Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 117 страниц)

16

Цзен пробыл в Тьелине больше, чем предполагал. Во-первых, фудутун Ли Юань-хун оказался очень занят, а во-вторых, беседа с ним затянулась и, прерываемая дружескими церемониями, превратилась в десять бесед.

Приятели сидели в импани, в небольшой, богато убранной комнате, играли в маджан, ели сласти, пили чай. Цзен освобождал душу от страшного гнета.

– Я о Китае забочусь, – говорил он.

Ли Юань-хун утвердительно кивал головой, бросал кости, разливал чай и хлопал в ладоши, чтобы принесли свежего чаю.

– О существовании заговора я узнал совершенно случайно, – говорил Цзен. – Тяжелейшее впечатление! Опять! Опять разорение, уничтожение, и опять на нас, ослабленных, бросятся иностранцы.

– Какие имена вы можете назвать? – спрашивал фудутун.

И Цзен называл имена. Прежде всего ненавистное имя учителя Ли Шу-лина, мрачного, заносчивого человека, Старшего брата, который считал, что он вправе распоряжаться жизнью и имуществом любого члена союза. Потом Ван Дуна и чиновника, служившего переводчиком при беседах дзянь-дзюня с русскими. Потом называл имена, все имена, которые сохранила ему память за многие годы. Ли Юань-хун подал ему бумагу, тушь и кисточку и просил имена писать собственноручно, чтобы не было путаницы в написании иероглифов.

– Какая, оказывается, бездна – человеческая душа! – говорил он, следя за тем, как скользила кисточка приятеля по бумаге.

Цзен не назвал только одного имени, имени сына, уполномоченного чудовища Сун Ят-сена. «Когда сын останется один, он не будет опасен. В Японию ему больше незачем ездить – достаточно учился, надо купить ему должность. Женится – успокоится…»

На обратном пути Цзен ехал тоже в товарном составе, но не на тормозе, а в вагоне, в котором везли мешки с хлебом. Поезд шел на этот раз быстро, вагоны весело постукивали.

«Нечего ниспровергать, – думал Цзен. – Умный человек отлично может в Китае жить и богатеть».

Солдаты о чем-то тихо разговаривали в углу вагона, ели, пили. Цзен тоже вынул купленное в Тьелине печенье, клал в рот маслянистые кусочки, смотрел в щель неплотно закрытой двери на кружившиеся поля и думал, что теперь он может спокойно приумножать свое богатство, никто не посмеет протянуть за ним руку. Даже такая маленькая неприятность, как существование Якова Ли, по-видимому, уже перестала быть неприятностью, потому что дзянь-дзюнь получил от Цзена солидные подарки.

Но все же, когда он сошел на мукденском вокзале, он ощутил беспокойство.

Конечно, никто не мог знать, что предал он. Предательство случилось в далеком городе, с глазу на глаз с таким человеком, который не назовет имени Цзена не только из чувства старинной дружбы, а просто потому, что ему выгодно будет перед Пекином назвать только себя.

Почтовый поезд из Иркутска стоял на первом пути. Цзену пришлось пролезть под вагонами. Обычная суета вокзала не заинтересовала купца, он сел в колясочку, и рикша покатил его домой.

Дома как будто все было в порядке. Мать курила опиум. Она уже впадала в блаженное состояние и, подняв глаза на сына, не узнала его. Дядя принимался за то же дело: зажег лампочку и нагревал трубку.

– Ну вот ты и вернулся, – сказал он.

Хэй-ки отсутствовал. Чжан доложил, что сын уезжал в деревню, а вернувшись, снова исчез.

«Ничего, теперь все будет в порядке», – подумал Цзен.

Он с удовольствием выслушал сообщение Чжана о торговле с русскими. Интендант армии генерал Губер давал за быков отличную цену, первые гурты Цзена должны были вот-вот поступить.

Потом он заглянул к Ши Куэн. Сказал ей, что положение ее, до сих пор неопределенное, теперь будет определенным: она будет его и-тай-тай – незаконной женой. Ему хотелось тут же остаться с ней: но он подумал, что такая поспешность умалит его достоинство. Пусть женщина думает, что он не так уж и нуждается в ней.

Он рад был отсутствию сына. Хотя он сделал для сына очень хорошее дело, все-таки ему не хотелось сейчас с ним встречаться.

Хэй-ки вошел в родительский двор поздним вечером.

Поездка его удалась, он нашел учителя на месте, в школе. Заменить Якова другим членом союза учитель тоже счел необходимым и, подумав, назвал фамилию бедного лодочника. Неожиданная смерть будет для него, конечно, неприятна, но семье его выплатят денежное вознаграждение, так что и лодочник и семья его останутся в общем довольны.

Ли Шу-лин прекратил занятия и вместе с Хэй-ки отправился к лодочнику.

Парень смолил лодку. Ему сказали, в чем дело, и назвали сумму денежного вознаграждения, которое обеспечивало его семью на десять лет.

Лодочник собирался недолго. Лодку оставил недосмоленной, приказав жене продать ее соседу; сделал несколько распоряжений и вскочил в арбу.

И вот арба покатилась по жесткой осенней дороге под темно-синим осенним небом.

Как Хэй-ки ни торопился, но поездка потребовала нескольких дней, и он не вполне был уверен, что Яков Ли жив.

В Мукдене он сразу направился в казарму и вызвал знакомого солдата. Они отошли в сторону от арбы и долго не возвращались.

Не возвращались они долго потому, что солдат со всеми подробностями, даже с теми, которых на деле и не существовало, рассказывал о том, как по улицам Мукдена скакали русский офицер и солдаты. Как они нагнали повозку с осужденными на смерть, как освободили Ли и увезли его с собой.

– Таковы дела, – говорил солдат. Его толстое розовое лицо было полно изумления, и это же изумление и радость осветили лицо Хэй-ки.

Когда они вернулись к арбе, лодочник сидел в позе, в которой они покинули его. Занимавшая его мысль – сегодня или завтра он будет обезглавлен – не требовала движения.

– Наше дело кончено, – сказал Хэй-ки, – можете возвращаться домой.

– Опоздали? Его – уже? – спросил лодочник.

– Нет, совсем нет, – Яков ушел из рук дзянь-дзюня.

Должно быть, возвращение к жизни в душе лодочника происходило с трудом. Слишком уж он свыкся с мыслью о смерти. Он вылез из арбы, растер занемевшие ноги, почувствовал голод, которого давно уже не ощущал, и вдруг вспомнил, что семья его не получит никаких денег и что лодку, единственное его достояние и средство к жизни, жена уже, наверное, продала счастливому соседу; у того теперь будет две лодки и ни одного конкурента. Это соображение настолько озаботило лодочника, что у него пропала значительная доля радости от дальнейшего пребывания на земле.

– Да, твое положение незавидно, – сказал ему Хэй-ки. – Но я позабочусь, чтобы союз тебе помог.

Он повел его в трактир и отлично угостил. Лодочник выпил ханшина, почувствовал теплоту в теле и подумал, что, возможно, скоро будет ниспровержение и тогда судьба его изменится. Он сказал об этом Хэй-ки, и молодой человек подтвердил его предположение.

На дорогу уцелевший получил связку чохов и сейчас же, несмотря на поздний час, поспешил из города в надежде застать лодку еще на берегу около своей фанзы.

Вернувшись домой, Хэй-ки зашел к отцу, но отец, увидев его в дверях, поднял из-за стола руку:

– Очень занят… Мое отсутствие в эти дни…

– Хорошо. Не буду мешать. Все расскажу потом. Но поторопитесь, пожалуйста, с денежными отчислениями – крайняя нужда.

Отец опять поднял руку, и Хэй-ки исчез за дверью.

Ши Куэн сидела у сундука и перебирала халаты. Молодой человек поклонился ей и вернул мешочек с деньгами.

На лице Ши Куэн отобразилось сожаление. Должно быть, оттого, что деньги ее не пригодились.

– Я перебираю свои богатства, – сказала она небрежно и грустно. – Скоро я буду более близкой вашей родственницей.

Посмотрела на него внимательно и вздохнула. Хэй-ки молчал.

– Вам невесело? – спросил он просто.

Она усмехнулась. Лицо ее с глазами, казавшимися от вечернего света золотистыми, тонкие ясные губы, брови, тонкие и напряженные, – вся она стала печальной.

– Я женщина, – сказала она, – я китайская женщина. Я должна быть счастлива. Когда солдат приходит в дом, чтобы кого-нибудь арестовать, то, конечно, не женщину. Если преступника ведут на казнь, то, конечно, этот преступник не женщина; если о ком-нибудь говорят, то это, конечно, не о женщине. Ведь даже о здоровье женщины спросить неприлично. Почему? Потому что женщина известна нашему обществу только в одном своем назначении, о котором с посторонними неловко говорить.

Щеки ее розовели, глаза раскрывались все шире. Она сидела перед Хэй-ки выпрямившись, и студент смотрел на нее с удивлением.

– Вы, студент, понимаете, чего я хочу?

– Понимаю… – голос Хэй-ки дрогнул. – Я смотрю на вас так, как смотрит человек на неожиданно открытое сокровище.

Она засмеялась. Засмеялась таким легким смехом, точно он звучал сам по себе в воздухе, а не рождался в ее теле.

… На третий день утром разносчик с корзинами, полными редьки, зашел во двор. Сидел, поглядывая вокруг, и не торопился подзывать покупательниц. Хэй-ки увидел его и вышел за ворота.

Распродав обе корзины, разносчик приблизился к нему и сказал тихо:

– Яков Ли ждет… Я вас провожу к нему.

И пошел небрежной походкой человека, который продал все, что ему нужно было продать, и теперь может думать об удовольствиях.

Яков сидел в чайной перед черным фаянсовым чайником с медными тонкими дужками и наливал кипяток в мисочку.

Когда была рассказана самим Яковом история его заточения в тюрьму и освобождения, заговорили о русских. Яков Ли рассказал о солдате Емельянове, о беседе с ним ночью в деревне Сунь Я и о поручике Логунове, с которым он близко познакомился два дня назад.

– Русские революционеры? – вопросительно сказал Яков Ли и сам себе ответил: – Да, революция! Общее наше дело.

17

Цзен проснулся от неясного шороха. Приоткрыл глаза. В молочном свете маленького фонаря из гофрированной бумаги не увидел ничего и снова закрыл глаза.

Но шорох повторился, и уже настойчивее; Цзен приподнялся.

На этот раз у дверей он увидел несколько теней, которые точно растекались вдоль стен.

– Кто тут? Это ты, Чжан?

– Тише, тише, – ответил голос. – Это я, Старший брат Ли Шу-лин.

– Вот как, вот как, – растерянно, борясь со страхом, забормотал Цзен, натягивая штаны и халат. – Вот как, вот как…

Все тени оказались людьми, они держались около окон, дверей, стен. Цзен застегнул халат и спросил:

– Срочная нужда в деньгах? Мне говорил сын…

Но Ли Шу-лин не ответил. Он сел в кресло, а Цзен, почуяв недоброе, остался в собственном доме стоять перед ним.

– Предатель! – сказал Ли Шу-лин и протянул Цзену листки.

Это были те листки с фамилиями членов союза, которые писал Цзен у Ли Юань-хуна.

Он держал их в руке, и листки то исчезали из его глаз, то возникали. В животе стало пусто, ноги потеряли вес; он чувствовал, что сейчас упадет.

– Ли Юань-хун – наш достойный брат, – сказал учитель. – Вот кому вы предали нас!

Тогда Цзен с коротким воплем обронил листки и заговорил.

Он бросался от мысли к мысли. То говорил о своей любви к Китаю и о своем желании спасти его, то угрожал учителю страшной местью дзянь-дзюня и двора, то просил пощадить его и взамен предлагал все свои богатства.

Ли Шу-лин не прерывал его. На лице Старшего брата отпечатывалось все большее презрение.

Наконец Цзен умолк. Ему показалось, что выкуп, предложенный им за себя, смягчил сердце учителя, – он стоял раскрыв рот и ждал.

Учитель сказал:

– Какой род смерти вам желателен? Вы знаете закон…

Страшное отчаяние охватило Цзена, Страшное раскаяние охватило его… Зачем он предал? Зачем, зачем? Пусть бы все шло, как шло!

Он посмотрел на окно. Если рвануться к окну… Но у окна стояли Ван Дун и два неизвестных в черных тапуше.

Тоска охватила купца, он завыл тонким голосом, но, увидев, что Ли Шу-лин поднялся, схватил себя рукой за рот и утих.

– Почтенный Цзен не может произвести выбора, – сказал учитель, – идите выройте в саду могилу.

Дверь открылась, четыре человека выскользнули из комнаты.

В эти последние минуты мысли в голове Цзена путались. Он шептал учителю:

– Может быть, я слишком громко говорил о выкупе?.. Пусть об этом никто не знает, выкуп будет предназначен только для вас… Вы станете богачом. Вы сможете уехать в Китай или на юг… Вы согласны? Нет? Но почему, почему? Если вы по-прежнему будете свергать маньчжуров, с такими деньгами вы будете главой десяти союзов. Вы можете стать президентом Китая. Почему вы молчите? Вы согласны? Нет? Но почему? Хотите, я буду вашим агентом… Вы поселитесь в этом доме… Произошло страшное недоразумение, я не хотел никого предавать.

Дверь отворилась:

– Готово!

Ли Шу-лин встал. Два человека подхватили Цзена под руки. Ноги ему не повиновались, все тело ослабло, его поволокли.

В саду под вязом чернела яма. Легким ударом Цзена опрокинули и связали руки и ноги. Он дрожал мелкой дрожью. Связав, подняли и бросили в яму. Бросили, как бросают мешок с соломой, не заботясь ни о чем. И сейчас же стали засыпать яму.

Глухой, протяжный вой поднимался из ямы, с каждой минутой он становился глуше…

Третья глава

1

Широко вокруг Мукдена раскинулся русский лагерь. Девять корпусов, восемьсот орудий, тридцать два пулемета заняли фронт в пятьдесят четыре версты. И по всему этому фронту рыли окопы, строили блиндажи, причем более обстоятельно, чем под Ляояном.

Логунов, теперь снова командир полуроты, уходил с солдатами рано утром, возвращался к закату солнца. Нину давно не видел, с сослуживцами мало разговаривал. Возвращаясь, с удовольствием думал, что «дома», в палатке, его ждет денщик. Когда пола палатки опускалась, денщик спрашивал:

– Самоварчик подать, вашбродь?

– Давай, давай, Хвостов, самоварчик!

Теперь они могли, не возбуждая подозрений, разговаривать сколько угодно. В последнее время все чаще наблюдались случаи, небывалые для русской армии. По одному, по двое, по трое то в одном батальоне, то в другом солдаты пристраивали за плечи вещевые мешки и по железнодорожному полотну уходили в Россию. Куропаткин снарядил казачьи части ловить беглецов. Говорили об этом, о том, что до Ляояна армия верила в победу, теперь не верит и не понимает, что происходит.

Потом офицер и денщик говорили о Петербурге, о рабочих кружках, стачках, жандармах, политическом просвещении. Перед Логуновым раскрывался мир, дотоле ему почти неизвестный. Он думал:

«Какими разными путями люди приходят к мысли о необходимости изменения существующего порядка вещей!

Люди хотят построить новое, справедливое общество!

Все остальное не так важно, как это. И наука, и победы – к чему они, если они ведут не к общему благу?»

Он снова услышал имя: Владимир Ильич Ленин.

Он хотел знать об этом человеке как можно больше, не только то, что скупо и осторожно рассказывала сестра.

… В первые свои встречи с Лениным за заставой Хвостов не ведал ни имени его, ни фамилии. Пришел в рабочий кружок за Невскую заставу интеллигент и стал рассказывать о марксизме.

Заставскую жизнь неизвестный знал превосходно, и его рассказы делали удивительно простым и понятным великое учение; исчезало противопоставление: вот – наука, а вот – жизнь; и жизнь и наука в его устах представляли одно целое.

Он раздавал листки с вопросами, над которыми приходилось задумываться, внимательно собирать к ним материал…

И его беседы, и эта работа возбуждали в слушателях желание изучать фабрично-заводскую жизнь.

Хвостов рассказывал тихим голосом, чтобы никто ничего не расслышал за полотняными стенками палатки.

… Зимой Хвостов хаживал в Большой Казачий переулок.

В комнате Ленина стояла простая железная кровать, простой деревянный стол. Усаживались за стол. Ленин отодвигал в сторону исписанные листки – писал он тогда свою знаменитую книгу «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?», – доставал «Капитал», и начиналось совместное чтение абзаца за абзацем.

Со многими рабочими он так занимался, – необычайно острый у него глаз на человека.

Возвращался Хвостов за заставу всегда пешком, чтобы на свободе, на вольном воздухе, продумать все только что пережитое в общении с Владимиром Ильичем.

И всегда, во всякую минуту жизни, он помнил: есть, есть у нас вождь, не страшны нам теперь никакие испытания.

И тем же чувством все более проникался Логунов. Он думал, что путь борьбы долог и тяжел, но что другого пути нет и великое счастье, что он, Николай Логунов, узнал про него и решил на него вступить.

Если удавалось найти свободных полдня, Логунов уезжал к Неведомскому. В эти дни, когда каждая почта из России приносила тревожные и вместе с тем радостные вести, он испытывал потребность как можно чаще видеть капитана.

Блиндаж Неведомского и Топорнина батарейцы вырыли в красном песчаном холме, внутри обшили мелким лесом, выложили циновками, нары укрыли шерстяными одеялами.

– А, поручик! – приветливо восклицал Неведомский. – Заходи, друг, заходи! Читал последние газеты?

– В России настоящее дело делается, – как-то начал разговор Топорнин, – мы здесь в четверть силы работаем. Листовки печатаем! Жду не дождусь, когда батарею перебросят в Россию… Там мы покажем себя, Федя, но много надо уметь. Вот народоволец Александр Михайлов знал в лицо самых ловких охранников. Никакие гримы не помогали мерзавцам. Играл с ними как хотел. А как изучил местность! Все проходные дворы – наизусть, щели в заборах, лазейки в подворотнях! Так поведет шпика, так поведет, взмылит всего, а потом дулю под нос – исчез, провалился сквозь землю… Рассказывал мне двоюродный брат, что Михайлов вывел однажды целое совещание из дома, окруженного шпиками, повернул на глазах у всех за угол и был таков вместе со всей братией. Это был художник. Вот таким хочется быть, Федя. А Фоменку, помнишь, искали по всей России, он же поступил в киевскую тюрьму сторожем и до того дослужился, что назначили его надзирателем к политическим. И в один прекрасный день в свое дежурство ушел со всеми политическими. И никого не нашли. Как в воду канули!

– Никто не спорит, всё это герои, – задумчиво сказал Неведомский, – да не тот масштаб действий, Вася. Единоборство все это. Нам о другом надо думать, особенно Логунову. Он ведь кадровый. Да и нам, пока мы в армии и сколько в ней еще пробудем – неизвестно, нам тоже надо кой о чем подумать. Ядро нашей армии – крестьянское. Иные из нас на это сетуют, а если подумать, крестьяне – люди смелые, закаленные трудом и борьбой с природой. Русский крестьянин, кроме того, наделен удивительной способностью приспособляться к любым условиям жизни. Широкая, цельная натура.

– Взять, например, моего Емелю…

– Правильно, Коля, взять, например, твоего Емелю. Вот нам о подготовке этих людей к великому будущему надо думать, Вася, а не о драке в одиночку, пусть героической, с царем и его псами. И часто я думаю еще вот о чем… Каждого из нас могут послать на усмирение. Что делать? Конечно, можно отказаться, отстраниться, силой не заставят. Уйди от зла – и сотворишь благо. Душевную чистоту сохранишь, но для дела пользы никакой. Разумно поступать иначе. Имея в своих руках роту или даже полуроту, можно не только внести беспорядок в операцию, но и расстроить ее. Скажем, приказали тебе вести роту к казначейству, к арсеналу, к складам оружия, в рабочие кварталы – ты пошел и заблудился. Приказали разогнать толпу – ты приказываешь солдатам действовать словесно, без рукоприкладства, а тем паче без прикладоприкладства…

– Федор Иванович, а если дан приказ стрелять по толпе?

– Дорогой мой, командир взвода, не говоря уже о командире роты, всегда может распорядиться стрелять в воздух. Приближаясь к толпе сомкнутым строем, рассыпь людей цепью, смешай их с толпой, – тут даже и желающий применить оружие не сумеет применить его.

– Начальство ему за это голову снимет! – усмехнулся Топорнин.

– Нисколько не снимет, Вася… Николай, можно сделать так, чтобы начальство не сняло головы?

– Вполне. Нужно этот маневр поднести как охват толпы.

– Превосходно. В конце концов, чтобы поправить дело, вызывают вторую роту. Но и она не может стрелять, потому что в толпе первая рота!

Глаза Неведомского весело поблескивали сквозь очки.

– А при облавах и арестах офицер может задержать сыщика и провокатора и пропустить того, кого следует.

– Федор Иванович, да у тебя целая библия для офицера! – воскликнул Логунов.

Неведомский улыбнулся:

– Рота – небольшая воинская единица, а ведь в решающий момент она может сыграть исключительную роль. С небольшими силами можно, например, обезоружить за один час всю русскую армию!

– Ну, это, Федя, ты уж того… махнул! – засмеялся Топорнин.

– Все дело в организации, дорогой. Например, в пасхальную заутреню в церковь солдаты отправляются при одних портупеях со штыками, казармы же остаются под охраной немногих дневальных.

– А ведь действительно! – воскликнул Топорнин. – Но, Федя, практически это бред.

– Для всей России, может быть, и бред. А в Питере это можно было бы проделать.

– Да… черт возьми… заманчиво! А тем временем рабочие заставы… – Топорнин растянулся на нарах. – А ведь не за горами все это, не за горами!..

– Надо готовиться, – тихо проговорил Неведомский. – Надо иметь несколько вариантов генерального плана революции, и тогда мы победим. Не стихийность, но организация. Понимаете?