Текст книги "На сопках Маньчжурии"

Автор книги: Павел Далецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 117 страниц)

6

Накануне выступления к поручику пришел Корж, тот самый солдат, который первым перебрался по карнизу сопки.

Он стоял, держа руку у околыша бескозырки, и спрашивал разрешения доложить.

– Докладывай, докладывай, ползун по скалам.

– Ваше благородие, – таинственно заговорил Корж. – Федосеев и каптенармус получают сейчас сапоги. Сапог мало, но каптенармус похвалялся, что для всей первой роты достанет сапоги. Ваше благородие, вместо сапог можно получить улы. Вот бы нам для похода улы! Я охотник, я хаживал в улах… Чистое золото для похода. Я говорю каптенармусу: достаньте мне улы. Он говорит: пошел к черту, будешь мне позорить всю роту!

– А что, в улах удобней?

– Ваше благородие, в улах как босиком. Она мягкая, легкая, сенца подложишь – и иди сто верст, не снимая. Говорил солдатам. Какое! Все хотят сапоги… А мне бы улы.

«В самом деле, – подумал Логунов, – наши сапоги для ходьбы по сопкам – гибель».

– Ваше благородие, напишите Федосееву записку: «Взять для Коржа улы». Ноги в сапогах сотрешь, ведь сапог у нас – добрый пуд весом! А разве на камни в сапогах взберешься?.. Вот она, ула…

Из кармана Корж вытащил неуклюжую на вид, но легкую и прочную, сшитую из лосиной кожи китайскую улу.

– Вот сюда мелкого сенца, портянки не нужно, свежо ноге и легко.

– Хорошо, Корж, напишу записку.

И поручик написал.

Первый день похода был тяжел. Рота шла сначала по дороге, потом по руслу ручья, по скользкой мелкой гальке. Далеко разносился гул от множества ног, грохот обозных двуколок. Когда поднялись на перевал, Логунов увидел бесконечную ленту желтых, зеленых и голубых рубашек.

После сражения на Ялу, когда белые рубахи русских послужили отличной мишенью для противника, ослепительные рубашки, белизной которых гордились части, были спешно, хозяйственным способом превращены в пегие.

На перевале веял ветер. Сопки вокруг – то мягкие и круглые, то острые, как петушиные гребни.

Логунов уселся на обломок скалы, вынул записную книжку и набросал письмо Нефедовой. Он описал ей сопки, камень, на котором сидел, Коржа, расположившегося рядом, солоноватость ветра, напоминавшую море, но море было далеко, а солоноватость, должно быть, шла от скал… Написал ей, что близко сражение и что он рад этому.

И еще написал ей, что она его невеста.

Вторая глава

1

В конце апреля Куропаткин сидел за письменным столом и исписывал листок за листком в толстой коричневой тетради. Оконные занавески были задернуты, отчего в салон-вагоне был ровный, мягкий свет.

Через четверть часа к ляоянскому вокзалу подойдет поезд с наместником. Адмирал покинул свою эскадру. Он не рискнул остаться в крепости, которой угрожала осада.

Куропаткин заносил последние мысли в дневник. Испытывал ли он злорадство? Да, некоторое. Алексеев пожинал плоды своей собственной политики. Сейчас он будет стараться всеми силами впутать в нее Куропаткина.

«Армией я ему не позволю распоряжаться», – написал Куропаткин и дважды подчеркнул написанное.

На вокзале и в штабе все было готово для встречи наместника. Платформы усыпали желтым песком, разукрасили национальными флагами, стекла вокальных фонарей вымыли. Чины штаба выстроились на первой платформе, и генерал-квартирмейстер Харкевич расхаживал, поскрипывая по песку сапогами, готовый отдать нужную команду, лишь только из-за поворота покажется поезд.

Со времени назначения Куропаткина командующим Маньчжурской армией Куропаткин и Алексеев не встречались. Куропаткин знал, что Алексеев недоволен его назначением: как же, его, видите ли, не спросили! Осматривая в марте цзиньчжоускую позицию, он выразился так: «Следовало бы, прежде чем назначать Куропаткина, спросить меня. Я как-никак главнокомандующий…» И своему начальнику штаба Жилинскому там же сказал: «Я ему все время говорил, что японцев не следует пускать за Ялу, а он утверждает, что нужно, чтобы их припереть».

Эти слова немедленно стали достоянием штаба Куропаткина.

Куропаткина особенно возмущала грубость выражения: «… а он, то есть он – Куропаткин, утверждает, что нужно, чтобы их припереть».

Надо написать обстоятельный доклад государю: Россия – держава сухопутная. В разыгравшейся борьбе нельзя на первое место ставить несколько вооруженных пушками коробочек, называемых броненосцами. Нельзя рисковать армией и создавать новые трудности для достижения победы… Поэтому вопрос о главнокомандующем должен быть разрешен так, чтобы армия не была поставлена в тягчайшие условия зависимости от флота.

Именно так! Куропаткин закрыл тетрадку. Широкий, удобный стол, кресла. Образ Николая Мирликийского в углу. На стенах портреты государя и государыни.

В дверь просунулось длинное, носатое лицо прапорщика милиции Торчинова, бессменного ординарца Куропаткина со времен среднеазиатских походов.

– Ваше высокопревосходительство, едет!

Куропаткин не торопясь вышел на перрон.

К вокзалу приближался поезд. Хор трубачей заиграл марш. Головы любопытных китайцев показались над заборами. Куропаткин подошел к краю платформы.

Дородный, с окладистой бородой, Алексеев напоминал Александра III, подтверждая своей наружностью слухи о родстве с государем.

– Очень рад видеть вас, ваше высокопревосходительство! – проговорил Куропаткин.

– Взаимно, Алексей Николаевич!

Алексеев прошел вдоль фронта встречавших его офицеров штаба, потом почетного караула.

Караул без движения замер на солнцепеке. Лица, руки, рубашки взмокли от пота.

– Жарко небось? – спросил адмирал.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – весело отчеканил фельдфебель. – Спасу нет.

– А ведь у нас в России поди только весна!

– Так точно, ваше высокопревосходительство, весна!

Алексеев проследовал в вагон к Куропаткину, огляделся, сказал: «Просторно!» – и сел в кресло против стола.

– Сюда, ваше высокопревосходительство… – Куропаткин приглашал в кресло за столом.

– Нет, зачем… вы – хозяин.

Достал носовой платок, вытер лоб и уголки глаз.

– Едва проскочил! Вечером двадцать второго числа японцы высадили десять тысяч и перерезали железную дорогу. А мы выехали в полдень.

Опять вытер лоб.

То, как Алексеев вытирал лоб, как смотрел не на собеседника, а на пол, перед своими сапогами, показывало, что он раздражен до последней степени, и это его раздражение тотчас же передалось Куропаткину.

– Без помощи извне Порт-Артур долго не продержится, – проговорил Алексеев.

– Помилуйте! – воскликнул Куропаткин. – Помнится, вы неоднократно утверждали, что Порт-Артур неприступен, что для обороны его достаточно одной дивизии. Теперь же, когда крепость даже еще не осаждена, вы, ваше высокопревосходительство, требуете немедленно выручать ее.

Алексеев насупился.

– Запасов нет. Больше двух-трех месяцев не продержится.

Куропаткин помолчал.

– Я не могу прежде всего думать о крепости, – затворил он, – ибо назначение всякой крепости – облегчать действия полевой армии и служить ей поддержкой. А не наоборот.

– Вы опять со своей схоластикой! Разумное назначение крепости и полевой армии – помогать друг другу.

– Ваше высокопревосходительство, я хочу, чтоб вы поняли, что́ руководит мной.

– Я знаю, что́ руководит вами: ваша старая вражда к Порт-Артуру.

– Я всегда считал нужным наш отказ от Порт-Артура и Квантуна, – деревянным голосом проговорил Куропаткин, – ибо для меня несомненно было, что и Порт-Артур и Квантун – источники для нас всевозможных бедствий.

– Никак мы с вами, Алексей Николаевич, играем в жмурки, – насмешливо заметил Алексеев. – Это вы потом говорили, когда увидели, что Япония готовится к войне… А в 1898 году, насколько мне известно, именно мы требовали занятия всего Ляодуна. Иначе, мол, мы не сумеем защитить ни Порт-Артура, ни Дальнего. Сначала вы хотели захватить Маньчжурию, как захватили Бухару, а потом, когда увидели, что это настоящая война, поджали хвост. Последующая ваша политика была очень вредна. Вы человек государственный, Алексей Николаевич, а не хотите понять, что развитие России невозможно без теплых морей. Без теплых морей флот наш судеб России не может решать.

Куропаткин откинулся в кресле, брови его высоко поднялись.

– А зачем России, вопреки истории, вверять свою судьбу флоту? Разве Россия – государство островное? Могущество России создано кровью и доблестью сухопутной армии. Я всегда помню, с какой кровью, с какими трудами выходили мы к Балтийскому и Черному морям.

– Если в прошлом невозможно было развитие России без берегов Балтийского и Черного морей, в настоящее время оно невозможно без берегов Тихого океана, ибо интересы всех наций перебираются на берега Тихого океана.

– Осмелюсь напомнить, – несколько повысил голос Куропаткин, – что у государств есть задачи первостепенные и второстепенные. Так, торговля наша внутренняя и внешняя с Дальним Востоком – задача второстепенная, ибо при огромных незаселенных пространствах и самой незначительности русского населения к востоку от Байкала приносимые ради этой торговли тяжелые жертвы не окупятся. Они лягут бременем на живущее поколение, ослабят его культурный рост, а вместе с тем и наше положение в Европе.

– Я всегда удивлялся своеобразию вашего мышления, – также повысил голос Алексеев. – Общие обстоятельства сделали этот вопрос не второстепенным, а главнейшим для нашего поколения. В чем заключаются эти общие обстоятельства? Они заключаются в том, что Япония уже давно решила завладеть не только Кореей, но и Маньчжурией, а Англии нужен не только Тибет, но и весь Китай. Ваше упрямство в этом вопросе не поддается никакому постижению. На сколько поколений вы хотели бы отложить естественный рост и развитие России?

– К войне на Востоке мы не готовы.

Алексеев несколько секунд разглядывал на ковре веселый завиток узора. Когда он поднял глаза, – светло-серые, они стали почти белыми от гнева.

– К войне мы не готовы потому, что вы, как военный министр, противились нашему усилению в Маньчжурии, и, вместо того чтобы вводить сюда войска, что делал бы под любым предлогом любой военный министр, вы их фактически вывели. Положение, в котором очутились мы, есть плод рук ваших.

Алексеев не хотел и не собирался спорить с Куропаткиным. Он собирался, обменявшись несколькими фразами, пригласить своего начальника штаба Жилинского и приступить к делу. А вместо этого Куропаткин повел нудный разговор, смысл которого заключался в том, что он, Куропаткин, ни в чем не виноват, а во всем виноваты другие…

– Я хочу вам напомнить, Евгений Иванович, – медленно говорил Куропаткин, – что двадцать шестого сентября девятьсот второго года мы заключили с Китаем договор. В этом договоре мы провозгласили на весь мир, что Россию не влекут территориальные приобретения, что она уважает целость и независимость Китая и выводит свои войска из Мукденской и Гиринской провинций.

– Такой договор имелся.

– А коль скоро имелся, мы обязаны были выполнить его. Недопустимо для престижа России не выполнить договора. Поскольку же договор соответствовал моим представлениям о правильности нашей политики, то я и старался, несмотря на все ваше противодействие, ускорить вывод войск.

– Сожалею, что не был достаточно настойчив в своем противодействии. Вы формалист и законник. Для солдата это гроб.

Алексеев сидел, развалясь в кресле, обмахивая лицо небольшим пестрым веером.

Куропаткин побледнел.

– Но паче всего это безобразовское предприятие на Ялу! Ведь во время совещания в Порт-Артуре вы заявили мне, что вы крайний противник безобразовских затей!

– Я и есть их крайний противник. Мошенничество и безобразие! Но, только оставляя войска в Маньчжурии и на границе с Кореей, только всемерно усиливаясь здесь, вы могли вразумить Японию.

– Время нам было нужно, ваше высокопревосходительство, превыше всего время, – вставая из-за стола, почти крикнул Куропаткин. – А вы действовали напрямик – и когда? Когда Япония уже добилась заключения военного союза с Англией!

Он достал папиросу и держал ее дрожащими пальцами.

Алексеев маленькими прищуренными глазами смотрел в окно. Позиция Куропаткина вызывала в нем гнев, он едва сдерживал себя.

– Не сто́ит нам производить дальнейших словесных боев, – сказал он грубо. – Вам необходимо немедленно выступить на помощь Порт-Артуру.

Куропаткин возразил тихо, опустив глаза на стол, на зеленое поле сукна, где не было ни пылинки, потому что Куропаткин любил чистоту:

– Я не могу позволить, ваше высокопревосходительство, привести страну к поражению. А оно будет неизбежно, если в основу действий армии мы положим не военную необходимость, а ложно понятую защиту престижа.

В эту минуту Куропаткин чувствовал себя готовым бороться с Алексеевым несмотря ни на что.

Алексеев не выдержал.

– Наступать! – отрубил он. – На юге судьба не только крепости, но и флота.

Куропаткин заложил руки за спину, и, глядя в упор на сидевшего в кресле наместника, сказал еще тише:

– О крепости надо перестать думать. Смысл войны не в том, чтобы всякими непродуманными действиями, очертя голову стараться спасти крепость, а в том, чтобы разбить Японию. Центр действий должен быть не в Порт-Артуре, а в создании такого положения, при котором мы победим Японию.

– Центр наших действий – Порт-Артур! Для его защиты создана Маньчжурская армия. Прошу вас… больше разговаривать я не в силах, моя солдатская голова не выносит… мое требование есть требование Петербурга и царя. Немедленно наступать! Утопить макак в море! Разбить вдребезги! Растоптать!

Адмирал свернул веер, сунул его в карман и встал. Он тяжело дышал, ему не хватало воздуха. Он был раздражен до последней степени.

– Я – главнокомандующий! Я приказываю!

Опустил голову, выставил бороду, выпятил губы.

Куропаткин вдруг обиделся. Не потому, что Алексеев приказывал: главнокомандующий имел право приказывать. Но он обиделся на форму, в которой тот приказывал: Куропаткин не фельдфебель. Обидевшись, он проговорил тихим голосом:

– Будет выполнено. На юг пойдет корпус Штакельберга. Однако корпус не будет иметь достаточного прикрытия, и в случае поражения противник прорвется в Маньчжурию.

– Не хочу слушать! Какого поражения? Почему поражения?

– Предупреждаю вас, ваше высокопревосходительство, на кровавом опыте Тюренчена, как трудно руководить операциями войск, выдвинутых на двести пятьдесят верст от места сосредоточения армии. Я спрашиваю вас и себя: в каких условиях будет отступать корпус, двинутый к Порт-Артуру?

– Зачем же, черт возьми, он будет отступать?

– Затем, ваше высокопревосходительство, что, ежели он начнет побеждать, японцы бросят против него все свои силы; то же будем вынуждены сделать и мы. А для нас это преждевременно, сил у нас мало.

Алексеев вытер платком вспотевший лоб.

– Вы все невероятно хитросплетаете. Между тем государь император выражает постоянную тревогу об участи Порт-Артура… Пригласите Жилинского.

…После совещания был завтрак. Несколько свитских Алексеева и Куропаткина составили общество. Спокойный и грустный, Куропаткин соглашался со всем, что говорил Алексеев. Его угнетала перспектива послать на юг Штакельберга.

«Может быть, гениальный полководец и бросился бы вперед, невзирая на неосведомленность о противнике, – думал Куропаткин. – Но я, зная нашу неподготовленность и наших генералов, не могу решить так. Талант мой заключается в том, что я не позволяю себе обольщаться призраками и самомнением. В моем уме и моей осторожности и заключаются те качества, которые поставили меня во главе армии в годину испытания».

Завтрак был чинный и серьезный. Алексеев рассказывал о том, как его поезд чуть не попал в руки японцев.

В столовой штаба не было так чинно.

Флуг, генерал-квартирмейстер наместника, схватился с генерал-квартирмейстером штаба Куропаткина Харкевичем.

Харкевич, бывший начальник военных сообщений Виленского военного округа, известный исследователь кампании 1812 года, всецело разделял точку зрения Куропаткина на характер ведения войны.

– Куда торопиться, зачем торопиться? – спрашивал он, нагибаясь к Флугу, поднимая рюмку и чокаясь. – Пусть себе высаживаются.

– То есть как это «пусть себе высаживаются»? Этак они полмиллиона высадят.

– Василий Егорович, повторяю: пусть высаживаются. Пусть полмиллиона высадят. Тем лучше для нас.

– Новое открытие в тактике и стратегии войны!

– В самом деле, Василий Егорович, высадят они все, что могут высадить, опустошат острова, мы тем временем отступим, заманим их поглубже, а потом нанесем такой удар, что от них ничего не останется. А ведь посудите: если завтра мы их победим и сбросим в море, то послезавтра нужен десант! Десант в Японию! А на чем? Для десанта у нас ничего не готово.

– Ну и фантасты же у вас в штабе! Святой воинский закон: если можешь бить врага сегодня, не откладывай этого до завтра. Сегодня разобьем японцев, завтра будем думать над тем, как разбить их завтра. Яков Григорьевич! – крикнул Флуг Жилинскому. – Слыхали, какая у них придумана теориям отступать, чтобы – чем черт не шутит – не разбить ненароком японцев. А то, если разобьешь, придется утруждать себя десантом в Японию!

Харкевич улыбался, наливая очередную рюмку вина. Улыбка у него была спокойная и умная:

– Барклай де Толли не такой уж был и фантаст, ваше превосходительство!

Жилинский сидел рядом с бароном Остен-Сакеном. Барон сознался, что с ним произошла некоторая метаморфоза. Вначале он был убежден, что против японцев не нужна большая армия, ибо каждый наш солдат справится с тремя япошками. Потом ему показалось, что между русскими и японскими солдатами можно поставить знак равенства. А после Тюренчена он убежден, что один японец стоит наших трех.

Жилинский засмеялся. Барона он знал еще по Петербургу, барон никогда не отличался глубиной суждений.

– Япония не так страшна, честное слово!

– Япония страшна… – покачал головой Остен-Сакен. – Командующий написал характеристику японского солдата, которую довел до сведения всех солдат и офицеров. Он объясняет, что японский солдат – противник достойный, что на протяжении долгой своей истории японцы научились презирать смерть и за счастье почитают смерть за императора. Стойкий и достойный противник!

– Восторги командующего по отношению к Японии, особенно после того как он посетил ее, общеизвестны, – сказал Жилинский. – Бить надо этого стойкого и достойного противника!

…После завтрака наместник отбыл в Мукден.

Куропаткин долго ходил по вагону. Был вечер. Весь поезд излучал яркий электрический свет, только вагон командующего тонул во мраке.

Дважды являлся Торчинов, чтобы повернуть выключатель, и дважды Куропаткин останавливал его.

Он обдумывал короткую, но обстоятельную телеграмму государю по поводу приказа Алексеева немедленно наступать на юг.

Он представлял себе, как государь читает телеграмму с обычным красным карандашом в руке.

Государя Куропаткин видел не только во время заседаний и официальных приемов, но не однажды и в домашней обстановке, обедая в царской семье. В этих случаях он сидел за столом рядом с императрицей и негромко высказывал ей свои взгляды на русскую армию и ее генералов, чего не рисковал делать государю, опасаясь, что Николай примет его слова за сплетни. Но государыня слушала с любопытством, и Куропаткин знал, что она все передаст мужу. Он с удовольствием вспоминал об этих посещениях. Он не был ни титулованным, ни родовитым. То, чего он достиг, он мог отнести только за счет своего ума.

Написав текст телеграммы, он тут же написал распоряжение начальнику штаба Сахарову приступить к составлению плана короткого наступления на юг.

«Короткий удар – вот все, на что я могу согласиться!» – написал он и поставил восклицательный знак.

Перед тем как лечь спать, он открыл ящик стола, в котором у него содержались анонимные письма, и развернул одно… Некий осведомленный аноним приводил выдержку из письма уполномоченного Невского завода по Порт-Артуру директору-распорядителю этого завода.

Речь шла о плохих миноносцах, никак не принимаемых морским ведомством. Уполномоченный высказался так, что они хотя и дрянь, но не хуже других, и то, что до сих пор ни одна из многочисленных комиссий не приняла их, не служит еще доказательством того, что миноносцы плохи, а только доказательством того, что комиссии плохо куплены.

Сей уполномоченный был принят наместником.

«Представьте себе, дорогой патрон, – писал он, – наместник сто́ит весьма недорого! Я ему на риск дал всего тысячу двести. Совсем пустяки, принимая во внимание его сан и важность дела. У меня был план: если получу сигнал, что мало, припаду к его стопам и объясню такую сумму совершенным затмением ума, а также необыкновенно стесненными обстоятельствами. Но все обошлось благополучно. Наместник доволен, и уже комиссии от его высокопревосходительства воспоследовали точные указания».

– Адмирал флота! Наместник! – с удовлетворением проговорил Куропаткин, пряча письмо. – Радеет о престиже и будущем России!.. А как пролез в наместники? Дорожкой, по которой хаживали многие наши деятели в чины и ордена… Александр Второй соизволил великого князя Алексея Александровича послать для вытрезвления в кругосветное путешествие… В этом путешествии сопровождал его молодой Алексеев. Великий князь, не желая вытрезвляться, забуйствовал в Марселе в публичном доме… Скандал невероятнейший, подробности похабнейшие. Царской фамилии грозили неприятности самого скабрезного свойства. Тогда Алексеев заявил, что буйствовал он, Алексеев, что власти спутали его фамилию с именем великого князя. Уплатил штраф и с тех пор пребывает в нерушимой дружбе с Алексеем Александровичем. Вот и наместником стал, и главнокомандующим!

Куропаткин лег спать как будто успокоенный, однако утром у него возникли сомнения.

Печальный и грустный, он вышел из вагона. Торчинов, осетин по происхождению, большой любитель коней, разговаривал с конюхом. Увидев командующего, он поспешил к нему.

– Ничего, Торчинов, делайте свое дело, – грустно сказал Куропаткин, направляясь к тропинке, по которой любил гулять. В конце ее лежал камень. Под камнем был муравейник. Огромные рыжие муравьи бегали по тончайшим своим дорогам… Куропаткин постоял над ними в раздумье, а когда зашагал назад, увидел Харкевича.

– Вот, Владимир Иванович, – сказал Куропаткин, – всю ночь я думал о том, каково-то будет Штакельбергу отступать!

– Но ведь не обязательно же ему отступать, – осторожно заметил Харкевич.

Куропаткин остановился.

– Владимир Иванович, не вам так говорить! Победы Штакельберга я боюсь больше всего.

Минуту генералы смотрели друг на друга.

– Свою точку зрения я изложил Алексееву, – сказал Куропаткин и зашагал к камню.

В переписке штабов по поводу корпуса Штакельберга прошел месяц. За это время японцы взяли Цзинь-чжоу и высадили Квантунский полуостров почти две армии.