Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

– Мирген, разве ты не чувствуешь?

– Что? – нахмурился тот. – Странная она…

– Эта сила. Ее сила, – Аюр задумчиво провел кончиками пальцев по тонкой смуглой руке, пока не наткнулся на деревянные бусины четок. – Саин-ахатай был такой же. Он искал камни. А она… не знаю. Вот здесь что-то не дает ее силе вырваться наружу, – он снова аккуратно погладил ее предплечье. – Что-то другое, более мощное. Я не могу понять.

– Это из-за этого она… так?

– Нет, – спокойно отозвался Аюр, вернувшись к работе. Его ловкие руки незаметно успели протереть травяным настоем ранки и ссадины и сменить повязки. – Здесь ничего серьезного. Она могла слишком устать, перегреться на солнце и, похоже, не ела несколько дней. Ей надо отдохнуть, через день-другой проснется страшно голодной – не давайте слишком много еды. Это вредно. И не выпускайте пока на солнце – она слишком долго была в пустыне, ей нужна прохлада и теплое питье. И еще… не снимайте с ее руки бусины. Думаю, что они не простые.

Аюр смочил тряпицу в холодной воде и положил на лоб беспокойно спящей. Девушка тут же вздохнула и обмякла, больше не шевелясь, только одеяло тихо приподнималось от дыхания. Мирген щедро отсыпал другу вяленого мяса с тонких дощечек:

– Бери. Это вам с отцом… Спасибо.

– Не за что, – подмигнул лекарь. – Не упусти горную серну, храбрый охотник.

Мирген беззлобно обозвал его дураком и, проводив, закрыл полог изнутри резной шпилькой.

____________________

[1] Джейран – вид антилопы, обитающий в пустынях и горах Азии. В древности был частой добычей охотников, сейчас занесен в Красную Книгу

[2] Дэгэл (дэли) – традиционный монгольский халат, его изготавливали из разного вида тканей и шерсти, в зависимости от сезона.

[3] Салхитай-Газар – “земля ветров” (пер. с монгольского). Вымышленный топоним.

[4] Цуйван, баурсак – блюда древней монгольской кухни.

[5] Ах – традиционное обращение к старшему брату в Монголии.

Глава 2. Чужой секрет

Наутро охотник поднялся ни свет ни заря, хотя поспал совсем немного. Сестра уже была на ногах, успела собрать постель, принести воду из ручья, и в котле уже булькала каша, а сама Айрата занималась шитьем, иногда помешивая в котле длинной палкой. Солнце еще только поднималось, и холмистые склоны уже вовсю заливало золотом рассвета, а в долину тепло еще не опустилось. Мирген зябко закутался в дэлэг, переступил с ноги на ногу.

– Как она? – спросил несмело, словно боясь выдать собственное любопытство.

– Спит, – пожала плечами Айрата. – К утру успокоилась. Жара нет. Жить будет.

Мирген промолчал о том, что это он приводил лекаря ночью и что Аюр помог унять лихорадку. Он был благодарен сестре за заботу и за то, что она всегда его поддерживала, даже если сама считала затею безумной. Когда-то давно они так потерялись в пустыне, когда юный Мирген вздумал поохотиться самостоятельно, еще не пройдя положенный обряд, а оставить одну Айрату побоялся, она была слишком маленькой. Искали их всем поселением; влетело, впрочем, тоже обоим одинаково…

– Поедешь на ярмарку?

– Нет, – качнула головой она. – Кто-то должен за ней приглядеть… Привези мне бусины в косы, – отложив шитье на колени, умильно сложила руки. – Скоро Беркутчи [1], а на меня Джалгар из рода Очира смотрит. Хочу подвести ему коня перед охотой, – совсем уж смущенно добавила Айрата, покраснев. Мирген усмехнулся. Вот так и не заметил, как младшая сестренка выросла и уже готовилась стать чьей-то невестой. Да и сам тоже хорош… Почти разменял третий десяток, а жену себе не взял, наследника не получил. Впрочем, до тридцатой весны ему оставалось еще целых четыре. Айрата была на пять весен моложе. Будь отец с ними, он бы и сам давно выдал красавицу дочку замуж в хороший род… Эх.

– Хороший он, твой Джаргал? – деланно нахмурился брат. Но сестра только засмеялась, зная его сговорчивость и неумение ей, младшенькой, отказывать:

– Славный! Он красивый, богатый. А как пляшет!

– Пляшет? – усмехнулся Мирген. – Эх, ты… Хороший муж не плясать должен.

– А ты почем знаешь, что хороший муж должен? – насупилась Айрата. – Сам никак не женишься, а туда же! Глянулся он мне еще с той осени, как мы одни остались, – тихо добавила она, сменив гнев на милость. – Мы тогда на осенней мене встретились. Было темно и холодно, и он меня до реки провожал, корзину нес. А потом, когда весной открывали Небесные врата – помнишь? – он мне ленту подарил. Вот эту, – смущенно потупившись, Айрата показала выцветшую алую ленту, вплетенную в пояс. – У Очира род небольшой, но богатый. Если ты об этом думаешь, то меня там не обидят.

– Ладно, будут тебе золотые бусины, – махнул рукой Мирген и направился к коновязи. Сегодня день был важным, непростым: он собирался на большую ярмарку в городе. Обыкновенно к этому времени в Салхитай-Газар приезжало великое множество гостей: одних интересовала охота, других – драгоценные камни, третьих – начало свадебной поры. Середина лета у салхитов была богата на праздники. В это время здесь вступали в возраст мальчики, и для них проводился обряд первой охоты; солнце взбиралось на самую высокую точку, и люди праздновали Большое солнце; открывался сезон для охотников за камнями, и те отправлялись в горы знакомыми тропами. А в конце, когда август шел на убыль и раньше начинало темнеть, шаманы торжественно закрывали Небесные врата – до следующей весны. После этого в Салхитай-Газар начиналась глубокая осень, сплетенная холодными степными ветрами и пронизанная бесконечными иглами дождя.

Каждый праздник неизменно сопровождался веселыми, шумными торгами и ярмарками. Охотники за камнями и золотых дел мастера продавали драгоценности, украшения и прочие дорогие безделушки, обыкновенные охотники возили шкуры, мясо, изделия из рога и кости. Мирген точно знал, что к нему за ножами с костяной рукояткой придет бледнолицый старик с толпой внучат, за свежим мясом джейрана – молодая хозяйка из горного поселка, за дорогим кубком с ножкой из рога горного тура – богатый бай [2] с золотыми перстнями.

День обещал быть знойным и пыльным. Еще не успело отступить холодное утро, как воздух накалился и задрожал от обволакивающей жары, травы склонились под ветром, что нес песчинки и сухой воздух пустыни. Солнце выползло из-за холмистой гряды, и сразу же во всем поселении закипела, забурлила жизнь: высыпали из юрт малыши, вышли женщины на реку, мужчины – на охоту и запрягать коней. Ярмарка в небольшом, но хорошо населенном городе Аршат, расположившемся от границы степи с тайгой, привлекала всех мастеров и охотников из окрестных селений.

Мирген надел новый синий дэгэл, расшитый сестрой, сапоги из красного войлока с символом Солнца и высоко загнутыми носами, умылся холодной водой и, немного подумав, стоит ли наряжаться, все-таки надел праздничный желтый малгай [3] с черной опушкой и бисерной нитью.

– Ай, богатырь, – усмехнулась Айрата, когда он впряг своего любимого вороного в телегу с товаром. – Доброй торговли, Мирген-ах!

– Спасибо, цэцэг [4], – он наклонился, поцеловал сестру в лоб и ловко вскарабкался в седло: от белеющих вдалеке юрт чужого рода уже тянулась цепочка идущих на ярмарку, и он поспешил их догнать. Пустыни все опасались, степь знали, как собственную ладонь, а через тайгу в одиночку ходить было опасно: густой лес, полный сумрака и прохлады даже жарким солнечным днем, бурные горные реки, грохочущие по камням и скалам, крутые склоны на перевалах и дикие звери – тайга была сурова, но и учила хорошо, крепко.

Выбравшись подальше от юрт, Мирген бодро пришпорил вороного и, насвистывая, помчался догонять своих. Солнце светило ему в спину, жарко пригревая затылок и шею, на душе отчего-то тоже было тепло, и, поравнявшись с конем своего товарища, Алтана, лихо подкинул шапку, выскочил на корпус вперед и поймал.

– А-а, Мирген, кровь горяча? – засмеялся Алтан, не без труда повторив его трюк. – Что везешь?

– Сурков, джейранов, косулю и рога сайгака, – ответил он. – Весь товар растерял, пока догонял вас. Что не подождали?

– Так мы думали, ты не поедешь сегодня, – понизив голос, Алтан придержал коня и отстал от тянущихся впереди возков. – Ты ведь вчера привез из пустыни… другую добычу.

Что-то тревожное дрогнуло и дернулось внутри: тайна перестала быть тайной, и от того, что кто-то узнал его секрет, охотник почувствовал себя неудобно, будто друг застал его за чем-то нехорошим.

– Ну и что? – он пожал плечами нарочито равнодушно. – За ней сестра приглядит… Алтан, откуда ты знаешь? Кому ты еще рассказал?

– Я видел, как ты в стан пришел с ней на руках, – друг отвел взгляд, смутившись. – Мои все знают. Больше никто.

Мирген провел рукой по лицу, яростно потер пробивающуюся колючую щетину. Теперь, если девушка из пустыни перестала быть тайной, ею наверняка заинтересуются дарухачи [5], могут и выдать туда, откуда она пришла, а могут и… Впрочем, об этом он предпочитал не думать, надеясь, что успеет вернуться раньше, чем наместники доберутся до их родового стана.

Род у Миргена и Айраты был большой, но не больно дружный: многочисленные дядьки поставили свои юрты на лучших местах, отговорившись тем, что семьи у них большие; единственная тетушка, оставшаяся по осени вдовой, тоже вернулась и жила у одного из братьев, помогая его жене с детьми мал мала меньше; старшие братья-уэлы [6] держались особняком, недолюбливали сирот за то, что до того, как Мирген сам встал на ноги, приходилось кормить лишние рты. Еще живы были дед и бабка, родители отца, и у них еще стояла своя юрта, пока дед мог пасти скот и шить кожаные сапоги – они не хотели признавать себя стариками и ютиться у родни. Поэтому Мирген жалел об исчезновении отца и, пока сам придумывал для сестры сказку о том, что отец жив, просто снежные птицы [8] унесли его на небо, – и сам поверил в нее. Верил и надеялся, что сможет однажды подняться в самые высокие горы и найти весточку если не об отце, то хотя бы о его последнем походе.

Вскоре песок и сухую землю начали пересекать многочисленные ручьи, такие чистые, как будто земля трескалась, и в этих трещинах отражалось небо. Стали все чаще попадаться березняки и ельники, лес густел, поднимаясь все выше и выше вдоль узкой тропы, а потом степь и вовсе пропала за темной завесью еловых лап. Тащить возки по склону стало труднее, многие спешились и принялись толкать тяжелую поклажу: отовсюду слышались крики, свист, цоканье. Мирген тоже спрыгнул на землю, подналег плечом на свою небольшую телегу, выкатывая ее на склон поровнее, и дело пошло легче. К плато, на котором раскинулся большой таежный поселок, он поднялся одним из первых – можно было успеть занять в торговых рядах место получше.

В отличие от степи и пустыни, воздух здесь был настолько густой и влажный, что его можно было резать ножом. До Аршата им удалось добраться глубоко за полдень, солнце палило все так же нещадно, но от реки Улай-Су, в тех местах еще небольшой, но полноводной и мощной, веяло живительной прохладой. Они всегда приезжали заблаговременно до ярмарки, чтобы успеть к самому ее началу, и теперь еще можно было обустроить себе ночлег и пройтись по окрестностям. Развернув шатер неподалеку от реки, он стреножил коня, разобрал возок, заранее приглядев удачный кусок земли возле моста, где целый день будет проходить много народу, и пошел искать себе ужин.

Аршат давно сделался излюбленным местом охотников за камнями: у самого начала подъема в горы, окруженный густой тайгой со всех сторон, поселок казался уютным и безопасным. Да и торговать добычей можно было прямо на месте – только дождись ярмарки или большого мена. Здесь же располагался важный узелок на нитке торгового пути через горы к морю: после трудного перехода по высокогорным перевалам или, наоборот, засушливой пустыне, здесь могли подковать коня, дать приют и еду, поделиться знаниями о погоде, о разбойных шайках, о том, что важного изменилось на пути. Местные жители, такие же черноволосые и узкоглазые, как степняки, но более смуглые, загоревшие под злым горным солнцем, были охочи до разговоров и до золота – и небо знает, до чего больше, потому маленький таежный поселок множился и процветал. Вместо привычных юрт здесь стояли дома из толстых бревен с резными двускатными крышами, вместо пустыни – неприступные скалы, а ходить приходилось все время то вверх, то вниз – почти не было ровного места.

В очередной раз вскарабкавшись по узкой тропе между домами, Мирген выбрался на открытые скалы между стройных сосен: отсюда виднелось изумрудное море тайги, стекающее со склонов, долина реки Учай-Су, узкой, порожистой и стремительной, и даже степь до горизонта, как на ладони. Но становище слишком далеко, отсюда не разглядеть… Куда-то скакал конный отряд: далекие точки, летящие вдоль горизонта. Солнце наткнулось на острые пики елей и лопнуло, разливая по небосводу багряный закат. В глубине соседней долины уже стемнело, хотя день едва подобрался к вечеру.

Тайга была маняще хороша, но столь же опасна. Степь казалась роднее: даже с близкой пустыней и пылью, палящим жаром летом и лютыми ветрами зимой.

За спиной неожиданно послышался шорох и треск ветвей. Мирген схватился было за нож, но, увидев, как из-за густых елей выходит белобородый старик с посохом, выдохнул и опустил руку. Путник чем-то неуловимо походил на шамана: совершенно белые длинные волосы и такая же борода, круглое и дочерна загорелое морщинистое лицо, тихая, скользящая и удивительно легкая для старого человека походка. На его широкий пояс были навешаны перья, обереги из аметиста и дерева, на руках – плетеные браслеты из кожи и нитей, на макушке посоха – узел из цветных лент.

– Нагляделся? – усмехнулся незнакомец, выйдя на ровный пятачок земли рядом с чужаком, и сел, скрестив ноги, у самого края.

– Красиво, – признался Мирген. – Но моя степь мне дороже.

– Каждой птице свое гнездо, – туманно откликнулся старик, глядя вдаль. Отблески заката разрумянили его желтоватое лицо, бросили на белоснежные волосы золотистый блеск. – Тогда зачем ты пришел?

– Я охотник, – он пожал плечами. – Привез на ярмарку шкуры, рог, мясо. И сестра просила…

– Что?

– Да так, ничего, – смутился Мирген. – Безделицу. Побрякушки.

– И все? – старик недоверчиво прищурил и без того узкие глаза.

Он честно попытался вспомнить, не просил ли чего привезти Аюр, но как будто ничего не забыл.

– Все.

– А что ищешь?

– Ничего не ищу. Жену бы мне найти, но это уж точно не в горах. А так мне больше ничего не надо. Живем мы хорошо. Что боги дали, тем и живем…

– И все? – насмешливо повторил старик. Солнце упало в лес, оставив на небе лишь огненный след, и длинные темные тени протянулись сквозь деревья. Ненароком взглянув вниз, храбрый охотник даже отступил от края скальных сбросов, где с приходом темноты под ногами разинула пасть черная бездна.

– А для чего тебе, дедушка? – грустно улыбнулся он. – Все равно не поможешь. Ты отца моего не знаешь.

– Я все знаю, – просто ответил странный незнакомец.

– И куда мой отец, охотник Саин ушел, тоже знаешь?

– Они знают, – старик многозначительно поднял палец вверх. Запрокинув голову, Мирген увидел, как высоко-высоко, под самыми звездами, парили две огромные снежные птицы. Их белые перья блестели над черными крыльями, как снег на вершинах гор. В глазах защипало от того, что он долго и пристально всматривался в темноту, и Мирген, проводив взглядом больших птиц, обернулся к своему собеседнику.

– Он умер, и они унесли его, да? – голос дрогнул, совсем по-детски.

– Спроси у птицы, – повторил старик. – Но сам не ищи его. Если не хочешь так же, как он.

Сердце рванулось и радостно дрогнуло. Да, что-то недоговаривает старый хитрец, но ведь он знает отца! Наверняка видел, да и не раз, ведь, если верить отцовским рассказам, то через Аршат в горы ходят все охотники за камнями. А лет старику много – значит, он наверняка видел и знал его.

– Ты знаешь, где он?

– Среди живых его нет, – промолвил старик спокойно и отстраненно, глядя в даль.

Сердце замерло и оборвалось, оставив в груди гулкую пустоту.

– Он мертв, да?

– Среди мертвых его тоже нет.

– Скажи! – взмолился Мирген, развернувшись и схватив смуглую, жилистую руку. – Мне двадцать шесть весен, я молод, здоров, я найду его, если есть хоть какая-то надежда!

– Этого я не знаю, – тихо сказал старик. – Птица знает. Птица была с ним.

– Что за птица? Снежная? А говорят, их не приручают?

– Обыкновенная. Эту птицу еще никто не приручил… – странный собеседник взглянул прямо на него, и Мирген вдруг отшатнулся: в узких щелочках глаз, выцветших от прожитых лет, взгляд оказался совершенно пустым и безмятежным. Старик был слеп.

Осенив себя знаком богов, Мирген тихо попятился назад. Из-за черной кромки леса вышел месяц, и в его холодном, мертвенном свете белые волосы старика засеребрились, морщины стали глубже, и весь он уже не походил на живое существо, а больше напоминал нечто из тонкого мира. Но то ли он и вправду видел больше, чем следовало, то ли охотник был слишком неуклюж.

– Боишься меня? – неожиданно спросил этот странный человек. Он был безоружен, а у Миргена на поясе висели два ножа, один короткий, другой – загнутый и длинный, и все равно необъяснимое ощущение страха скользнуло вдоль позвоночника цепкими коготками. Признаться в собственной слабости – все равно что взглянуть в бездну с края пропасти: посмотрит ли она в ответ? Или проглотит, как слабого в мире, где выживает сильный? Бездна смотрела на Миргена ясными, спокойными и слепыми глазами.

– Немного, – признался он и откашлялся, чтобы голос не казался хриплым от волнения. – Но и понять не могу. Почему ты мне не скажешь, если все знаешь?

– Да потому, что ты очертя голову бросишься его спасать, – вздохнул старик. – А тут не нужно горячее сердце. У птицы есть то, что тебе нужно.

– Где мне ее искать, эту птицу?

– Ты уже ее нашел.

– А как я узнаю, что именно нужно, чтобы найти его?

– Мало найти. Надо вернуть. Забрать. А чтобы забрать одно, надо отдать другое.

– Ничего не понимаю, – выдохнул наконец Мирген.

– И не надо, – улыбнулся старик. – Я не могу сказать тебе многого. Духи прогневаются. Ты пойдешь против их воли, если сделаешь то, что задумал.

– И на том спасибо, – невесело усмехнулся охотник. К ночи в сырой и суровой тайге стремительно холодало, влажный ветер пробирался под дэгэл, и стоять на открытом месте стало неуютно. – Мне пора. Завтра целый день стоять под солнцем…

– Возьми, – старик снял с руки один из своих обережных браслетов с крохотными капельками чистого аметиста и протянул на ладони. – Передай птице, когда увидишь ее. И скажи, что Бхагаван [8] не забыл ее доброту.

Давно уже переставший что-либо понимать, Мирген бережно принял оберег обеими руками и, почтительно поклонившись, поспешно спрыгнул с камня. Спотыкаясь на корнях и поскальзываясь на влажной от ночной росы траве, он шагал, не оглядываясь, и все равно спиной чувствовал, как слепой старик задумчиво провожает его пустым и безмятежным взглядом.

____________________________

[1] Беркутчи – традиционный монгольский праздник, фестиваль охоты с беркутами, где мужчины показывают свою ловкость и охотничьи навыки.

[2] Бай – господин, князь

[3] Малгай – небольшой конусообразный головной убор кочевых народов

[4] Цэцэг – цветок, цветочек (монг.)

[5] Дарухачи – наместники, которые вели учет населения, взимали налог, набирали войско из местных жителей.

[6] Уэл (үеэл) – двоюродный брат по отцу (монг.)

[7] Снежные птицы – снежные грифы, самые высоколетающие пернатые. В Тибете своеобразно хоронят умерших, отдавая тело птицам, и считают, что грифы отнесут душу на небо, чтобы она ждала своего кармического перерождения.

[8] Бхагаван – имя героя. Также одно из имен Будды Шакьямуни, означающее “благословенный”.

Глава 3. Встречи и вести

Остаток ночи ему не спалось. Забравшись под одну из своих не самых драгоценных шкур, Мирген при свете свечи в глиняной плошке долго крутил в руках обережный браслет, пытаясь понять, как он связан с птицей и что за птицу следует искать. Маленькие, неровные аметисты природной формы в два ряда переливались от темно-фиолетового до золотисто-розового, обыкновенная крепкая нить, какой подшивают сапоги и шапки, переплетала их хитрыми узлами так, что они держались внутри. Впрочем, шаман сказал, что он уже нашел эту птицу… От непонимания еще сильнее голова шла кругом, но больше расспрашивать он тогда не решился: хитрый дед и без того говорил загадками, только больше бы запутал.

Под утро его все-таки сморило, но ненадолго: разбудила осевшая на траву ледяная роса. Мирген раздосадованно хлопнул себя по лбу, выжимая рукава отяжелевшего от влаги дэгэла: забыл зацепить полог шатра на шпильку, забыл натянуть стенки покрепче и подальше, и вся влага скопилась внутри и по бокам. Придется сушиться на жарком таежном солнышке.

Утро выдалось ярким и золотистым. Едва вскарабкавшись на небо из глубоких долин, солнце било в глаза со всех сторон. Густой и влажный воздух вобрал в себя терпкий аромат смолы и хвои. Как и предполагал Мирген, на большой поляне возле моста торговля шла довольно бойко: люди не проходили мимо красивых, пушистых шкурок, ароматного, вяленного в специях мяса, детвора сбежалась смотреть на безделушки из рога, которые Мирген сам вырезал на досуге. Давно выучился у деда, когда Айрата была ребенком – делал для нее, потом – для младших детей из рода, а там и продавать стал. Из-под его инструмента выходили человечки, медведи, кони и птицы, и редкий малыш мог пройти мимо.

Алтан со своей семьей ушел в самый центр поселка, где в такие дни собиралась невероятная толпа, и среди малознакомых торговцев Мирген остался один. Выкрикивать свои товары и завлекать хорошеньких покупательниц он не умел, поэтому просто сидел в тени своего шатра, разложив дэлэг на солнце сохнуть и оставшись в простой рубахе, подпоясанной узким тканым поясом, и коротких широких штанах. Росистая трава приятно колола босые ноги. И тень спасала от невыносимой, влажной жары.

Однако на ярмарке в Аршате его многие не раз видели и хорошо знали. Самая ранняя покупательница, хозяйка в пестром зеленом платье и остроконечной шапочке, заглянула за мясом и взяла на большое семейство увесистый мешочек курута. Подсчитав первую выручку и прикинув, сколько останется, Мирген решил, что купит для Айраты самые хорошие золотые бусины. Что уж там, заслужила.

Старый мастер кожевенного дела, дедушка Буджал с неизменной толпой уже подросших внучат, пришел посмотреть новенькие ножи и шила. Железо Мирген брал у Алтана, род которого был хорош в оружейном деле, а рукоятки сам выпиливал из дерева и кости. Последнее время руки слушались славно, и он вырезал на рукоятках разных животных и обережные узоры, а на одном ноже, к которому прилагались еще и выделанные кожей дорогие, удобные ножны, выжег голову белого марала. Здесь, в горных поселениях, его считали священным животным, божеством, охраняющим тайгу, и все вещи, которые носили в себе его знак, ценились, как наделенные силой.

Мастер Буджал долго и пристально разглядывал все новенькие изделия, взвешивал на ладони, подолгу трогал сухими, морщинистыми, но все еще ловкими пальцами. Мирген невольно заметил, что за минувшее время старик сильно сдал, его волосы совсем побелели, а некогда прямая спина сгорбилась, словно устало опустились плечи под невидимой тяжестью. Он всегда был добр и весел, улыбался и ласково смотрел на троих внучат-погодок и единственную внучку, но узкие голубые глаза даже тогда оставались грустными.

– Хороший ножик, славный, – мастер подбросил и ловко поймал тот самый нож с головой марала. – А резьба-то какая… Сколько за него возьмешь?

– Для тебя, дедушка, десять, – ответил охотник. Поначалу хотел просить за него вдвое дороже, но почему-то так и знал, что нож приглянется кожевнику, и не хотел брать с того много серебряных тенге [1]. Старик усмехнулся, отсчитал монеты и дал на две больше, чем следовало.

– Добрый ты, сынок. Ценить надо свои силы.

– А я ценю, – улыбнулся Мирген и вытянул ногу в остроносом алом сапоге: – Ты мне эти сапоги по весне продал, помнишь? На такие сапоги самого дорогого ножа не жалко.

Мастер усмехнулся. От его добрых светлых глаз разбежались к седым вискам лучики морщин, но от Миргена не ускользнула печаль в его усталом взгляде.

– Дедушка, случилось что?

– А что случилось, ничего не случилось, – старик заморгал рассеянно и быстро, как ребенок, застигнутый врасплох за шалостью. – Лет мне уже много, сынок. Поживешь с мое, может, тоже веселиться будет не о чем.

– Вон у тебя какие внуки подрастают, чем не радость?

– Горе у нас, сынок, по той же весне.

Мастер Буджал огляделся по сторонам и, перегнувшись через товары, негромко добавил:

– Приходи к нам вечером. Поговорим.

В груди шевельнулся и болезненно поскреб острыми коготками неприятный холод. Мирген по себе знал, как плохо расти без отца и матери: никто не приласкает, не станет любить просто так, за то, что ты родился на свет. На ноги вставать самому тоже ой как несладко. И хотя он остался далеко не мальчишкой, когда отец ушел и не вернулся, – взрослые дети для своих родителей навсегда остаются детьми. Распрощавшись со своим старым знакомым, он долго еще сидел, уперевшись локтями в колени, и задумчиво грыз травинку. Почему все вокруг чего-то недоговаривают? Сначала этот странный старик-шаман, теперь вот давний знакомый…

Мысли, закружившись на одном месте, снова вернулись к птице, и он тряхнул головой, чтобы их разогнать.

– Не попортит твой товар солнышко? – послышался насмешливый голос от лотков. Вынув изо рта травинку и подняв голову, Мирген увидел красивого молодого парня. Его дубленый жилет был расшит бисером, на ногах красовались сапоги со звенящими шпорами, иссиня-черные волосы блестели на солнце, как перья ворона, но в глазах скрывалась снисходительная усмешка, и круглое лицо не выражало ничего, кроме собственного превосходства. Девушкам такие отчего-то нравились.

– Вяленому и сушеному ничего не станется, – спокойно ответил охотник. – Мяса у меня немного, товар больше ножи, шкуры и рукоятки. Присмотрел себе?

– Мне от тебя товара не надо, – парень подошел близко, нарочито задев деревянный лоток, отчего резные безделушки скатились на траву. – Не морочь Айрате голову. Отпусти девку замуж. Она у меня первой женой будет. Сына родит, будет жить богато. Мой род богат, ее никто не обидит.

«Да ты же первым и обидишь» – Мирген хотел было бросить ему в лицо, но вовремя сдержался и прикусил язык, помня, как пару лет назад чья-то родня натравила на них дарухачи, и за лошадей, и за траву, что они едят, и за каждую шкуру, принесенную с охоты, пришлось заплатить много тенге. Это потом он понял, кто стоял за этим набегом, но промолчал, проглотил обиду, понимая, что против рода ханского сотника Очира у него силенок не хватит.

– Зачем тебе моя сестра? – хмуро спросил он вместо этого. – Возьми себе жену из другого богатого рода. Айрата тебе не ровня.

– Зато она меня любит.

– Не любит она тебя, – возразил Мирген. – Она тебя совсем не знает, какой ты…

– Ты что же, ничего ей не рассказывал? – Джалгар приосанился, оправил меховые оторочки на жилете.

– Про то, как твой род у нас едва не отнял последнюю юрту? Как десяток овец увели, как я за каждый шаг по степи золотыми тенге выплачивал? Как я пропадал на охоте с утра до ночи, не мог по зиме ничего поймать и ноги отморозил, что едва не остался хромым на всю жизнь? Или как все от нас отвернулись, когда пропал Саин-охотник, потому что твой отец пустил грязные слухи о том, как он от войны бежал? О чем я ей должен был рассказать?

Джалгар молча и изумленно моргнул, словно не ожидал от тихого и бессловесного бедняка таких отчаянных слов. Мирген стоял, сжав кулаки, широкие крылья носа гневно подрагивали, и только последняя капля самообладания удерживала его от того, чтобы дать волю рукам. Если его накажут за драку со своим же, никто не позаботится о сестре… и неизвестно, что случится с той девушкой из пустыни.

– Айрата все равно будет моя, хочешь ты этого или нет, – тихо сказал Джалгар и, развернувшись так, что сапоги прочертили круг на земле, быстро ушел. Мирген выдохнул и опустился на бревно, заменявшее ему сиденье. Он понимал, почему сынок сотника так торопится жениться на простой девушке: как только он обзаведется семьей и собственной юртой – сразу станет предводителем сотни, а отца сделают нойоном [2]. И тогда не будет житья всей степи от рода Очира… Бойкая торговля совсем не радовала так, как поначалу: от тяжелых мыслей и встречи с новым врагом он был раздосадован и уже к полудню вымотан, и поэтому, когда солнце перевалило за половину и принялось ползти к острым макушкам леса, он собрал несколько оставшихся шкур и непроданных рукоятей, вместо ужина доел последнюю горсть вяленого мяса и запил водой из ручья, а потом задернул свой шатер и ушел через мост в поселок. Мастер Буджал звал его к закату; до захода солнца было еще далеко, небо только начинало краснеть, как смущенная девица, и Мирген решил пройтись по другим рядам, заодно купить сестре обещанные бусины.

В самом сердце ярмарки, на большой площади Аршата, было по-прежнему людно и шумно, и к вечеру, покончив с домашними делами, за обновками пришли женщины. Толкаться у ювелирных рядов Мирген не захотел, ушел подальше, по себе зная, что иные мастера не любят толпы и шума, а их изделия сами ждут своего хозяина. Поселок казался необыкновенно пестрым и шумным посреди тихой и сонной вечнозеленой тайги, и к концу дня от этого шума раскалывалась голова и хотелось сбежать. Мирген мысленно порадовался, что не позарился на большую выручку и остался у моста: все равно продал почти все, что привез, а большего и не надо.

У одного лотка он остановился и присмотрелся. В свете пламенного заката темное золото отливало багрянцем. Удивительно, что к этому мастеру почти никто не подходил: хотя Мирген и был мужчиной, у него самого разбежались глаза от обилия резьбы, блеска, замысловатых узоров и разноцветных драгоценных камней. Серьги, кольца, тяжелые перстни, а вот и обещанные бусины – круглые, как горох, и длинные, как рис, звенящие и пустые, с узорами, с камнями и без.

– Что, нравится? – из-за полога шатра неожиданно выглянул торговец средних лет, маленький, чернявый, загорелый до медного цвета. На вид ему можно было дать как четыре десятка, так и все шесть: его лицо изрезали морщины, но яркие черные глаза казались молодыми и веселыми, а еще он хорошо улыбался, выставляя напоказ выбеленные зубы. – Возьми, подержи, что приглянулось. Да не стесняйся, бери, – с прежней улыбкой торговец вложил ему в руку несколько бусин и колец. – Что теплое, то твое. Что не отзывается, то не принесет тебе радости.