Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 117 страниц)

Четвертая глава

1

Катя учительствовала во Владивостоке. Город ей нравился, он не походил ни на один из виденных ею городов. Под жарким солнцем на берегу лазурной бухты толпились разноцветные здания. На базарах китайцы варили на жаровнях суп, пекли пирожки, продавали дымящуюся лапшу, гадальщики зазывали прохожих, фокусники вынимали из карманов пестрых змей.

Залитые солнцем улицы дыбом вздымались на сопки.

Она сняла квартирку из трех комнат в домике по Маньчжурской улице. Улица была камениста, без пешеходных мостков, одни дома прикрыли себя заборами, другие – нет.

Напротив домика подымалась круглая крутая сопка, у южной стороны ее, будто обрезанной ножом, всегда паслись козы. Особенную страсть они питали к тем травинкам, которые мостились где-нибудь в расщелине на недосягаемой высоте. Они взбирались туда по отвесной стене, и Катя никак не могла понять, почему маленькие и, по ее мнению, скользкие козьи копытца обладают такой цепкостью. С Маньчжурской улицы, как и отовсюду во Владивостоке, виден был полуостров Чуркин, высокая Крестовая гора и непередаваемо лазурная бухта, гигантским рогом повернувшаяся между берегами.

Здесь было хорошо.

Конечно, Катя не могла ограничиться только школьной работой, только обучением грамоте, русскому языку и арифметике. Все это было очень важно, но самое важное было открывать революционную правду.

Она знала, что в военном порту и на железной дороге были небольшие группы организованных рабочих. Однако связаться с ними ей не удавалось.

Но вот в прогимназии она организовала литературный кружок. С каким жаром спорили там о лучших идеалах русского общества! Вот где было настоящее преподавание литературы!

Совсем хорошо почувствовала она себя во Владивостоке, когда приехал дядя Яша. Она его видела когда-то, в очень далеком детстве, и, конечно, не помнила, но ей показалось, что она сразу узнала его.

– Дядя Яша! Дорогой!..

Хвостов поселился с племянницей.

Катина жизнь сразу приобрела другой оттенок. В литературный кружок стал захаживать и Хвостов. И когда он начинал рассказывать о жизни рабочего класса и неизбежности революции, Катя слушала его затаив дыхание. Впервые получила она настоящего руководителя.

Она близко сошлась с молоденькой учительницей Ниной Нефедовой, дочерью подполковника.

Завязывались новые знакомства.

Однажды (это было уже на второе лето после приезда Хвостова) дядя Яша привел обедать высокого чернобородого мужчину с глазами, по-молодому широко открытыми.

– Давно, Катя, слышал я про этого человека, – сказал Хвостов, – даже в Раздольное к нему собирался съездить… А он сам пришел в мастерские. У него важная мысль: пора прекратить в крае истребление драгоценного пятнистого оленя. Ведь панты можно добыть и не убивая животного.

Корж сказал низким басом:

– Нет ничего легче, барышня, приручить пятнистого оленя, доверчивого, умного зверя. Зачем же его убивать? Человек уж больно насчет убийства ловок.

Для своего оленьего питомника Корж придумал станок – панторезку – и приехал в портовые мастерские заказать его.

После обеда улеглись в палисаднике на густую траву, под кусты шиповника.

Корж рассказывал о крае, а Хвостов и Катя – о рабочем Питере. Оба почувствовали, что перед этим человеком нечего таиться.

Цвел над головами шиповник, сквозь забор виднелась Маньчжурская улица, а за ней бухта.

Солнце садилось за Амурский залив. Какие здесь закаты! Катя вспоминала петербургские и елабужские: их розовые тона быстро блекли. Здесь закаты не поддавались описанию. Из-за горизонта вырывались чудовищные снопы огня. Да! Они были тоже подчас розовые, но розовость их была до того неистова, что других красок и не хотелось.

– Смотрите, смотрите, – говорила Катя иногда даже посторонним. Она радовалась, в эти минуты она была счастлива. Она любила красоту земли. И сейчас Катя встала на колени и указывала Хвостову и Коржу:

– Смотрите, смотрите!

Солнце опустилось, огненный вал покатился к зениту, и казалось, что он сейчас обрушится на палисадник и на самое Катю.

Коржа провожали до Мальцевского базара. Он ушел, высокий, прямой, опираясь на суковатую палку.

Ночью Катя проснулась. В соседней комнате поскрипывали половицы: расхаживал дядя Яша. Не спит. И самой расхотелось спать. Стала смотреть в окно, в теплую темноту ночи, рассекаемую мириадами светлячков. Казалось, это сдвинулись со своих мест звезды и бесшумно носятся над городом.

…И вдруг услышала стук в дверь.

Мгновенно поднялась, спустилась через окошко во двор, обошла дом и пыталась рассмотреть, кто же это на крыльце.

Снова стук… Ага! Мужчина! Один. Жандарм не придет один. Спросила:

– Вам кого?

Должно быть, неизвестный меньше всего ожидал вопроса со двора, потому что довольно долго молчал, а потом заметил:

– Кто это за мной подглядывает в темноте?

Голос был такой, что Катя, еще не видя его обладателя, сразу успокоилась. Не дождавшись ответа, гость сказал:

– Мне нужно Якова Кузьмича. Я… Леня-студент… Он меня знает. Если он дома, вы так ему и скажите.

Но уже слышались за дверью шаги, и сам Хвостов спрашивал:

– Кто там?

– Яков Кузьмич, это я, честное слово…

– Леня?

Дверь распахнулась.

В комнате Катя увидела молодого человека с заплечным мешком, худого, подстриженного ежиком. Он посматривал то на Хвостова, то на Катю и улыбался. Катя сказала, когда их знакомил Хвостов:

– Улыбка у вас такая, что, будь я на месте полиции, никогда не спрашивала бы у вас паспорта.

Потом Катя ставила самовар и грела в ведре воду, чтобы Горшенину помыться с дороги, доставала в кладовке ситный, жареную рыбу, мыла помидоры и огурцы. Накрывала на стол и искоса поглядывала на дядю и студента, которые сидели рядком на деревянном американском диванчике и говорили вполголоса, Горшенин больше не улыбался. Он приехал организовать побег Грифцова с каторги. О жизни Грифцова на каторге узнали от Годуна, который благополучно пробрался в Питер. Горшенин отправился в Забайкалье, но в каторжном централе уже не было Грифцова. Он на Амурской колесухе, в лагере Любкина. Побег ему надо устроить оттуда!

Рассказал Горшенин и про смерть Насти Епифановой, Показал ее фотографию, – снята в тюрьме накануне казни! Таков обычай у начальника тюрьмы Горяина. Нет предела цинизму!

2

Среди многих вариантов плана освобождения Грифцова остановились на следующем:

Нужны четыре человека: человек, знающий тайгу (наверное, согласится Корж); китаец, потому что предстоит путь по Маньчжурии (наверное, согласится Седанка); нужна красивая женщина (Катя! Ей отводится одна из главных ролей); и четвертый – Горшенин. Кроме того, нужны быстрые кони, коляска, костюмы, провиант.

Коней продаст Алексей Иванович Попов. У него на заимке конский завод. Лучшие кони в крае. И уж, во всяком случае, обскачут бурятских коньков.

3

В Хабаровске погрузили на баржу коней, коляску и погрузились сами. Сразу же за Хабаровском, на Амуре, стали встречаться не только баржи и плоты с грузами, но и пароходы. Их было много, иной раз за день встречалось до пятнадцати. Они важно обменивались гудками и расходились. А вдоль маньчжурского берега пробирались шампунки и шаланды.

Катя и Горшенин сидели на носу.

Впервые Катя ушла в подполье, в ту удивительную жизнь, где действуют совершенно другие законы. Особый мир, полный, с одной стороны, борьбы, с другой – величайшей любви и верности.

Берега Амура густо заросли лесами. Когда баржа приближалась к берегу, Леонтий называл деревья. Как и в уссурийской тайге, пород здесь было множество: рядом росли береза и пробковый дуб, грецкий орех и клен, акация и ясень, ель и кедр. Растительный мир был пышен.

Осень осторожно, первыми прикосновениями трогала тайгу, на берегу загоралось золото разных оттенков, темный и светлый пурпур и еще множество цветов и оттенков, совершенно неизвестных в осенних лесах России.

– Хэй Лун-цзян! – сказал Седанка про Амур – Черная река.

Но до впадения в Амур Сунгари Катя никак не могла понять, почему желтые воды Амура представлялись китайцам черными. Выше Сунгари вода Амура была черна и прозрачна; это Сунгари своим молочным потоком портила торжественную чернь Амура.

Прекрасная, редчайшая по цвету вода.

– Леня! Вот он Хэй Лун-цзян!

Показались горы. За Благовещенском они приблизились; течение в скалистых берегах стало стремительней и шумнее.

Вечером буксир подтянул баржу к деревянной пристаньке у станицы Аносовской, В небольшой долине – сотня изб, колоколенка вознесла на фоне черной горы светлый крест; баркасы, нагруженные рыбой, стояли у берега; казаки в серых штанах, с голыми икрами и голыми руками возились с добычей. Урядник торчал на пристани: кокарда, шашка с темляком, борода до половины груди.

Горшенин в фуражке с красным дворянским околышем отдавал распоряжения Коржу и Седанке, как поворачивать, как выкатывать коляску.

– Надо досок… Эй, служивый, досок надо!

Вид у Горшенина был повелительный, но урядник все-таки полюбопытствовал:

– А кто следует?

– Барышня Морданова… Дочь генерала Морданова…

Урядник махнул под козырек и, придерживая шашку, рысью побежал к дому под нависшей скалой, сколоченному из толстых бревен. Доски нашлись, тащил сам урядник, помогали рыбачившие казаки. Катя, с дорожной сумкой через плечо, в синем дорожном платье, в шляпке под вуалью, стояла в стороне. С этого момента она была барышней, дочерью генерала.

Ночевала дочь генерала в доме у зятя урядника, веселого толсторожего казака.

Была приготовлена обильная станичная еда: рыба, дичина, кабанина, ватрушки, меды, молоко.

Горшенин ужинал с барышней Мордановой за одним столом, Корж сидел на лавке и скромно ждал, когда поедят господа, чтобы закусить самому.

Хозяин все интересовался коляской, русского она мастерства или американского, сомневался в рессорах, хотя признавал их добротность.

– Наш тракт бедовый. Делится он на колесный и вьючный. Первого восемьсот девяносто девять верст, второго семьсот шестьдесят пять. Вы думаете, барышня, что колесный путь это и есть колесный путь, сели в коляску и покатили? На реках ни мостов, ни переправ. Поедете – и встретите сто семнадцать рек… Как переезжать, на чем? Хорошо, если сухое лето, – перейдете вброд, а ежели дождь прошел, сиди и жди, пока вода спадет. Что колесный, что вьючный – одинаково.

Дочь урядника походила на своего отца: широкое лицо, маленькие хитрые глазки. И дети ее – две девочки, два мальчика – тоже походили на урядника.

– Вот сейчас колесуху и проводят, – сказал Горшенин.

– Правильно, с весны тысяча восемьсот девяносто девятого года каторжных навезли строить новую дорогу. Да только когда еще построят! Не проедете вы в своей коляске. Тут лучше без рессор. Протрясет, зато нечему ломаться. А рессоры не выдержат.

Хозяйка принесла яичницу, зажаренную на кабаньем сале, и миску с творогом.

– Спасибо, милая, я уже сыта.

– Ты не надоедай барышне с яичницей, – сказал казак. – Дымом пахнет, ее превосходительство кушать не станут. А что мне довелось, барышня, видеть… Диковинное дело… тоже с коляской. Это когда его императорское величество наследником быть изволили и следовали из Владивостока… Тогда навстречу ему из Питера отправили коляску. Зима была, поставили ее в Питере на сани, крепко-накрепко привязали, каждую веревку припечатали печатью, чтобы никто к коляске не притронулся. Едет коляска на санях – я тогда в конвое при ней состоял, – а за Сретенском ни снежинки, ей-богу, ветер все сдул! Земля звенит сухо, как кирпич в печи. Что ты сделаешь, коляска тяжелая, кони надрываются, камень режет полозья. Начальник конвоя, капитан Омельченко, почернел весь от заботы и страху. Торопиться надо, государь наследник готов уже воспоследовать, а как тут повезешь? Губернатор в это дело вступил, приказал окрестным крестьянам привозить снег в коробах и прокладывать санную дорогу. Привезут целым поездом снег, только набросают, а ветер сдует. С ума стали мужики сходить, честное слово! Стали думать, будто им все это мерещится. Поедут, привезут, а ветер сдует. Сретенский исправник стоял, смотрел, как снег сдувает, потом хлоп себя по лбу: есть, нашел! И ускакал. Через три дня везут телегу больше нашего дома. Поставили сани с коляской на телегу, впрягли дюжину коней… Ну, что тут было, ваше превосходительство! Со всех деревень, со всех станиц крестьяне да казаки съезжались смотреть. Все дела побросали. Смотрят, как едет она, и за животы держатся. На каждой станции уже ждут, пиво варят, водку пьют, дожидаются.

Казак смотрел простодушно, но в глазах его искрились лукавые огоньки. Горшенин закусил губы, хозяйка стояла у печи, скрещенными руками поддерживая тяжелые груди.

– Наша коляска проедет, – сказала Катя.

– Ваша-то конечно, она ведь не припечатана.

…К лагерю Любкина подъехали через два дня. Ветер треплет серые рваные полотнища палаток, болото вокруг, вдали горы; люди в цепях и без цепей, изъеденные мошкой, в оборванных штанах и куртках, чаще всего босые. Носят дерн на руках, на носилках, бьют тяжелыми молотами щебень, скрежещут тачки. Всюду конвойные с винтовками.

Коляска всполошила весь лагерь.

Из палатки выскочил Любкин. Никак не мог понять, чья это коляска. Ясно одно: начальство! Кто же сюда поедет, кроме начальства? Но какое начальство? Перебирал в памяти всех, военных и гражданских, и наконец в глубине коляски, за спиной кучера, увидел женщину. Красивое женское лицо, вуалька откинута… исключительно красивая.

Красавица вышла из коляски перед его палаткой, спросила мелодично:

– Я вижу начальника лагеря капитана Любкина?

– Так точно.

– Я дочь генерала Морданова, по личному делу…

Любкин метнулся в палатку и приказал женщине, исполнявшей обязанности жены, немедленно убраться вон. Накрывшись большим платком, женщина выскользнула из палатки, и тогда Любкин принял гостью.

– Так, как… изволите добираться сюда из Кубанского края, чтобы получить кратковременное свидание с женихом!

Все документы в порядке. Каждый сходит с ума по-своему. А женщинам, да еще генеральским дочерям, и вообще закон не писан. Вот и приехала, и папашу заставила содействовать.

В стороне от лагеря Корж и Седанка разбили палатку. Как будто случайно выбрали они это место на холмике; за холмиком дорога, прикрытая им, круто поворачивала к реке и скрывалась между сопками.

Коней распрягли и пустили пастись. Правильно и скромно, что палатку поставили в стороне!

Катя всматривалась в фотографию Грифцова.

– Такие случаи бывали, – говорил Горшенин, – когда начальник тюрьмы или надзиратель на свидание к невесте подсылал другого и ловил таким образом. Подозревают, как только дело касается политических. Не обознаетесь?

– Ну что вы, Леня!

– Имейте в виду, что здесь, в лагере, он, вероятно, на эту фотографию не похож.

У входа в палатку Корж разложил костер, дымом отгоняя мошку. Много лет прошло с тех пор, как он двигался на восток со своей семьей. Приволен, велик Амур, а место все-таки печальное, каторжное.

В пятнадцати верстах от лагеря ждет баркас. Переедут на тот берег, там уж безопасно.

Катя с невольным замиранием сердца шла к большой и, сравнительно с другими, опрятной палатке. Наверное, лагерная канцелярия.

– Обождите, – сказал конвойный, указывая Кате место на лавочке, – сейчас с него цепи сымут.

Через четверть часа пола палатки откинулась, вышел арестант среднего роста, бородатый, с шапкой блином на голове.

Сходства арестанта с тем, кого она разглядывала на фотографии, действительно, не было никакого. Тот был юноша, этот – зрелый мужчина. У того глаза горели, а у этого веки опухли, щеки опухли… Нет, нет! Глаза горят! Это его глаза, Антона Егоровича Грифцова!

Сердце ее забилось, она протянула к нему руки. Он был для нее сейчас другом, любимым, женихом!

– Антон! – прошептала она.

Сидели на скамейке, а конвойный стоял в десяти шагах.

Руку, красную, опухшую, обветренную руку Антона, взяла в свою. Рассказывала о дороге, родителях, знакомых, вдохновенно плетя иносказание, всматриваясь в его глаза. Понял? Не понял? Понимает, все понимает! «Антон Егорович, я для тебя готова на все…» Это сказала невеста или Катя? Обе, и невеста, и Катя.

Свидание было короткое. Завтра дадут второе. Из канцелярской палатки выглядывали носы, подбородки; женщина, укутанная в платок, выглядывала из-за палатки Любкина.

Остаток дня Катя провела, обдумывая предстоящую беседу с начальником лагеря. Она будет просить о свидании у себя в палатке. Если Любкин откажет, останется второй вариант бегства: увод Антона с места работы. Опасный и окончательного успеха не обеспечивающий.

Вечером, после молитвы, когда утихла лагерная жизнь, Катя отправилась к начальнику. Любкин знал, что гостья имеет жениха и приехала сюда, на край света, чтобы провести с ним несколько часов, но, когда она села рядом, когда стала говорить, улыбаться, вынимать надушенный платок и вытирать уголки рта, когда подсела совсем близко к нему, потому что на прежнем месте ей было неудобно, – он позабыл обо всем.

– Я хочу провести с Антоном два-три часа… нам надо о многом переговорить. Я хочу заставить его подать прошение на высочайшее имя. Папа уже все уладил в Петербурге. Если прошение будет подано, государь помилует его… Ведь помилует? – щурилась, улыбалась и спрашивала так, точно соображения Любкина должны были решить все.

«Чертова девка», – думал капитан, с отвращением вспоминая ту, которая жила с ним в этой палатке.

– Мы посидим с ним в моей палатке два-три часа; вот об этом снисхождении я и прошу вас… не на скамейке, где нас заедают комары и где часовой мешает мне два слова связать. Как вы думаете, любовь может убедить мужчину? – И опять щурилась, и опять смотрела на него так, что капитан чувствовал себя в тумане.

– Даже закоренелого может-с! Убежден!

– Я тоже так думаю…

…Добилась! Разрешил! Завтра перед поверкой!

В эту ночь долго не засыпали в палатке дочери генерала Морданова. Говорить, в сущности, было не о чем, все было заранее рассчитано. Но не спалось. Однажды Коржу почудился снаружи шорох. Вышел, глаза быстро привыкли к темноте. Нет, никого. В четырех концах лагеря горят фонари, там часовые.

4

За два часа до вечерней поверки Грифцова привели в Катину палатку. До того в своей галантности дошел начальник лагеря, что даже не поставил поблизости часового. Он верил дочери генерала, которая вчера говорила с ним так, по душе. Он мужчина и офицер, черт возьми, а не жандарм!

В палатке было готово все: молча Грифцов сбросил арестантское платье… костюм как раз впору, сапоги великоваты… Лишняя портяночка…

Катя приподнимает полу палатки, обращенную к реке, и они с Грифцовым скользят по холму вниз, к дороге. Все проверено, дорога из лагеря не видна.

Катя бежит немного сзади Грифцова. Ей ничего не стоит бежать, она легка на ногу. А вот он, усталый, изможденный… Но Грифцов тоже бежит легко. Он бежит к свободе, он уже на свободе… Скорее! Скорее!

За поворотом, за сопочкой, Горшенин и Седанка с оседланными конями. Корж держится в стороне с винчестером, на случай преследования… Вскочили на коней. Тронули сначала шагом, потом рысью, потом подняли коней вскачь, копыта обмотаны войлоком…

Грифцов – плохой наездник. Припадает к гриве коня, готовый каждую минуту схватиться за шею. Нет, можно обойтись без этого. Оказывается, самое легкое скакать карьером!

– В нашем распоряжении два часа! – кричит Катя. Остались позади лагеря, палатка, коляска, Любкин, дочь генерала Морданова.

Впереди станица. В четырех верстах за ней баркас. А почему не перед ней? Потому, Антон, что там Амур делает колено: если переплывать его до колена, баркас увидят из лагеря.

По станице едут степенно, шагом, группкой, громко разговаривая о пустяках. И все равно все двери раскрываются, из всех калиток выскакивают, всматриваются, узнают… Около казенной лавки на завалинке сидят пожилые казаки.

Проехали мимо… Сердце стучит сильнее, чем нужно.

А вот это зря, Катя, к таким вещам нужно привыкать!

За станицей опять погнали коней. Отличных коней купил Корж у Алексея Ивановича.

Баркас притаился в бухточке, вымытой Амуром в каменном ущелье. Весла, вещи… всё в порядке. Корж и Седанка увели коней в чащу и привязали их.

Черная прозрачная вода Амура бежит под баркасом. Западный ветер вместе с течением относит лодку все дальше от лагеря. Когда берег остался далеко, Катя захлопала в ладоши, – не могла удержаться от этого детского жеста.

– Товарищи! – воскликнула она.

– Только полдела сделано, – сказал Корж. – Вот увидите, Любкин будет преследовать.

5

Любкин преследовал.

Когда ему донесли, что палатка пуста, он не поверил и побежал в палатку сам.

Сомнений не было.

Он легко впадал в ярость, – ярость была одним из чувств, которые приносили ему удовольствие.

Политического упустил, да еще какого! Да еще как упустил?! Генеральская дочь! Грифцова запороть насмерть и ее насмерть.

Возвращался к себе слепой от ярости. Женщина его стояла у входа. Увидел на лице улыбку и ударил наотмашь. Женщина упала без звука.

– Вставай, или убью!

Все знали: начальник лагеря может убить, таков закон русского царя. Женщина поднялась на четвереньки и отползла за палатку.

Командир конвоя стоял перед ним, друг его и товарищ, вместе водку каждый день хлестали.

– Как же ты-то недоглядел?

Смотрят друг на друга.

– Не уйдет, – говорит хрипло командир конвоя. – Всю тайгу обыщем!

– Рекса давай… людей давай!..

Ищейку привели, люди вскочили на коней, командир конвоя взял поводок в руку.

Рекс повел, кавалькада помчалась.