всех железнодорожников и забастовщиков! На место уничтоженных поставим нижних чинов – и будет порядок. Что вы смотрите на меня, капитан? Вы возразить хотите, не согласны? Повторяю, единственное средство – резать! И я первый возьму нож и покажу вам, как надо резать. И не только негодяев-железнодорожников, которые выбрали комитет и издеваются надо мной, жен их буду резать, а щенят давить сапогами. Никакой жалости! Жалость губит народы и династии.

Он задохнулся, выхватил нож, поднял его над головой и затопал ногами.

Логунову казалось, что он в театре, что не может быть на самом деле такого генерала, но генерал был перед ним, и кто-то из сидящих за столом жал ему руку, а рыжий Шульга из первого ряда присутствующих закричал «браво». Потом Надаров быстро пошел через зал. Наступила тишина, председатель о чем-то шептался со своим соседом, и вдруг давешний звонкий молодой голос крикнул:

– Господа! Это невероятно, это чудовищно! Он хочет сам всех перерезать! А я утверждаю: железнодорожники – наши братья, они волнуются и бастуют за правое для всех русских дело, их не резать нужно, а в ноги им поклониться.

Председатель, растрепанный полковник с малиновым носом, обалдело смотрел на офицеров.

Логунов закричал:

– Господа, мы все перенесли войну, и мы не те, какими были до войны.

– Предоставьте мне слово, – снова крикнул звонкий голос.

Логунов увидел вышедшего к столу молодого артиллерийского офицера, начавшего необычную для этих стен речь о том, что русская армия должна быть армией народа.

«Это чудесно, – думал Логунов. – Вот молодой офицер – я его не знаю, Неведомский его не знает, – но он говорит то, что надо. И все слушают его. Даже Шульга, шельма и прохвост, не смеет прервать».

– Господа, – спохватился наконец председатель, – господа, я думаю, что непристойно говорить так в офицерском собрании. Вы, господин прапорщик, разве забыли, что вы на собрании господ офицеров?

Но слова председателя потонули в общем гуле.

– Отправляйте-ка лучше запасных! – кричали в зале. – Офицеры запаса тоже хотят по домам. Самоуправство! Ведь железнодорожники повезут нас!

– Не знаю, господа, о чем у нас речь, – говорил председатель. – Генерал Надаров изложил свои соображения по поводу…

Но председателя никто не слушал. Он закрыл собрание, но этого тоже не заметили, и, когда он пошел из зала, на его уход никто не обратил внимания. Вслед за полковником вышла группа офицеров, в которой был и Шульга. Офицеры шли, гордо подняв головы, положив руки на эфесы шашек. Большинство осталось, и гул голосов долго еще доносился из зала.