Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

– Сделайте постель! Следите, чтобы она не касалась земли! – рявкнул он на молодого гийнханца, что подвернулся под руку. – И лекаря позовите, наконец!

На удивление, его послушали, и толпа разошлась: одни отправились за лекарем, другие принялись связывать спящего зверя, третьи спугнули медвежат подальше в лес. Пока никому не было дела до пленников, к Миргену подошел командир и негромко произнес:

– Отнеси ее в мой шатер. Звери его не тронули.

– Обещайте, что причините ей вреда!

– Ты закрыл собой моих людей. Женщины сумели его усыпить. Я плачу добром за добро.

“После того, как взял всех нас в плен и убил моего лучшего друга” – Мирген хотел нагрубить в ответ, но почему-то слова застряли в горле. Спорить не было сил, и он только нехотя буркнул:

– Я закрыл свою сестру, а не твоих разбойников.

– Это уже не столь важно, – нахмурился командир. – Вы, охотники, бесстрашные или безумные… Я хочу тебе что-то сказать. Идем в шатер.

На это Мирген уже не нашелся, что возразить, и молча повиновался. Зурха тихо положила голову ему на плечо, ее дыхание сделалось ровнее и тише, и Мирген понял, что верно догадался о том, что нужно поднять ее от земли и не позволять касаться, пока ее силы не восстановятся: так будет безопаснее для всех.

Шатер командира был уже хорошо знаком. В мягком полумраке, за холщовой занавесью, уже устроили отдельное ложе на шкурах, чьих-то теплых горных шубах и телогрейках. Мирген осторожно уложил Зурху на мягкую постель и накрыл парчовой накидкой. Она с благодарностью улыбнулась и закрыла глаза. Командир поправил опрокинутый кем-то стол, опустился в кресло и задумчиво сцепил пальцы у подбородка. Его глаза, и без того узкие, превратились в задумчивые щелки. Не зная, куда себя деть, охотник топтался у занавески и прятал за спиной грязные руки.

– Меня зовут Церинг, – сказал командир.

– А мне с того какая радость? – огрызнулся Мирген. Чувства и эмоции постепенно возвращались к нему, ненадолго замершие от единственного страха – страха перед легендарной таежной тварью, которую он никогда еще не видел живьем, страха за сестру и за мастера, который встал между нею и зверем, страха за себя, когда он с одним небольшим ножом размахивал руками перед хищной мордой, и, наконец, страха за Зурху, которая отважно пела на глазах у своих врагов и шла к страшному зверю с протянутыми руками. Теперь все это вернулось и накрыло с головой волной усталости и безразличия ко всему, кроме того, что они живы.

– Я отпущу твоих друзей и не скажу, что брал пленных, если ты пойдешь с ней… И с нами. И поклянешься помочь, когда я попрошу. Я прикажу не причинять вам вреда и дать немного свободы. Вас никто не тронет. И в городе вы будете под присмотром, но почти свободны. Что скажешь?

Мирген задумался. Мастер Хагат и без того намеревался устроить побег, но если их отпустят без нужды бежать, то это будет наверняка безопаснее – хотя бы он сам будет уверен в том, что их не задержат и не убьют. Айрата… если она уйдет с ним, возможно, он сможет довести ее до монастыря или до другого степного стана, где их никто не узнает и не найдет. Мастер сможет пойти за помощью, если доберется-таки до монастыря. А он сам… Возможно, оказавшись в большом городе Энитхэг, он сможет что-нибудь узнать об отце. А что, если они встретятся там, на чужой земле?

Мирген медлил с ответом. Еще кое-что не отпускало его, не позволяя согласиться однозначно.

– У тебя есть какой-то план? Зачем тебе моя помощь?

– Ты сильный, смелый, тебя хорошо слушают, – спокойно отозвался Церинг. – И ты знаешь, как именно она управляется со своей силой. Когда понадобится, тебя послушают скорее, чем какого-нибудь простака из народа.

– Ты можешь пообещать мне еще?

– Хитрый, – усмехнулся командир. – Что еще?

– Что мне не придется поднимать оружие против своих.

– Это я тебе обещаю, – кивнул он. – Нам Салхитай-Газар не нужен. Я только выполняю приказ. Но с каждым разом все меньше хочу это делать… А королевский советник по-другому не поймет.

– Бунт? – приглушенно воскликнул Мирген.

– Тшш, – Церинг прижал палец к губам, потом вздохнул и плеснул в две пиалы темной жидкости из небольшого сосуда. Она пахла терпел и сладко, заморской ягодой, которую Мирген пробовал когда-то в детстве, очень давно. Командир придвинул одну пиалу к нему, другую оставил себе и поднял двумя руками, аккуратно придерживая пальцами по краям. – Король зашел в войне слишком далеко. Мы и сами устали проливать кровь. Это траты в казне, огромные налоги, мы годами не видим своих жен и детей. К тому же, дальше сражаться немного смысла – Салхитай-Газар объединился с правителем Ороса и стал намного сильнее.

– Тогда почему вы на нас напали в том доме? Почему не могли договориться мирно?

Командир Церинг опустил глаза и крепко сжал парчовый покров на кресле. От Миргена не ускользнуло, как он мучительно пытается объясняться, однако он все равно не понимал, какой был смысл в нападении и почему нельзя было сразу прийти и мирно договориться.

– Я действовал, как раньше, но теперь вижу, что в каждом из вас есть что-то необыкновенное. Я не прошу становиться друзьями: вы нам многого не простите. Но прошу сейчас забыть о вражде. Вам нужна свобода, а мне – помощь. К тому же, мы никому не расскажем о том, что на самом деле может ваша колдунья, – он кивнул в сторону спящей Зурхи.

– Я подумаю, – с трудом выдавил Мирген и сглотнул, будто напился горького.

– За мир, – коротко сказал Церинг и осушил пиалу до дна.

Глава 17. Горная ласточка

Айдаса убили. Точнее, забили камнями и копьями, когда он проснулся, позабыв колдовскую песню, и рванулся из пут, грозя их разорвать и вновь наброситься на людей. Мирген так и не понял, зачем бросился останавливать стрелков – то ли чтобы защитить глупых гийнханцев, которые своими стрелами только раззадоривали зверя, то ли чтобы сам зверь не пострадал еще больше. Айдасы были редкими гостями в этих краях, в Салхитай-Газар их почитали как духов леса и старались не вступать с ними в борьбу лишний раз. Но сегодня зверь был и в самом деле опасен.

Теперь огромная туша лежала под кедром, и воины уже спорили, как разделить шкуру и мясо и дотащить добычу домой. Мирген сидел на поваленном стволе, вертя в руках аметистовый браслет шамана, и смотрел, как Панг впервые говорит с командиром Церингом. Он выглядел так, будто оправдывался, но командир слушал, хмурился, кивал. Что-то заставило его столь резко поменять мнение о пленных, о самом Панге, которого он несколькими днями назад приказал бросить на смерть за небольшую провинность… Мирген смотрел на этого человека, сильного, хитрого и уж точно не глупого, и искренне его не понимал.

Отпустив Панга, командир перевел взгляд на Миргена и подошел к нему. Охотник уткнулся взглядом в браслет, впрочем, не надеясь, что это спасет его от разговора.

– Ты кричал не стрелять в зверя, – сказал командир без вопросительной интонации. – Почему?

– Айдаса невозможно убить просто так. У него слишком крепкая шкура и он очень силен, – вздохнул Мирген. – А этот уже был ранен и зол. Он защищал детенышей. Любой отец поступил бы так же.

Церинг помолчал, потом прищурился, глядя на него словно оценивающе.

[ image12 ]

– Панг говорит, ты не похож на других салхи, – он усмехнулся одними уголками губ. – Но он мало кого видел. Я видел больше. И скажу тебе так, охотник: ты не похож ни на кого. Мне нравится, что с тобой можно говорить на равных.

– Вы хорошо знаете наш язык, – буркнул тот, стараясь, чтобы звучало повежливее.

Командир протянул руку – Мирген помедлил, но пожал. Ладонь у Церинга была сухой и жесткой, как древесная кора.

– Сейчас передохнем и будем выступать в Тхаду, – произнес командир. – Там решат, что с тобой делать. Но я скажу королю: этот человек не враг. Он просто оказался не в то время не в том месте.

– А Зурха? – спросил Мирген, подняв голову и встречаясь с ним взглядом. – Что с ней?

Немного ослабшее было напряжение вновь поднялось между ними стеной, и Церинг отвел глаза.

– О ней разговор особый. Ее уже отправили вперед, с отдельным отрядом. Не смотри на меня так, с ней обращаются хорошо. Насколько это возможно.

Мирген сжал кулаки, но промолчал. Что он мог сделать сейчас, безоружный, окруженный чужаками? Только ждать и надеяться. После схватки со зверем, всех переживаний и долгого перехода он утомился, и хотя было тревожно и страшно – мысли текли лениво, не задерживаясь ни на чем. Единственное, чего он не понимал – почему командир так легко простил Панга, почему держится с ним ровно, как и с остальными, хотя до этого вышвырнул его из отряда, а потом избил на глазах у всех воинов.

Айрата подошла неслышно, села рядом, прижалась плечом к его плечу. Ее освободили, но ходила по лагерю она все еще с оглядкой. На ее запястьях тоже остались красные полосы, и Мирген ласково взял ее руки в свои, погладил, одернул рукава, накрывая.

– Пройдет, – сказал он. Айрата подняла на него несчастный взгляд, и он понял, что они оба думали об одном и том же. Как не хватает сейчас Аюра с его целебными травами и удивительной способностью утешить кого угодно.

– Они так легко… убили его, – Айрата нахмурилась и шмыгнула носом, старательно скрывая дрожь в голосе. – Что им мешает и ее… тоже? Я за нее боюсь.

– Я тоже, – ответил Мирген так же тихо и обнял сестру за плечи. – Но она сильная. Сильнее, чем мы думаем. Сильнее, чем они могут себе представить.

– Она там одна, – грустно возразила Айрата. – Трудно быть сильным, когда ты один.

Сестра подняла на него глаза – в сумерках они казались совсем светлыми, почти прозрачными. Зурха стала ее единственной подругой, и она привязалась к ней так искренне и крепко, как умеют те, кто мало знал любви и тепла. Хотя Айрата и выросла в любви и заботе отца и брата, женского участия, совета, помощи, да и обыкновенного смеха, шутки, улыбки, секретного разговора под звездами и совместного рукоделия ей не хватало. Зурха была первой женщиной, кто не отверг ее наивную детскую привязанность, и, может быть, еще и поэтому Айрата так боялась потерять недавно обретенного близкого человека.

– Ты веришь, что они не убьют ее?

– Верю, – твердо сказал Мирген. – Потому что если они убьют ее, я убью их всех.

Он сам не заметил, как до боли сжал кулаки. Она не улыбнулась, не сказала, что это глупо и невозможно – просто положила голову ему на плечо.

Она отказалась уходить, когда ей позволили – не захотела оставлять брата, зная, что он не найдет себе места, если не будет знать, все ли у нее в порядке. Простившись с ними обоими, мастер Хагат ушел один, и Мирген искренне пожелал ему доброго пути назад: он понимал, что сам втянул немолодого охотника в это приключение, не подумал о том, что мастер и без того ходит в непростые экспедиции за камнями два, а то и три раза в сезон, а дома его ждет жена. Звать его с собой было довольно эгоистично, хотя Хагат и говорил, что сам бы не прочь еще раз попытаться дойти до Небесного престола – явно не такой ценой. К тому же, разделять их судьбу он был не обязан. Мирген так и сказал, крепко пожав его сухую и жесткую руку на прощание, и мастер не ответил, только задумчиво кивнул. Пожелал им в ответ – остаться живыми и здоровыми, встретить охотника Саина… Мирген простился с ним легко и искренне.

Дорога до Тхады заняла еще три дня. Чем выше поднимались в горы, тем холоднее становился воздух, реже попадались деревья, мягкая зелень мха, стланика и кедра плавно перетекла в обнаженный камень. Мирген впервые видел такие горы: голые, идеально треугольные, голубовато-серые, полностью состоящие из сыпучей породы, казалось, ступишь на склон, а он поедет под ногами. Местами тропа вилась над пропастью, и он старался не смотреть вниз, где в глубине ущелья клубился туман.

Панг шел рядом, молчал, но уже не смотрел волком: пару раз даже подал флягу с водой, когда Мирген запыхался на подъеме. Айрата шагала рядом с ним, и брат смотрел на нее и не узнавал: она словно повзрослела за пару дней, была девчонка, стала девушка. Он знал, что она думала об Аюре и вспоминала Зурху, но, быть может, именно горечь потери и расставания придавала ей сил.

Город открылся внезапно. Когда отряд миновал последний перевал, невысокий, сглаженный, без резкого подъема и спуска, тропа вынырнула из каменных теснин на широкое плато, и внизу, под склонами горы, раскинулись зеленеющие террасы, по склону рассыпались дома – невысокие, неуклюжие, с крышами, покрытыми бамбуком и соломой. Над ними курились белесые хвосты дыма, выше, за городом, сверкали снежные вершины, а еще выше на белых склонах серебром сверкали ледники.

– Тхада, – проговорил Панг, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на гордость. – Мой дом.

Среди воинов тоже слышалось радостное оживление. Они спускались по узким тропкам-лестницам, и Мирген ловил на себе любопытные взгляды местных жителей. Из дверей выглядывали черноволосые, смуглые женщины в цветных платьях, дети бежали следом, показывали пальцами, но близко не подходили – боялись вооруженных воинов. Старики провожали отряд долгими, тяжелыми взглядами. Войну не любил никто.

– Они знают, кто мы? – спросил Мирген у Панга.

Тот кивнул и на ломаном салхите ответил:

– Понимают. По одежде видно. Но ты не бойся. Здесь не тронут. Люди добрые. Командир скажет – гости, значит гости.

«Да уж, гости», – повторил про себя Мирген. Странное слово для пленников.

Командир позволил им остаться в доме Панга. Жить им тут негде, а держать в больших домах вместе с другими пленными было против правил: Церинг выполнял свое обещание, и подвоха пока не наблюдалось. Мирген с удивлением заметил, что раньше Айрата бы жалась к нему и дрожала от каждого косого взгляда, но теперь шла рядом спокойно и уверенно, ни на кого не глядя и только крепко сжимая руки замком – это и выдавало ее тревогу.

Дом Панга располагался на одной из верхних террас, откуда открывался вид на весь город и на долину внизу. Добротный, сложенный из серого камня, с плоской крышей, на которой сушились травы и овощи. Во дворе, отгороженном от тропы живой изгородью, журчал ручей, пущенный по желобу из бамбука для полива, и росло чахлое, но упрямое деревце с длинными синими ягодами.

– Вернулся, родной! Заходите, заходите! – засуетилась хозяйка, невысокая, кругленькая женщина, с ног до головы закутанная в изящное покрывало, закрепленное на плече медной брошью. – Парвати! Выйди к отцу!

Занавеска из легкого хлопка качнулась, и в освещенном солнцем проеме появилась девушка.

Мирген потом часто вспоминал это мгновение – как она стояла, придерживая рукой легкую ткань, заменяющую дверь, и смотрела на них с любопытством. Черные, как смоль, волосы были тщательно приглажены и закручены в низкий тугой узелок, смуглое лицо, мягкие очертания щек и округлого подбородка, огромные глаза – яркие, блестящие, удивительно круглые. Ее наряд очень напоминал материнский, только другого цвета и полегче – ее руки и шея были обнажены.

Девушка окинула гостей пристальным пронзительным взглядом и вдруг улыбнулась – ослепительно, открыто, словно старым знакомым. Зубы у нее тоже оказались удивительно белыми.

– Отец! Я так соскучилась! – воскликнула она и бросилась его обнимать. Панг, смеясь, подхватил дочь, поцеловал в лоб и поставил на землю. – А это кто с тобой? – продолжая щебетать, она подлетела к Айрате. – Ой, какая ты... светлая! Как снег на Вершине Матери! Ты правда из Салхитай-Газар? Ой, а это у тебя что на щеке?

Айрата, кажется, растерялась от такого напора. Не успела она и рта раскрыть, как Парвати тут же схватила ее за руку.

– Пойдем, пойдем, я тебе все покажу! У нас есть теплая бочка, можно купаться. Ты, наверно, устала с дороги. По горам тяжело ходить, я знаю, – Она тащила упирающуюся Айрату во двор, и та вдруг, впервые за много дней, слабо улыбнулась.

Жена Панга покачала головой: что взять с юной непоседы. Мирген тревожно смотрел девушкам вслед, но не остановил их – слишком долго думал, а потом кричать было уже поздно. Он видел, как улыбнулась Айрата впервые с того дня, когда они встретили гийнханцев и начались их беды, и поэтому не сказал ни слова незнакомой взбалмошной девчонке. И тут же память кольнула острым льдом: что бы сказала Зурха, увидев его сейчас, замеревшего перед дочерью врага? Такой пустоты, какую он увидел в ее глазах тогда, в командирском шатре, он бы не выдержал больше.

Он резко отвернулся и шагнул в дом, оставив позади звонкий смех Парвати.

Дом снаружи казался крошечным и тесным, но внутри как будто разрастался, расправлял плечи – деревянные балки. В маленькой комнате, отведенной под кухню, по стенам ютились длинные лавки, пахло мягким паром от вареного риса и жареными лепешками.

– Васанта много детей хотела, – проговорил Панг с печалью. – Но куда нам…

Васанта, его жена, все время улыбалась, сверкая белыми зубами, и радушно угощала гостей. Мирген поинтересовался, где девочки и не пропустят ли они общую еду, на что она успокоила его, пообещав девочек покормить отдельно: скорее всего, Парвати пошла греть воду, Айрата захотела искупаться с дороги, и нет повода для волнений.

Первые дни в Тхаде тянулись медленно, как горный мед. Каждый вечер Панг возвращался со службы и пересказывал дела из столицы. Он учил салхит, у него выходило вполне приемлемо, речь стала понятной даже с акцентом – но Миргену было плевать. Аюр бы заинтересовался, а он тосковал. Честно слушал, кивал, но думал о другом: о Зурхе, о том, где она и что с ней. А еще – об отце: как он жил здесь, чем занимался? Остались ли люди, которые знают его? А может быть, он и сам где-то неподалеку? Об этом ему ничего не говорили, а спрашивать он боялся.

В первый месяц осени вечерами быстро холодало. В долине розовели сумерки, облака вальяжно раскинулись меж горных вершин, грели пушистые бока в лучах заходящего солнца. Мирген сидел во дворе, вытянув ноги, и пил чай, который приготовила хозяйка, вернее, пытался пить и не морщиться: чай с молоком, бараниной и маслом пили в Салхитай-Газар когда-то давно, но со временем его популярность сошла на нет, и, когда Мирген был маленьким, такой чай можно было встретить очень редко, и он не привык к нему, как к отдельному блюду с несладким и не терпким вкусом.

За спиной послышались легкие шаги и шорох одежды; вздрогнув от неожиданности, Мирген пролил несколько капель на каменные ступеньки. Парвати успевала быть везде. Она появлялась в мыслях пришлого чужака, как горный ручей вплетается в сухую землю – хотя больше дружила с его сестрой. Она таскала Айрату по городу, показывая бескрайние рисовые террасы, рассыпанные по склонам рынки, где можно было выменять рукоделие на мешок сушеных фруктов. Она учила ее торговаться, смеялась, когда у нее ничего не получалось, и хлопала в ладоши, когда она выменивала у старого ювелира простые каменные побрякушки за полцены.

Айрата ходила за ней, но без большого восторга. Мирген не запрещал ей, видя, что время с хозяйской девчонкой может ее хоть немного расшевелить. Он понял, почему сестра показалась ему повзрослевшей: из ее взгляда исчезла та самая детская наивность, которую хотелось защищать и оберегать, теперь ее глаза были полны отстраненности и холода, который сквозил во взглядах, в разговорах, во всех движениях, словно она самой себе делала одолжение лишь тем, что жила.

Парвати этого не замечала.

Зато заметила, как Мирген морщится, то и дело поднося к губам плошку с чаем и отставляя ее обратно, и как рассеянно смотрит вверх, когда на темнеющем полотне одна за другой зажигаются звезды.

– Ты неправильно чай пьешь, – сказала она и уселась рядом, скрестив ноги под своими покрывалами. – Это у вас, в степи, его пьют чистым, а ты посоли.

– Ты шутишь? – мрачно приподнял брови охотник. Но девчонка, кажется, наоборот воспринимала все слишком серьезно.

– Ни разу. У нас чай наваристый, жирный, пахнет мясом. Мясо без соли – кто так ест? Попробуй, посоли, – цветным вихрем взметнувшись со ступеньки, Парвати юркнула в дом и через мгновение вернулась, неся с собой кулек твердой соли. – Вот. Горная соль самая вкусная.

Соль и вправду была ароматной, пахла незнакомыми специями. Мирген нерешительно зачерпнул немного двумя пальцами и бросил в чай. “Саму пить заставлю” – сердито подумал он, полагая, что хозяйская дочка над ним подшутила, однако с солью чай и вправду оказался намного вкуснее – как будто чего-то не хватало, и вот оно появилось. Теперь в общем вареве можно было различить вкус баранины, масла, молока и самого чая на листьях смородины.

– Вкусно?

– Да, – выдавил Мирген. Он был благодарен девчонке за подсказку, но признавать этого не хотелось. Дочь врага, сын чужака и пленника – они должны были ненавидеть друг друга, но тем не менее сидели рядом на теплых камнях перед домом и смотрели, как на небосводе вспыхивают один за другим драгоценные камни.

Он смотрел на ее запрокинутое кверху лицо – мягкое, округлое, по цвету кожи намного более смуглое, чем у степных жителей, на гладко зачесанные в низкий узелок иссиня-черные волосы, на красивую накидку, расшитую блестками и поблескивающую в полутьме, – и чувствовал ужасную досаду на себя. Как можно так рассматривать девушку-чужеземку из вражеской страны? Что бы сказала Зурха, увидев, как он на нее пялится, забывая о том, о чем нужно думать все время? Она бы его презирала. И отец, наверное, тоже.

– Ты все время грустишь об отце, да? – вдруг спросила Парвати, не глядя на него.

Мирген вздрогнул, как будто его ударили. И мысль оборвалась.

– Откуда ты…

– Я вижу, – она отвернулась от неба и поправила на плече зеленую накидку. – Ты смотришь на взрослых мужчин так, будто разглядываешь их лица и ищешь кого-то. Я тоже так смотрела, когда отец уходил на войну в первый раз. Думала: вернется или нет?

– Вернулся же.

– Вернулся. Но я тогда поняла: он не мой. Вернее, он мой отец, но он не принадлежит мне. Он принадлежит войне. Я не могу оставить его дома, когда мне захочется. И мама не может. Мы тогда перестали ждать – стали просто жить, а ожидание осталось только в мыслях. Мама делает целебные мази, печет лепешки и шьет сари. Я ей помогаю печь и шить, а еще торгую на рынке, крашу ткань.

Взглянув на ее смуглые руки, Мирген увидел, что ее ладони темны не от горного загара, а от разноцветных красок. Натуральные краски из трав и ягод въедались намертво, и, помня о том, что она возилась с ними почти каждый день, можно было понять, откуда у нее такие руки. Она не обращала внимания на собственную красоту – готова была расстаться с ней ради благополучия семьи, и это вызывало уважение. Айрата бы, наверное, так не смогла… В прошлом. Мирген думал, что нынешняя сестра, какой она стала теперь, ему незнакома.

– Ты ждешь и ищешь слишком давно, – проговорила Парвати. Ее глаза в сумерках казались огромными и черными, как ночное небо, но взгляд был не страшным, а теплым и обволакивающим, как вечернее тепло. – Может быть, ты ищешь не того. Откуда ты знаешь, как он изменился? Жив ли он вовсе? Ты ждешь, что отец придет и жизнь станет прежней, но прежней она не станет. Сколько его не было?

– Шесть лет, – ответил Мирген тихо и глухо. И сам не знал, почему доверил чужой девчонке разговаривать о том, что всегда тщательно оберегал.

– Шесть лет! – изумленно вскрикнула Парвати, и ее глаза сверкнули в неподдельном удивлении. – Да ведь это целая жизнь! За это время мальчик вырастает, учится ходить, говорить, сидеть на коне, натягивать лук. А ты все ждешь. Даже не женился. Как будто ты совсем не можешь жить без него.

– Как тебе не стыдно! – вспыхнул охотник. На короткий миг ему даже показалось, что он может накричать на нее или ударить. – Легко тебе говорить, у тебя и отец, и мать живы-здоровы и любят тебя, как принцессу. А меня сначала не любили, а потом, как отца не стало, и вовсе из рода выгнали. Легко рассуждать о мире из-за каменной стены!

Парвати обхватила колени под струящейся изумрудной накидкой, посмотрела вдаль, задумчиво улыбаясь. В темноте ее глубокие черные глаза поблескивали, как звезды, и, несмотря на то, что он сорвался и нагрубил, она на это будто совсем не обратила внимания, и охотник устыдился: ведь он старше, а значит, должен быть мудрее – но по всему пока что выходило наоборот.

– Прости, – смущенно добавил он, помолчав, и прикоснулся к краю накидки. – Я не то имел в виду.

– Я знаю, – легко улыбнулась Парвати и встала, мягкая теплая ткань выскользнула из-под его руки, и пальцы скользнули в пустоте. – Тебе больно. Больно терять то, о чем ты думал и мечтал столько лет.

Мирген не ответил, а она тихо исчезла в доме.

Ночью он не спал. Спрятался за большими камнями и лежал в траве, подложив руки под голову и глядя на звезды. Они здесь сияли по-другому, чем в степи: крупнее, ярче, ближе, их было много, так много, что все небо покрылось алмазной россыпью. Казалось, протяни руку – и достанешь. В детстве мама рассказывала ему, что со звезд смотрят те, кто ушел на небо и не вернулся… В холодном свете небесных драгоценных камней он искал знакомые образы, но не находил. Все звезды казались одинаковыми – значит, он еще не нашел свою.