Текст книги ""Полари". Компиляция. Книги 1-12+ путеводитель (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

– Ваше величество, постойте!..

– Нет, я не критикую ваш метод, а напротив, высоко ценю. Будь королева убита ножом или мечом, в том могли бы заподозрить северян. А яд и северянин – сущности столь мало совместимые, что никто и не подумает на нас! Но как же вам удалось? Леди-во-Тьме – великий знаток ядов! Вы сумели превзойти ее в исконном мастерстве?

– Гм… – Эрвин, наконец, вернул дар речи. – Ваше величество, я не травил ее.

– Милорд, эта комната не прослушивается. Мои люди уже составили чертеж всех слуховых отдушин дворца – весьма полезная схема, я поделюсь с вами. Мы в безопасной комнате, ваш ответ услышу только я.

– Но я не делал этого! Опомнитесь, миледи, я никого не травил!

Мими поморгала:

– Правда?..

– Святая истина! Клянусь Агатой и ее пером!

– Но… кто же? Как я поняла, там были только трое! Франциск-Илиан отравил союзницу? Это абсурд! Слуги оставили яд перед тем, как уйти? Если бы они отравили вино, то пострадали бы все трое; а если кубок – как могли они знать, который кубок возьмет королева?

– Простите, я отстал от вас в восхождении на вершины логики… Я не имею понятия, кто и зачем отравил Леди-во-Тьме, но это совершенно точно, клянусь честью, был не я.

Мими покраснела:

– Милорд, наверное, я должна просить у вас прощения? Поверьте, я не хотела оскорбить вас! Просто все так выглядит, будто… Возможно, кто-то намеренно бросил на вас тень подозрения?

– Не исключено, – признал Эрвин. – Вчерашней ночью в поезде со мною случилось престранное событие.

Он рассказал о лакее с полунощным кофе и о жутком стручке, превратившемся в нечто живое, и о записке: «Суда быть не должно». Умолчал лишь о рисунке моста через реку.

Мими слушала с жадностью, приоткрыв рот.

– Весьма любопытно! Быть может, кто-то устроил все это именно затем, чтобы помешать суду? Королева отравлена за то, что она выдала Менсона, а вы поставлены под подозрение потому, что не выполнили требования шантажиста?

– Быть может… Скажу честно, миледи: я теряюсь в догадках. История темна, как рассудок старого пропойцы. Надеюсь лишь на Марка – он должен разобраться.

– По крайней мере, Леди-во-Тьме поступила весьма великодушно, вы не находите? Она объяснила случившееся хворью, а не ядом, и никого не стала обвинять – по крайней мере, вслух. Быть может, она не так плоха, как нам казалось.

Эрвин вспомнил, что предлагала ему не такая плохая болотница. Взвесил: не выложить ли Минерве?.. Но решил повременить: огласка чревата большими последствиями, а просчитать их сейчас попросту не хватит сил.

– Вы правы, миледи. Королева производит приятное впечатление.

Мими прищурилась:

– Мне думается, милорд, вы соглашаетесь лишь затем, чтобы избежать спора и скорее пойти спать. Так и быть, я перейду к главной теме, которая уж точно разбудит вас!

– Такое возможно?.. – хмыкнул Эрвин.

– Абсолют, – сказала Минерва.

У него отвисла челюсть. Самым нарочитым и комичным образом. Вторично за день.

– Откуда вы знаете?..

Она расплылась в довольной улыбке:

– Милорд, читайте отчеты внимательней. Ворон Короны наверняка доложил вам, что главные свидетели – Инжи Парочка и Крошка Джи – оказались в руках капитана лазурной гвардии Уитмора. Я имела с ним прелюбопытную встречу в Маренго.

– Вы знаете, что Кукловод украл достояние Династии?

– Знаю.

– И что он сделал это…

– Ради сверхмогучего Предмета, собираемого из других Предметов. Да, знаю.

– И теперь Кукловод заинтересовал вас так же, как меня?

– Видите ли, милорд, до недавнего времени я слишком мало знала о Кукловоде. Настолько же мало, как о Темном Идо или о чудовищах в Запределье. Я не видела смысла размышлять о чем-то столь далеком и призрачном. Но теперь все изменилось. Я знаю, к чему стремится Кукловод, и знаю, чего хочу я: вернуть Предметы Династии! Если позволите, милорд, я бы присоединилась к вашей охоте.

Эрвин откашлялся.

– Помните ли, миледи, что вы сорвали решающий акт этой самой охоты?

Ее голос резко стал суше:

– Вы хотели растоптать кавалерией невинных людей. Какими бы ни были законы Первой Зимы, в своей земле я не допущу подобного.

Она бросила в рот конфетку и заговорила прежним приятным тоном:

– Однако если охота на Кукловода не будет столь кровавой, я с радостью поучаствую в ней. Вы позволите?

– Теперь я не знаю способа выследить зверя.

– Знаете прекрасно, только молчите из обиды. Вы, как и я, понимаете: Абсолют еще не собран. В прошлом году Кукловод действовал решительно, но после кражи Предметов мы не слышали о нем. Он притих, и я вижу лишь одну причину: Абсолют не действует.

– Возможно…

– С другой стороны, милорд, кража достояния Династии – самое громкое из его злодеяний. Было бы разумно оставить его напоследок. Сперва добыть для Абсолюта все те Предметы, которые можно тихо купить, выманить хитростью или шантажом; а уж в самом конце браться за те, что хранятся в Престольной Цитадели. После кражи целого достояния Короны игра становится предельно рискованной. Значит, этот шаг должен быть последним.

– Допустим.

– Однако вместо громогласного появления со сверхоружием в руках, Кукловод затаился. Я вижу такое объяснение: один из нужных ему Предметов не оказался в числе украденных, хотя должен был. Кукловод украл достояние ради нескольких определенных Предметов, входящих в Абсолют, – но одного из них так и не получил.

Эрвин отметил, что Мими считает Абсолют оружием. Хоть немного она проигрывает в осведомленности.

– Любопытное построение, миледи. И что из него следует?

– Очевидно, Кукловод заглянул в священные реестры и вычитал, где хранятся все нужные ему Предметы. Некоторые из них значились во владении Династии. Но один из них не нашелся в Престольной Цитадели, хотя, согласно реестру, должен был быть именно там! Вот из этого парадокса нам и нужно исходить. Обнаружим Предмет, который числится за Династией, но находится где-то в другом месте. На него-то, как на приманку, поймаем Кукловода.

– Какой же это Предмет?

Минерва скептически склонила голову:

– Милорд, довольно. Я, как могла, старалась вовлечь вас, но уже устала от монолога. Если игра вам интересна – присоединяйтесь.

– Справедливо, – признал Эрвин. – Что ж, варианты следующие. Первый: Предмет Икс пожалован кому-либо.

Мими кивнула:

– Я отправила леди Лейлу проверять архивы. Но сомневаюсь, что это даст плоды: Кукловод тоже знает, что пожалования вносятся в архив, и легко нашел бы Предмет Икс, будь он там.

– Версия вторая: Предмет украден раньше, до Куловода. Факт кражи скрыт как позорящий Династию.

Ответом служила улыбка Мими:

– Это возможно, милорд. В награду за догадливость на вас возлагается миссия проверки. Тайная стража подчинена вам, затребуйте секретные архивы протекции и найдите Предмет Икс.

Он вернул улыбку:

– Уже сделано, ваше величество. Протекция не знает иных краж Предметов, кроме последней. Возможно, Предмет Икс и был украден, но так изящно, что даже протекция не узнала.

– Имеете ли третью версию?

– Вот она: Предмет Икс пропал – но не пропал.

– Это нуждается в пояснении, милорд.

– Помните, владыка Адриан передал Университету два десятка Преметов? Он не подарил их, а просто отдал на изучение. По всем реестрам эти Предметы находятся в хранилище Династии. Конечно, не эти Предметы нужны Кукловоду, иначе он атаковал бы Университет. Но я думаю, есть и другие, им подобные. Телуриан или Адриан поместил Предмет в такое место, откуда всегда мог его взять. Потому не исправлял реестры и не заявлял о пропаже – ведь знал, что Предмет все еще в его власти.

Мими поразмыслила и подняла ладонь:

– А это возможно… Иногда я держу Перчатку Янмэй под подушкой. Владыке позволительны шалости…

– Быть может, Предмет Икс – это Эфес? Священный Эфес был на поясе Адриана!

– Нет, – Мими покачала головой. – Эфес слишком приметен. Кукловод не надеялся бы найти его в Цитадели – все знают, что Эфес у владыки. Но Адриан носил и другой Предмет – кулон с изображением богини… Однажды мельком я видела его…

Взгляд Минервы затуманился. Эрвин счел нужным выдернуть ее из омута воспоминаний:

– Это малый Предмет, а не большой. Он обладает лишь одним сверхъестественым свойством (чудесно ярким изображением), и потому считается малым. А малые Предметы не вносятся в реестры, Кукловод не искал бы его в учетных книгах Престольной Цитадели.

– Тогда, возможно, у Телуриана и Ингрид тоже были любимые Предметы – из числа больших, учтенных. Они выносили их из хранилища для своего удовольствия. Вдвоем созерцали Предмет, рассуждая о вечном. Благословляли им своих детей. Предавались любви в мерцании святыни…

В последних словах Минервы послышалась нотка мечтательности. Эрвин усмехнулся.

– Мой отец, миледи, часто выносил Предметы из хранилища. Радовал народ в праздники, освящал покрывальца мне, Ионе и Рихарду. Клал Предмет в изголовье Ионе, когда она хворала. Может, и предавался любви, кто знает. Но всегда в точно назначенный срок возвращал Предметы под землю. Беря их из хранилища, клялся богам: «Через тридцать часов святыня вернется в сохранности». Однажды за опоздание в четверть часа слуге отрубили руку. Так вот, я сомневаюсь, что владыка Телуриан был легкомысленней моего отца.

– Ну, простите, милорд, мой отец не владел Предметами. И, знаете, не так уж благородно напоминать об этом.

– Взгляните со светлой стороны: когда поймаем Кукловода, вы умножите отцовское достояние на триста Предметов! Еще никому на свете такое не удавалось.

– Вы правы, приятная точка зрения, запишу в дневнике… Однако мы приходим в тупик. Предмет не украли, не подарили, не взяли для забав – значит, он был в хранилище Цитадели и похищен вместе со всем достоянием. Но мы уже высчитали, что это не так! Где ошибка?

Эрвин в задумчивости потер подбородок.

– Возможно, миледи, ошибки и нет. Давеча я обратился с молитвою к Светлой Агате, она ответила видением. Из него следовало, что одного Предмета недостает в составе Абсолюта, и что Предмет сей…

Он помедлил: делиться ли этою крупицей? Пожалуй, Минерва заслужила поощрение.

– …похож на овал, вписанный в круг.

– Овал в круге… – Мими нахмурилась. – Таких Предметов может быть много: круг – священная форма, символ вечности; овал – производная от него.

– Вы правы. Но помимо формы, мы знаем еще кое-что: данный Предмет сменил владельца в минувшие шестнадцать лет – со дня последнего обновления реестра. Послезавтра откроется Палата Представителей. Особым императорским указом назначьте внеочередную перепись Предметов и объявите об этом на первом же заседании. Сделайте акцент на том, что лорды должны поскорее предоставить свежие сведения о своих достояниях. Мы составим новый реестр и сравним с предыдущим – так получим карту всех перемещений Предметов.

– Прекрасная мысль. Поистине прекрасная! Но… если Предмет Икс все же не менял владельца? Если он, как Перчатка Янмэй или Вечный Эфес, просто хранился отдельно от остальных?

– Тогда мы учтем еще одно. Видите ли, миледи, я не верю, что подбор Предметов в Абсолюте – случаен. Мир гармоничен, все подчинено законам и порядку, хаос противен богам. Наверняка Предметы Абсолюта подобраны по некоей системе. Например, так, как собирается воинская амуниция: защита для ног, защита для корпуса, для головы, для рук; оружие в правую руку, оружие или щит в левую, запасной клинок на пояс.

Минерва ахнула:

– Вы полагаете, Абсолют – это божественный доспех?!

– Не обязательно. Это может быть божественный искровый двигатель или часовой механизм, или катапульта, или еще что-нибудь, но в любом случае детали подобраны по некой системе. Мы установим ее – когда узнаем хоть несколько Предметов, входящих в Абсолют. А мы узнаем их из переписи: они пропали в последние годы!

Она ответила после паузы:

– Милорд, эта ночная беседа превзошла все ожидания! Я получила предостаточно пищи для ума. И, как понимаю, вы согласны взять меня на охоту?

Он помедлил:

– Мне важно знать общность наших целей. Что вы намерены сделать с Кукловодом, когда мы его найдем?

– Отнять у него Предметы, судить его и казнить.

– А с Абсолютом?

– Разобрать на отдельные Предметы и вернуть владельцам.

– А с Перстами Вильгельма?

Пауза выдала ее сомнение.

– Милорд, не знаю, хватит ли мне духу утопить их, как сделал Праотец. В одном могу поклясться: я не допущу их применения ни в каких ситуациях, кроме одной – если появится новый злодей, умеющий говорить с Предметами.

– Я рад, миледи. Наши взгляды сходятся. Я клянусь в том же, что и вы. Приглашаю вас на охоту.

Эрвин протянул ей руку. Мими пристально глянула ему в глаза.

– Вы вернете моих помощников, которых похитили.

– Разумеется, миледи. Они находятся в Лабелине, под охраной моего гарнизона. Туда уже послана птица, завтра их посадят в поезд.

– А также секретаря Итана.

– Через неделю или две. Он должен окончить одно мое поручение, после чего вернется к вам.

– И упраздните особую роту.

– Сразу же по окончании охоты, но не раньше. Серебряный Лис преподал нам ясный урок: за офицерами гвардии тоже нужен присмотр.

– Не одобряю, но признаю вашу правоту. Пускай так.

Она не спешила пожать руку Эрвина. Взгляд стал холоднее и острее.

– Поклянитесь, милорд, что не вы убили Адриана.

– Вы хорошо знаете: я был в осажденном дворце, когда шут заколол владыку.

– Я сомневаюсь, что Менсон сделал это по собственному желанию. Возможно, кто-то нашел способ убить Адриана его руками. От гибели владыки более всех выиграли трое. Я заняла трон. Вы избежали последнего сражения, которое грозило вам смертью. А Кукловод сохранил инкогнито: если бы вы пленили Адриана и отдали под суд, как собирались, весь мир узнал бы, что Персты Вильгельма – не в руках владыки. Я исключаю себя, остаетесь вы либо Кукловод.

– Не я.

– Поклянитесь, милорд.

– Клянусь своей честью и именем Светлой Агаты, что не отдавал приказа убить владыку Адриана.

– Стало быть, Кукловод… – Минерва пожала руку Ориджина. – Тем хуже для него.

Май 1775г. от Сошествия

Остров Фарадея-Райли

Георг Фарадей женился в сорок два года. Странно, учитывая, сколь славным дворянином и завидным женихом он был. Маркиз рода Глории, навигатор, путешественник, герой эпохи Южных Открытий. Один из плеяды тех мореплавателей, что стремились на юго-восток от берегов Шиммери, нанося на карты все новые, новые, новые острова. Сотни и тысячи островов – размерами от крестьянского огорода до полновесного баронства. Изобильных, утопающих в зелени, переполненных зверьем. Архипелаг Тысяча Осколков, усеянный рифами, населенный дикарями и чудовищами, берег свои богатства. Кто знает, сколько кораблей проломали себе брюхо, вспороли борта, легли на дно. Кто знает, сколько моряков достались рыбам или дожили свои дни на необитаемых островках… А маркизу Фарадею везло: десять раз он ходил в дальнее плавание, и всегда возвращался с новой долей богатства и новой славою, запечатленной на картах. Фарадеев пролив, Малые Георговы острова, Большая Георгова гряда… Не диво, что женщины всегда интересовались маркизом. Как неудивительно и то, что Фарадей не помышлял о браке: просто не имел времени на подобные глупости. Жену не возьмешь с собой на корабль… а если так, то зачем она нужна?

Однако в сорок два Георг Фарадей полюбил.

Надо сказать, нравом был он похож на многих мужчин рода Глории: внешне – молчаливый, суровый, жесткий; а глубоко внутри – тонкий лоскут душевности, хрупкий, потому хранимый надежно, как в подземелье крепости. Замуровано, заперто, укрыто от глаз – поди различи. А леди Миранда сумела, и Фарадей полюбил ее.

Когда играли свадьбу, ей исполнилось девятнадцать. Как и подобает девушке рода Вивиан, она была – праздник. Она лучилась жизнью, без устали сеяла радость, не сидела ни минуты, все время изобретая одно, второе, третье. Жизнь вокруг нее вертелась, как юбка танцовщицы, взлетевшая от быстрой пляски. Покончив с путешествиями, Фарадей смертельно боялся скуки, но Миранда развеяла все его страхи. С нею он не знал ни минуты тоски. Порою даже шутил, любя: «Милая, я бы уже и поскучал денек…»

Ничто не омрачало их счастья пока, спустя два года после свадьбы, не обнаружилась в Миранде странная особенность: она слышала голоса.

Никто другой их не замечал. Да и говорили они с Мирандой, как правило, тогда, когда рядом никого больше не было. Голоса велели ей делать разные штуки, поначалу невинные: покрасить собаку в зеленый цвет; умыться вином; развесить по стенам платья, как вешают портреты. Миранда не стеснялась своих проделок, честно отвечала на вопросы мужа:

– Мне сказали – я и сделала.

– Кто сказал, милая?

– Они.

– Кто – они?

– Ну, они, дорогой. Разве ты их не слышишь?..

По первой маркиз Фарадей не волновался. Леди Миранда и прежде выдумывала разные причуды, многие из них его радовали. Правда, раньше она не говорила о каких-то голосах… Ну, и что? Милая придумала новую игру – пускай позабавится.

Фарадей начал тревожиться лишь тогда, когда жена попросила его убить конюха:

– Заколи его, дорогой. Что тебе стоит? Они говорят: он плохой человек. Они говорят: он следит за нами.

Чтобы милая не волновалась, маркиз услал конюха со двора. Чем-то мужик ей не угодил – ну, всякое бывает…

Но потом леди Миранда взяла острый нож и вспорола себе бедро. Фарадей застал ее залитой кровью и пьяной вусмерть. Выпив полпинты орджа, чтобы притупить боль, Миранда ковырялась пальцами в собственной бедренной мышце.

– У меня ножка болела, дорогой… Они сказали: там, внутри, искровое око. Нужно вынуть, чтобы не стреляло.

Маркиз наложил повязку и вызвал лекаря. Тот собирался зашить рану, но леди Миранда стала кричать про око. Она металась и орала, пока лекарь не развел щипцами края раны, давая Миранде заглянуть внутрь.

– Видите, миледи: там нет ничего.

– Наверное, выпало… – согласилась Миранда и лишилась чувств.

Лекарь заштопал рану и осторожно намекнул мореплавателю:

– Вы понимаете, милорд: есть опасения, что нога – лишь симптом. Хворь миледи угнездилась совершенно в ином месте…

К ужасу своему, маркиз понимал. Он видал людей, проживших много лет на пустых островах, и представлял, что такое безумие. Знал и главное: безумие неизлечимо. Потому предпочел самообман суровой правде. Не безумие, а временное помутнение. Что-то нашло – скоро пройдет…

Пару месяцев ему удавалось игнорировать истину. Потом кормилица застала леди Миранду у колыбели сына. Миледи водила бритвой над лицом младенца, намечая будущие разрезы, и приговаривала:

– Бедный уродливый малыш… Я исправлю… Мой сыночек станет красивым!

Когда кормилица попыталась помешать, Миранда рассекла ей щеку, бросила истекать кровью, а сама вернулась к колыбельке. К счастью, на крик няньки прибежали стражники. Буквально чудо спасло сына мореплавателя. Фарадею пришлось взглянуть правде в глаза. Но отказываться от любви он не собирался.

То была середина семнадцатого века. Покончив с Лошадиными Войнами, Империя дышала полной грудью. Расцветало мореплавание, строились могучие галеоны, навигаторы осваивали южные широты. Открывались университеты, Фаунтерра хвастала первыми печатными станками. Магистры изучали повадки новой, чуть ли не божественной силы – искры. Механики строили искровые машины, инженеры искали способы передавать искру на расстояние. Наука торжествовала, вера в прогресс росла день ото дня. Наука должна справиться и с безумием, – думал маркиз Фарадей, – нужно лишь сосредоточить усилия.

Пятеро маститых лекарей, которых он пригласил для консультации, сошлись во мнении: леди Миранде не помочь, медицина бессильна. Маркиз и не ждал иного. Он сказал:

– Я пересек Топи Темных Королей под парусом. Я прошел пролив Волчьи Челюсти при сильном боковом ветре. Я вел шхуну с командой из четырех человек, среди которых один был ранен. Я точно знаю: нет ничего невозможного. Вопрос только за ценой. Назовите же свою цену, господа лекари.

Так и проверяются люди. Двое клюнули на наживу:

– Дайте тысячу эфесов, и мы постараемся что-то сделать.

Двое предпочли честность:

– Плати, не плати – какая разница? Боги отняли рассудок у леди Миранды. Деньгами богов не подкупишь.

А вот последний лекарь – магистр Райли – был истинным человеком науки. Он ответил так:

– Я знаю лишь то, что ничего не знаю о безумии. Могу пообещать лишь одно: я кое-что узнаю. Дайте деньги, место и время на исследования – и я попробую заглянуть под завесу.

Фарадей доверился ученому. Магистр Райли настоял на том, чтобы жена маркиза наблюдалась в специальной лечебнице. Поскольку подходящих лечебниц тогда не существовало, ее пришлось открыть. За бесценок магистр приобрел крохотный островок в море Мейсона. На нем, в старом форте, он и расположил лечебницу. Кроме леди Миранды, магистр привез на остров и других душевнобольных. «Чем больше материала для наблюдений, тем быстрее движется наука», – объяснил он маркизу. В помощь себе магистр взял нескольких ученых, две дюжины слуг и горстку охранников. Форт наполнился жизнью.

В отличие от шарлатанов, обещавших быстрое исцеление, магистр Райли никуда не спешил. Возможно, исцеление леди Миранды и вовсе не было его главной целью: как подлинный ученый, он прежде всего стремился к познанию. Потому львиную долю времени занимали наблюдения. Магистр смотрел за душевнобольными, вел с ними беседы, затевал игры, призывал их рисовать, сочинять стихи, рассказывать сказки. В каждом слове и действии пациентов магистр видел диковинные проявления болезни. Тщательнейшим образом сортировал их, упорядочивал, записывал. Впоследствии одних выводов, сделанных им, хватило на три основательных книги.

Но к лечению как таковому магистр Райли подходил с большой осторожностью. «Разве можно действовать наобум, не имея знаний? Я был бы дикарем, а не лекарем, если бы так поступил!» Лишь на третьем году он очень мягко и аккуратно начал применять кое-какие процедуры. Соблюдая чистоту исследований, магистр не пробовал все методы сразу. Испытывал один на протяжении нескольких месяцев, отслеживал и записывал результат, оценивал его как «недостаточно удовлетворительный, но познавательно ценный», и лишь тогда пробовал новое лечение. Если вдруг, чудом, леди Миранда пойдет на поправку, магистр хотел точно знать, какая процедура стала тому причиной.

По крайней мере, одного результата он добился: больная поняла, что «голосов» не слышит никто другой, и что все пугаются, если она говорит о них. Потому, когда Фарадей навещал ее, леди Миранда шептала:

– Не расстраивайся, любимый! Они совсем редко говорят со мной, и очень тихо, я едва слышу. Скоро совсем перестану слышать, и магистр позволит мне вернуться домой…

Магистр Райли добавлял:

– Заметны улучшения, милорд. До исцеления, конечно, далеко, но иного и не следовало ждать. Путь науки труден.

Маркиз с большой неохотой уезжал один. После его отъезда голоса брали свое, леди Миранда делала нечто непонятное и пугающее. За нею следили и не давали в руки железа, так что она царапала себя ногтями и вопила: «Выпустите их, выпустите!» Иногда рисовала свои фантазии: змей, ползущих из женского лона; младенца, к шее которого ниткой пришита собачья голова…

Георг Фарадей верил в прогресс, верил магистру Райли и, главное, отказывался верить, что Миранда безнадежна. Он всегда принимал за чистую монету эти слова о «заметных улучшениях» и возвращался в имение, полный светлых надежд.

Спустя девять лет великий мореплаватель умер от сердечного удара. Свой последний час он встретил с улыбкой: «Мы победили… Милая скоро вернется домой…» Леди Миранда тоже осталась по-своему счастлива. На сообщение о смерти мужа она дала ответ:

– Не лгите мне. Они говорят, что Георг жив-здоров. Они лучше знают.

Любовь, безумие и вера в науку победили ужас смерти. Этою поэтичной точкой заканчивает историю жизни Фарадея всякий, кто берется ее пересказать.

Меж тем один прозаический факт рассказчики упускают из виду. После смерти маркиза прекратилось финансирование лечебницы. В старом форте на островке жило на тот момент шестеро лекарей с дюжиной помощников, три десятка слуг и охраны, а также два десятка душевнобольных. Все они, особенно последние, остались никому не нужными и лишенными средств к существованию. Магистр Райли обратился за поддержкой в Университет Фаунтерры и лично к министру науки. Его спросили:

– Каковы успехи за девять лет?

– Собрана масса крайне ценных сведений, – сообщил магистр.

– А леди Миранда? Ее можно вывести в свет и не перепугать всех дам до полусмерти?

Магистр еще не отвык от честности:

– Результаты недостаточно удовлетворительны…

– Тогда какой смысл в финансировании? Вы не получите ни агатки.

То же он слышал от каждого вельможи, к которому обращался. Зачем кормить хромую лошадь? Зачем лить воду в дырявую бочку?..

Когда он вернулся в лечебницу с пустыми руками, один из помощников сказал:

– Магистр, позвольте-ка я попробую.

И уехал, а спустя три месяца вернулся с дюжиной новых пациентов и сундуком серебра.

– Как тебе это удалось?! – поразился Райли.

– Магистр, вы видели хоть раз, чтобы кто-то, кроме маркиза Фарадея, навещал своих больных родичей?.. Предлагайте людям то, что им нужно, и они заплатят. Вы предлагали развитие науки и призрачные надежды на исцеление. Но люди согласны платить за другую услугу: отдать нам безумного родича и больше никогда его не видеть. Избавление от мороки – вот наш товар.

Магистр Райли был прежде всего человеком науки. Если дают деньги и материал для исследований, то не все ли равно, из каких мотивов? Магистр с головой нырнул в работу, а помощник – история не сохранила его имени – разъезжал по Империи, вылавливал слухи о богатых безумцах, встречался с их родичами, сеял намеки… Райли был стар и умер много раньше помощника, который теперь возглавил лечебницу. Научная слава заведения, и прежде сомнительная, со смертью Райли вовсе угасла. История великого Фарадея и его безумной жены сделалась чистой поэтикой, достоянием певцов и собирателей легенд. А за лечебницей утвердилась весьма прагматическая репутация: имеешь проблемы с больным родичем – напиши в заведение Райли.

Исследования, в дань памяти первому магистру, продолжались, становясь год от года все более рутинными. О реальном исцелении никто уже и не заикался, хотя процедуры выполнялись регулярно: больные ведут себя спокойнее, когда чем-нибудь заняты. Слухи распространялись, и пациентов не становилось меньше год от года. Но среди тех, кто прибег к услугам заведения, было немало влиятельных чиновников, и каждый постарался, чтобы лечебница поменьше упоминалась в официальных документах. За век существования она похоронила сотни пациентов и превратилась, по сути, в подпольную каторгу с очень щадящим режимом и весьма странными порядками.

* * *

Золотое время пришло для Дороти Слай: все ладилось, все удавалось, все складывалось по ее желанию. Она полностью вписалась в стройный уклад жизни лечебницы – и наслаждалась новыми и новыми успехами.

Нави был тысячу раз прав: огромно значение чисел. Разумеется, не всех, а только правильных. И среди правильных чисел есть одно – поистине волшебное, от которого вся жизнь выстраивается идеально. Свое магическое число Нави до сих пор не нашел – потому и страдает, и допытывает каждого встречного. Но он помог Дороти найти ее заветное число: семь.

Семерка означала Праматерь Сьюзен – седьмую среди святых Праматерей. Узнав значение числа, Дороти сразу вспомнила, что происходит из рода Сьюзен, и вспомнила мать – белокурую статную леди Дорину, и братьев-сорванцов, что учили ее лазать по деревьям. Открытие дало объяснение всем странностям, что прежде удивляли Дороти. Отчего она столько помнит о Севере, если жила в Маренго? Так ведь родилась она в нортвудских лесах, а в Маренго переехала к мужу. Почему ее кузен служит майором гвардии, почему она умеет писать и скакать верхом? Потому, что Дороти – не простая девушка, а благородная барышня, внучка Праматери. По этой же причине Карен вечно зовет ее «миледи». Откуда брались кошмары, связанные с Севером? Да оттуда, что Север восстал против императора, и Дороти боялась за жизнь родных! Но она просто не знала последних новостей: мятеж давно окончился победой, сменился владыка на троне, война утихла. Когда Дороти будет исцелена, она сразу отправится в Нортвуд – проведать маму и братьев. Судя по всему, это случится очень скоро.

Теперь Дороти свято верила в успешность терапии. Как можно сомневаться, если любая перемена в ее жизни вела только к лучшему! Ушли ночные кошмары, вернулись фрагменты памяти, улучшилась концентрация и точность движений. Дороти с легкостью переписывала пятнадцать страниц в день, при этом успевая болтать с Нави. Да, методы терапии выглядели жестокими, Дороти по-прежнему боялась процедур «задуматься», а тем более – «ударов по хвори». Но что делать, если сама хворь жестока! Страшного врага можно одолеть только страшным оружием. Идя на процедуры (которые все чаще оказывались очень легкими), Дороти не сомневалась в их полезности. Она предвкушала, как завтра проснется еще более здоровой, счастливой, умной, еще лучше выполнит свою работу. Она благоговела перед лекарями и не могла понять только одного: почему ей раньше не сказали, что она – внучка Праматери Сьюзен? Это знание дало столько уверенности и гордости, что хворь сразу пошла на спад. Отчего же лекари скрывали столь благотворный факт?

Дороти спросила об этом магистра Маллина. Ее вопросы все чаще приносили правдивые ответы, так случилось и на сей раз.

– Понимаешь, Дороти… простите, леди Дороти, вы должны были сами открыть эту правду. Ведь смысл терапии не в том, чтобы вы узнали тот или иной факт: например, вы помните глубину фарватера какой-то там реки – и толку от этого? Главная ценность – сам процесс осознания. Вашему исцелению помогло то, что вы сумели самостоятельно (или с малой помощью от Нави) выяснить свой род. Вы захотели – и узнали. Ваш разум теперь подвластен вам, а хворь отступает!

Дороти было очень приятно. Она решила тут же похвастать еще одним осознанием:

– У вас в бокале – ханти старого Гримсдейла, одна из лучших марок в Нортвуде. Я вспомнила, как мой отец пил такой же.

– Прекрасно, миледи! Желаете глоток?

Магистр был очень любезен с нею, и неудивительно: помимо быстрого выздоровления, Дороти делала успехи и в труде переписчика. Каждый день она прибавляла к выработке то абзац, то целых полстраницы. Притом почерк становился все ровнее и красивее: чем больше Дороти исполнялась гордости от своих успехов, тем спокойней становилось на душе, и тем изящней ложились буквы. Мастер Густав не мог нарадоваться:

– Дороти, красавица, скажу тебе прямо. Лучший в моем цеху – Нави, за ним идет Карен, но у тебя есть все шансы стать третьей. Ты выработала отличный шрифт – одновременно уверенный, благородный и женственный. Столичные барышни заплатят хорошую монету за книги с таким шрифтом. К тому же, ты успеваешь развлекать этого полоумного парня, и он не мучает вопросами никого другого. Хочешь, замолвлю за тебя словечко перед магистром? Он даст тебе лишнюю прогулку или новое платье.