Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

– Ты долго там будешь молиться? – резко окликнула Милана. – Вообще-то холодно!

Он поднялся с колен. В золоте рассвета ее глаза опасно сверкнули, но охотник отчего-то знал: что бы ни случилось, чужаки не добьются своего.

– Где камень? – Милана шагнула вперед, оттолкнув руки своих спутников.

– Его нет, – спокойно ответил Ринат.

На мгновение она опешила, даже нахмурилась. По лицу промелькнула тень.

– Как нет? – изумленно переспросила она. – Ты его уже забрал? Он там, где ты молился?

Она метнулась к нему, сорвала с него штормовку, принялась вытряхивать карманы, но ничего, кроме складного ножа и карабина, не обнаружила. Ринат стоял на снегу и пронизывающем ветру совершенно невозмутимо, холод и высота ему давно были не страшны.

– Где аметист? – вспыхнула Милана и вцепилась в его плечо. Она была сильно ниже, почти на две головы, и ее гнев выглядел для него глупо и смешно. – Я тебя спрашиваю!

– А я тогда спрошу тебя, хорошо ли ты изучила легенды о горном сердце. Все то, что написано в твоем блокноте – это ложь. Либо твоя, либо тех, кто тебе это рассказал, либо выдумки лженауки. У гор нельзя отнять сердце, – повторил Ринат слова своего маленького друга. – Можно только отдать им свое.

– Федор, Валера, обыщите храм. Оно наверняка где-то здесь, – Милана развернулась к ним в отчаянии, но брат девушки вдруг покачал головой и отступил на шаг.

– Ищи сама, если хочешь. Мне надоела твоя ложь. И если деньги достанутся таким способом… то они мне не нужны.

– Понятно, – усмехнулась охотница. – Я, конечно, на тебя надеялась, но ты не очень меня удивил. Привязался к этому… психу, да? Понравилось тебе его благородство?

– Представь себе, да, – негромко ответил Федор. – И мне очень стыдно за тебя.

– Стыдись на здоровье, – фыркнула девушка. – Валера, тебе тоже стыдно, или ты хотя бы здесь поступишь по-мужски?

У ювелира на все был один ответ. Он вскинул ружье.

– Отдай нам камень, и мы наконец мирно разойдемся, – нахмурилась Милана. Больше она медлить не хотела.

– Камня нет, – пожал плечами Ринат. – Вы можете убить меня, но я сомневаюсь, что сами спуститесь живыми.

– Мы-то спустимся, а вот у тебя есть выбор.

– У меня изначально его не было. Ведь вы хотели, чтобы я не только указал вам дорогу к горному сердцу, но и взял его сам, так? Потому что нельзя просто так взять и навредить горам. Нельзя украсть у них что-то, не заплатив за это еще дороже. Без своего сердца горы не будут жить, а если их не станет, то не станет и всего этого мира.

Милана молчала, тяжело дыша и глядя на него в упор. Ее зеленые глаза гневно сверкали, крылья носа гневно дрожали, обветренные губы приоткрылись, как будто она хотела и не могла подобрать нужных слов. Вместо этого она решительно выхватила винтовку у Валерия и положила палец на спусковой крючок. Черное дуло опасно и слепо уставилось в грудь охотнику.

– Хватит рассказывать сказки, – процедила она сквозь зубы. – Просто дай сюда этот проклятый камень. Тебе ведь это ничего не стоит. Мальчишка все равно умрет от потери крови и холода. Тамара уедет обратно, как только окажется в цивилизации, ей эти горы даром не сдались, в отличие от тебя, дикаря. Зачем тебе вообще жить? Какая тебе разница, как умереть?

– Разница есть. Я умру человеком. И когда-нибудь моя душа вернется. А ты просто исчезнешь. Тебя не станет. Совсем. Потому что у тебя нет души, и о тебе никто никогда не вспомнит и не заплачет. Охотники променяли свою душу на деньги, а мне удалось ее сохранить только потому, что даже без чувств, даже с бесчисленными препятствиями, я не забыл о любви и не отказался от нее. Может быть, Тамара меня оставит, если она устала от опасностей рядом со мной, но от этого мы с ней не перестанем друг друга любить.

Ринат сделал шаг в сторону. Солнце уже освещало храм изнутри, и нежный аметистовый крокус распахнул сердцевидную чашу навстречу его свету.

– Вот горное сердце. Если хочешь, иди и возьми его сама.

Милана стиснула зубы и выстрелила. Он упал, накрыв цветок ладонью.

Гулкое эхо разлетелось под низкими сводами. На мгновение стало тихо, а потом страшный грохот волной прокатился по всему Небесному престолу, храм содрогнулся и рухнул карточным домиком, похороненный под обломками скал, что обрушились с двух сторон от слишком громкого звука.

Вырванная страница

Я не думал, что она выстрелит. Просто не был к этому готов. Почему-то надеялся, что она сама не захочет меня убивать, чтобы было кого принести в жертву горному сердцу. Да, стоило видеть ее лицо, когда она поняла, что никакого дорогого аметиста не существует, а есть только цветок – маленький, нежный и такой живой.

Говорят, что в последние мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. У меня не было ничего такого. За секунду до выстрела я подумал лишь о том, что обещал тебе вернуться, что не могу бросить Суэра, и если сейчас вдруг погибну, то к вам уже не вернусь. Да, есть еще тысяча миров и десятки тысяч жизней, но встретимся ли мы там, найдем ли друг друга?

Это было не больно. Я как будто провалился в пустоту без снов и долго летел в невесомости, тело стало легким, как перышко. Дышать не получалось, открыть глаза – тоже, и, когда мне это, наконец, удалось, я огляделся и увидел, что Храма Небесного престола, и без того старого и ветхого, больше нет – я словно смотрел со стороны на его обломки и почему-то знал, что сорвавшийся от громкого звука камнепад не навредит маленькому первоцвету в камне. Большая буря ничего не сделает капле воды.

Небо золотилось и розовело, освещенное рассветными лучами ясного дня. Я жалел, что скоро закончится любезно отданная мне последняя минута прощания, и я больше никогда не увижу ни этого ясного неба, ни так полюбившихся мне гор, ни твоих глаз, ни улыбки маленького шамана, к которому я так странно привязался, будто знал его тысячу лет. Солнце выплывало между отрогов двух вершин, слепило глаза, и я закрыл их рукой, а когда открыл, то увидел, что слева, там, где возвышается снежно-ледовый Генерал, стоит воин в доспехах, а справа – женщина в национальной одежде пхади, но совсем не похожая на них тонкой, удивительной красотой. Я машинально поклонился, узнал ожившие каменные статуи, а за их плечами, в золотистой туманной дымке, вдруг разглядел отца – он был такой же веселый и бородатый, в той же синей штормовке, которую надевал на свое последнее восхождение. За ним – Рому, без того некрасивого шрама на лице, но с моей аметистовой подвеской, там, дальше – паренька в красной куртке с ледорубом и связкой карабинов, который так и остался мне неизвестным. Они молча смотрели на меня, не осуждали, но и не звали.

“Вернись или останься, – Дева не открывала рта, но я слышал ее мягкий голос где-то в своей голове. – Выбор есть всегда. Сделай правильный.”

“Но ведь я умер, да?”

“Небо – это не предел. Предел – это то, во что ты веришь” – голос Генерала окутал меня с другой стороны. Он был похож на теплое облако, на кружку горячего травяного чая.

“Это были мои слова” – кажется, я улыбнулся. Интересно, могут ли бестелесные духи улыбаться?

“Ты был прав во многом. И особенно – в том, что дар охотника на самом деле никак не связан с чувствами. Вернее, связан, но не так, как считают люди. Охотник чувствует камни, умеет говорить с природой, она зовет его, приглашая стать своей частью. Он может забыть обо всем, если его охватит алчность и жадность, увлечься камнями и большим заработком так, что ни для чего другого в его жизни места не останется. А ведь жизнь – это гармония, и природа должна дополнять ее, а не отнимать, захватывая целиком. Знаешь, почему ты так долго держался? Почему так долго оставался живым?”

“Потому что я любил.”

“Теперь понимаешь, почему сердце гор – это не камень, а цветок?”

Конечно, Дева говорила о жизни и красоте. Ее прекрасное лицо, искусно высеченное из камня, лучилось необыкновенным для этого камня теплом и светом.

“Потому что камни не живые, а сердце – живое. Вода, которая питает цветок, дает ему жизнь, и он пробивает камень, если очень сильно к ней стремится, – произнесла Дева, и я ощутил на лице легкие капли дождя, которые тут же осушило яркое солнце. – Подумай… к чему стремишься ты?”

Я промолчал тогда, не зная, что ответить. Вспомнил тебя. Вспомнил Суэра. Вспомнил маму – все-таки пять лет не был дома, а к ней и того дольше не приезжал…

Дождь моросил тихо и мелко, а потом вдруг хлынул на меня потоком. Солнце померкло, в глазах снова потемнело. Странное ощущение пустоты и бесконечности под ногами вернулось. Кажется, я не удержал равновесие и упал… не помню. Но единственное, что я тогда почувствовал – как горячо и быстро заколотилось в груди сердце, и как струи дождя ласковым ручьем омыли разгоряченное лицо и руки.

Если вся моя жизнь – это ты и горы, то мне однозначно стоит жить.

Эпилог

Дышать было тяжело, как будто на грудь навалилась тяжесть камня. В голове шумело, перед глазами плыла темнота, и ему сперва показалось, что от яркого света горного солнца он ослеп: поначалу не видел совсем ничего. Позже, когда глаза привыкли к темноте, он сумел разглядеть обломки и камни со всех сторон. Увидел свою оцарапанную, окровавленную руку, что накрывала маленький робкий крокус – и с трудом улыбнулся, облизнув пересохшие губы.

Было так больно, словно этот камнепад перемолол его самого, как жерновами. И все-таки он сделал над собой усилие, рванулся вперед, столкнул с себя обломки и вздохнул с облегчением, когда колючий морозный воздух хлынул в лицо и заскребся в горле острыми коготками.

Он поднялся, опираясь на камни, осмотрелся. Храма больше не было – только маленький аметистовый цветок распускался на руинах, с невероятной силой пробив камень и раскрыв чашку-сердце навстречу солнцу. В этом его преодолении и была вся жизнь.

Ринат медленно пошел к спуску с перевала. Солнце ласково согревало затылок и шею, в очередной раз давая почувствовать себя живым. Но, как бы ни хотелось насладиться теплом и светом, этим наполняющим до кончиков пальцев ощущением жизни, он понимал, что надо спешить, если еще есть надежда помочь Суэру. Надо только добраться до людей. Только бы дойти…

Неожиданно за спиной послышались треск и шорох; Ринат обернулся и увидел, как среди завалов мелькнули рыжие волосы. Из-под обломков, тяжело дыша и смахивая с лица каменную и земляную крошку, выбрался Федор с совершенно безумным взглядом. Вышел на ровное место, пошатываясь, и смущенно взглянул на проводника.

– Ринат… прости.

– Пойдем вниз, – спокойно ответил он. – Надо поторопиться.

– Милана погибла. Ее просто прижало скалой. Валерий тоже…

– Я понял.

– Я не хотел…

– У нас всегда есть выбор. Важно только сделать его правильно, – туманно откликнулся Ринат и махнул рукой. – Все. Пойдем, если ты со мной. Я не могу тянуть время.

Они спускались в снежную долину, чуть тронутую первыми лучами. Ветер дул вниз с перевала, как будто подгонял и торопил, однако оба путника внимательно смотрели под ноги и на особенно крутых и скользких участках дожидались друг друга. Ринат, спускаясь первым, подавал руку, Федор сперва отказывался от помощи, стыдясь самого себя, а потом понял, что так будет просто быстрее.

Еще издали Ринат заметил на снегу долины неясное движение, а потом, подойдя ближе, вдруг увидел четверых лошадей и до боли знакомую футболку – желтую и яркую до рези в глазах, какую носил только один человек, так не любивший рутину и скуку.

– Марджани!

Старый ювелир обернулся, и взгляд его светлых глаз потеплел. Он крепко обнял Рината, похлопал его по спине, выколачивая из штормовки пыль и каменное крошево. Лагеря не осталось, на двух лошадях уже сидели его спутники: старший сын, Кумар, и зять, Доржи. Узнав охотника, они тоже заулыбались, приветственно поклонившись. Сам Марджани подошел к Тамаре и Суэру: мальчишка все так же лежал на спине, бледный, с закрытыми глазами, как неживой. Ринат почувствовал, как тревожно и больно дрогнуло сердце.

– Возьми его, – тихо велел ювелир. – Сейчас, на лошадях-то, быстро домчим.

– Откуда вы знаете? – изумленно воскликнул Ринат.

– Это все дети мои, – с гордостью Марджани обернулся на смутившегося Доржи. – Он говорил, ты пошел-таки за горным сердцем. И надо тебе помочь. А как помочь, если следом не пойти? Только на реке Улай-Су мы отстали. Вот так… Лаани дома ждет. Волнуется.

И вновь сделалось горячо в уголках глаз от странно и теплого чувства внутри. Ринат сам вскарабкался в седло, Марджани помог ему устроить впереди мальчика. Голова Суэра безвольно запрокинулась, и Ринат придержал ее плечом, обняв мальчишку за пояс.

Кони летели стремительно, взрывая копытами снег. Он даже удивился, что по горам можно передвигаться так быстро. От встряски мальчик ненадолго очнулся, застонал и начал бредить, его лихорадило, влажные от испарины ладошки и лоб были горячими, как печка. Ринат всякий раз с тревогой прислушивался к его дыханию и сам вздыхал с облегчением, чувствуя на ладони живое тепло.

До дома ювелира добрались только к закату. Маленький шаман снова впал в забытье, то просил дать ему бубен и варган, то стонал и плакал от боли, едва приходя в себя. Его уложили в самой тихой и еще пустой комнате, Лаани и Тамара согрели воду, собрали чистых тряпиц на новые перевязки. В доме пахло травами, ягодами и тревогой. Сквозь приоткрытые занавески тянулись тонкие золотые струны лучей, ложились мягким и теплым светом на смуглое лицо мальчика, солнечными зайчиками бегали по растрепанным черным волосам.

Ринат зажег свечу в плошке и устроился на полу рядом с ним. В кармане лежала фляга с водой, но пить раненому еще не давали: можно было только слегка смочить губы и разгоряченное лицо.

Сквозь лиловые сумерки в окне виднелись четкие очертания снежного пика Генерала. Времени прошло уже много, но, стоило только поменять положение, как Суэр снова застонал, заметался в тревожном бреду. Его сухие искусанные губы приоткрылись, слабая смуглая рука скользнула по одеялу, словно искала что-то.

– Папа…

Не его руку искал маленький шаман между мирами, не его голос хотел услышать. Но все-таки Ринат наклонился над постелью и ласково сжал тонкие горячие пальцы:

– Я здесь, сынок. Я рядом. Спи, мой хороший.

Мальчик успокоился и затих, прильнув щекой к его жесткой и теплой ладони. Тамара поправила на нем сбившееся одеяло и взяла свободную руку мужа в свою.

✧

 
Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал,
Потому что, если не любил –
Значит, и не жил, и не дышал.
 

В.Высоцкий

Татьяна Николаева
Большая птица не плачет

Бусина 1

Каждую весну Птица Кумай откладывала на древе жизни двенадцать яиц. Когда птица улетала на охоту, она закрывала Солнце своими крыльями, и наступала ночь. Тогда хищный змей Аждахар взбирался на древо жизни и по очереди поедал все двенадцать яиц. Птица Кумай возвращалась в гнездо и плакала, увидев скорлупу съеденных яиц. И в это время на землю проливался дождь. Год начинался снова, и снова Птица Кумай откладывала яйца, и так было все время.

Мифы степных народов

Глава 1. Ветер с пустыни

Иди, иди за пределы,

совсем за пределы,

радуйся!

Сутра Сердца

Ветер пел в пустыне Нартай. Солнце скрылось за высоким барханом, окутанное пыльной завесой, и по ногам резко потянуло пронизывающим ветром. Мелкие песчинки взвились поземкой, с тихим шорохом заскользили навстречу. Устало вздохнув, молодой охотник закрыл лицо рукавом и остановился: против пустынного ветра идти тяжело, песок забивается в глаза и в рот, сапоги на гладкой подошве скользят по песчаным волнам.

Вдоль горизонта вспыхнула золотом широкая полоса, и во все небо раскинулся пылающий закат. Сперва тусклый из-за ветра и пыли, он вскоре освободился и приобрел смелый багровый цвет, яркий и тревожный. Под ногами протянулись длинные темные тени. Песчаные барханы, словно измятое шелковое покрывало, едва уловимо струились под ветром и переливались темными оттенками, принимая на себя последние лучи.

День угасал. К ночи в пустыне похолодало, запахло пылью, жаром и сухой травой. Взбудораженные мелкие песчинки больно врезались в незащищенную кожу, и Мирген повыше натянул нижний платок и опустил верхний, оставив открытыми только глаза. Кожу и без того давно и прочно обветрило, все время она шла пятнами и шелушилась, как ни старайся смазывать жиром. Платки спасали ненадолго, впрочем, все равно уже скоро домой.

Охотник выслеживал джейрана [1]. Легкое быстроногое существо умчалось от него еще засветло, даже раненное стрелой, осталось на удивление прытким, и теперь он по кровавым каплям искал, где джейран встретил свою погибель, но проклятый ветер быстро заносил следы. Пора было возвращаться домой; ночью оставаться в пустыне Нартай было слишком опасно, а с недавней охоты Мирген вернулся не с пустыми руками – еды у них хватит, да и денег тоже. Но жалко было потерять добычу: не найди он ее, наутро не останется и костей. Тело съедят крылатые падальщики и гиены, а остальное проглотит ненасытная пустыня.

Но вот под сапогом мелькнула капля крови, затем еще и еще. Завернув за большие камни, охотник едва не вскрикнул от радости: джейран остановился здесь, укрывшись за природной стеной. А чуть поодаль лежал человек.

Мирген связал передние и задние ноги животного, чтобы было удобнее нести, и осторожно подошел к другой своей находке. Легкие темные покрывала прятали лицо и тело, но по тонким, изящным очертаниям фигуры охотник понял, что это совсем юная девушка. Преодолев суеверную боязнь перед мертвыми, он опустился на колени рядом и резким движением откинул легкие ткани. Девушка была еще жива. Ее смуглое, обветренное лицо отозвалось теплом к его ладони, а тихое, едва уловимое дыхание угасало с каждым слабым выдохом. На тонком запястье, под браслетами и оберегами, почти не угадывалось биение сердца, но оставить ее здесь казалось немыслимым: быть может, ее еще можно спасти, ну а если нет… не хотел бы он стать виноватым в неупокоении души.

Закинув добычу себе за спину, охотник осторожно и бережно поднял девушку, прикрыл ее лицо обратно, чтобы ветер не навредил нежной коже. С двумя ношами, за спиной и на руках, идти стало тяжело: сапоги утопали в песке сильнее обыкновенного, он быстро утомился, из-под платка по вискам побежали капли испарины. По заветам отца и всего рода, он никогда не уходил вглубь пустыни, откуда был риск не вернуться живым, но даже здесь, в недолгой ходьбе от селений, за каждым барханом подстерегала опасность, а теперь охотника сопровождал еще запах крови и дичи. С наступлением темноты земля принадлежала хищникам.

Она была одна. Обыкновенно они бегают стаями и страшно, утробно стонут, отчего и у путников стынет кровь, но эта то ли отбилась от своих, то ли настолько оголодала, что пошла на охоту в одиночку – впалые пятнистые бока, худые, но жилистые ноги, поблескивающие в свете полной луны глаза. Гиена оскалилась, заурчала, захохотала, подкрадываясь ближе и ближе путаной, танцующей походкой. Мирген остановился. Бросать добычу, за которой гонялся полдня, жалко, а с девчонкой на руках драться не выйдет – пришлось опустить на землю, себе за спину. Словно почуяв безнаказанность, гиена прыгнула, а он, размахнувшись ножом коротко и незаметно, снизу, из-под руки, швырнул его вперед.

Остро отточенное лезвие встретило впалую пятнистую грудь еще в прыжке, и гиену отшвырнуло назад, будто она натолкнулась на невидимую стену. Лапы судорожно задергались, на волю вырвался громкий скулеж, который сорвался на лай и хрип. Скоро сюда прибежит родня…

Мирген выдернул нож из застывшего тела, брезгливо поморщившись от тяжелого, гнилостного запаха падальщика, вытер лезвие о край дэгэла [2] и заткнул его за пояс. Не было времени жалеть себя и свои уставшие ноги. До юрт осталось совсем немного, а стая голодных гиен уже наверняка бежит сюда: ветер за спиной нес такой же мерзкий запах гнили и грязной шерсти. Торопясь и спотыкаясь в глубоком песке, охотник вскоре заметил, как мягкие, плавные барханы все чаще сменяются камнями, то тут, то там появляются колючки и оазисы, а потом земля сделалась серой и твердой, и между холмами заблестели костры. Улыбнувшись, он с наслаждением сдернул платок, что закрывал нижнюю часть лица и мешал хорошо дышать, и быстрым, легким шагом направился к холмам.

Их селение было безымянным: они кочевали, перенося юрты и перегоняя стада лошадей, коров, овец и яков, и трудно каждый раз давать имя новому месту. Земля Салхитай-Газар [3] широка и богата, и кочевой народ по праву считал своим домом весь ее простор, что раскинулся от Великого озера на севере до Южного моря. После больших песчаных бурь пустыня Нартай отняла почти пятую часть плодородной земли, но кочевники приспособились к ней, стали охотиться, привезли из-за моря дивных животных с двумя горбами и стали возить через пустыню товар за границу. Через нее лежал большой торговый путь, Харги-Манай, через нее же в Салхитай-Газар шли товары с севера и запада: мед, воск, дорогой пушной зверь, легкая корабельная древесина. Местные жители считали, что в природе все связано: пустыня отнимает, пустыня и дает. Холодны и суровы горы Хойд-Чулуу, но в них скрыты невероятные сокровища, о которых другие земли только мечтают.

Чем ближе Мирген подходил к стану своего рода, тем сильнее чувствовал усталость, боль в плечах от тяжелой ноши, в ступнях – от долгой ходьбы по песку. Вместе с дымом от юрт тянулись умопомрачительные ароматы цуйвана – жареной баранины и овощей с лапшой, свежих сладких булочек баурсак [4]. В каждом роде было принято ждать сыновей и мужей до тех пор, пока они не придут, даже если пора далеко за полночь, и встречать их теплым ужином. Мирген уже не был сыном и еще не успел стать мужем, но младшая сестра Айрата всегда ждала его, верная и любящая. Так и сейчас: пока брат целый день ходил на охоте, она нажарила и насушила мяса, что осталось с прошлой добычи, чтобы не портилось под их палящим солнцем, и напекла его любимых воздушных баурсак.

С наслаждением сбросив джейрана у полога, Мирген ногой отогнул плотную ткань и вошел в юрту с девушкой на руках. За весь путь она так и не пришла в себя: только сильнее побледнела и осунулась, и дыхания совсем не было слышно. Айрата, оставив большой казан, подбежала, всплеснула руками.

– Мирген-ах! [5] Слава всем ветрам, ты невредим… А это кто?

– Сделай чистую постель. Я не знаю, кто эта девушка, – нахмурился Мирген. – Я нашел ее в дюнах без чувств. Но ран не видел. Возможно, она просто очень уставшая…

Айрата хлопотала, легкой птичкой порхая по жарко натопленной юрте: постелила три мягких шкуры, накрыла их чистой тканью и простынями, устроила белый и черный камни в изголовье, побрызгала чистой водой с кисти. Мирген бережно уложил незнакомку на постель, снял тонкое истрепавшееся покрывало, развернул платок с головы – и в юрте будто стало светлее: волосы девушки оказались яркими, медно-рыжими, как закат в пустыне. Прекрасные локоны окутали всю ее фигурку почти до пояса, вот только по бокам неопрятно торчали короткие, небрежно остриженные пряди. А на смуглых руках, худых и обветренных до сухой кожи, виднелись запекшиеся красные полосы. На левом запястье обнаружились простые деревянные четки, обхватившие тонкую руку в пять оборотов.

– Пленница, – прошептала Айрата, испуганно прижав руки к груди. – Мирген… Что нам с ней делать? А если за ней придут?

– Она шла через пустыню долго, наверно, несколько дней, и погони не было. Наверняка ее бы догнали, если бы была очень нужна. А мы… мы вылечим ее, тогда и расспросим, – строго добавил он, помолчав немного. Что-то в глубине души не позволяло приютить беспомощного, а потом просто так его выгнать. Сестра молча и послушно склонила голову. Как-то сами собой перед Миргеном появилась большая глубокая миска с ароматным цуйваном, блестящим от жира и овощного сока, блюдо с маленькой горкой хрустящих булочек и пиала с теплым молоком, а сама Айрата занялась нежданной гостьей. Над очагом нагрела воды, бросила туда травы и капнула немного масла, обмыла тело девушки чистой водой, затем протерла горячей, нанесла едкую пахучую мазь на синяки, ссадины и следы от ударов, перевязала истерзанные руки и ступни, горячую от жара голову остудила холодной тряпицей. Вместо легкого, изодранного о камни и колючки платья надела ей один из своих чистых дэгэлов, заплела волосы в легкую косу, и заботливо укрыла шерстяным одеялом.

Девушка вдруг застонала, шевельнула перевязанной рукой, ее пальцы слабо скользнули по одежде поднявшейся было Айраты.

– Не уходи, – прошептала она на плохом салхите. – Мама…

– Тише, моя хорошая, тише, – Айрата тут же вернулась и, присев в изголовье, принялась гладить мокрые от пота и перевязки волосы. – Ты в безопасности, спи.

– Мама…

Мирген увидел, как в полумраке темные глаза сестры предательски сверкнули от наворачивающихся слез, и поспешил отвернуться. Сильная, смелая, с быстрыми ногами и крепкими руками, Айрата терпеть не могла, если кто-то видел ее плачущей, и хотя брату лишь изредка было позволено знать о ее слабостях, он не хотел смущать ее. И, раздув немного угли в очаге, чтобы обеим девушкам в юрте было теплее, он вышел на улицу и задернул полог.

Ночь натянулась над степью черным бархатным покрывалом, и словно кто-то тряхнул на небо кистью с серебряной краской – так высыпали яркие, крупные звезды. После натопленной юрты природа показалась еще сильнее остывшей. А ветер, к ночи изменив направление, теперь дул с гор, и хотя до них было далеко – даже до степи долетал холод вечных снегов.

К юго-востоку от степи тянулся горный хребет Хойд-Чулуу, и у самого края материка стояли горы такой высоты, что трудно было представить: вершины Генерал и Дева, склонившиеся друг к другу в неслучившихся объятиях, а вокруг них – три охранника, три брата: вершины пониже, Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Все они считались неприступными, и не ступала нога человека выше верховья реки Улай-Су: последняя долина перед Небесным престолом, домом всех богов, хранителей и предков, священная земля, пересекать которую не могли простые смертные.

Туда, к Небесному престолу, ушел отец Миргена – и не вернулся. Он тоже был охотником, но не таким, как сын: его охота шла за камнями. Такие люди, как он, удивительно тонко чувствовали драгоценные жилы, умели на глаз определять золото, алмазы, топазы и аметисты под землей. Каждое лето они уходили в горы и поймы рек, а возвращались ближе к первым холодам с богатой добычей: в их заплечных мешках лежали драгоценные камни, которые шли на изделия, обработку и продажу. Камни охотно покупали в больших городах, возили в ювелирные дома, интересовались даже соседи из государства Орос, что раскинулось за Великом озером. Семьи и рода охотников ни в чем не нуждались, но жизнь их самих была опасна и недолга. Нередко охотники погибали в горах, а иные заканчивали жизнь по собственной воле – и никто не знал, почему. Но все замечали, что чем старше были охотники, тем более хмурыми, закрытыми и немногословными они становились.

Мирген с сестрой любили отца, почти не замечали перемен в нем. Он пропал, когда ему минул пятый десяток – для мужчины это совсем не возраст, поэтому его дети долго надеялись, что он вернется, сможет выжить в суровых горах Хойд-Чулуу: быстрый, смелый и ловкий, с крепкими жилистыми руками и загорелым, обветренным лицом, он был для них воплощением силы и храбрости, примером, опорой. Айрата надеялась родить детей и подарить ему внуков, Мирген думал, что приведет в дом жену, и она, как и он, назовет охотника Саина отцом. Но этому не суждено было сбыться. Горы забрали отца, как и многих других охотников.

Но его семья не осталась одинокой. За взрослеющими братом и сестрой остался наблюдать его лучший друг Мунхэ – тем более, что у него самого был сын, сверстник Миргена, Аюр. Юноша вырос не таким крепким и здоровым, как другие парни рода, и его не увлекала охота, не было дара находить драгоценности, зато у него были золотые руки и такое же золотое, кроткое сердце. Мирген с ним дружил. В детстве они делили забавы и горячую бобовую кашу, а став старше, не соперничали за девушек и за первенство на охоте. Аюр во всем уступал товарищу, но Мирген не знал и половины из того, что знал его друг, который любил читать древние свитки и умел разгадывать рисунки на камнях. Природа говорила с ним особенным, тайным языком: Аюр стал прекрасным лекарем, и презрение и насмешки со стороны родичей превратились в большое уважение.

Товарищ уже спал: из его юрты поднимался тонкий, слабый дымок, и полог был плотно задернут и заколот деревянной шпилькой. Перепрыгнув через тонкую изгородь, предназначенную для коновязи, Мирген негромко засвистел с короткими перерывами, что на их языке, придуманном еще в далекой юности, означало – “нужна помощь!”. И друг не подвел: вскоре в юрте послышалось шуршание и тихие шаги, а потом полог отогнулся, и, на ходу заматывая пояс от халата, Аюр выглянул к гостю, слегка растрепанный спросонья.

– Здравствуй, Мирген. Что-то случилось?

Осторожно оглядевшись, нет ли в округе лишних ушей, молодой охотник подошел ближе.

– Случилось. У меня в юрте чужая девушка. Я нашел ее в дюнах и… не смог оставить, – он неожиданно почувствовал, как кровь прилила к лицу, и опустил голову, старательно скрывая вспыхнувший румянец. – Айрата ее перевязала, но я думаю, там что-то хуже, чем телесная рана.

– Почему? – нахмурился Аюр.

– Она не приходит в себя и бредит. Зовет мать. Выговор у нее не наш, а скорее, восточный. И еще мне показалось… ладно, неважно. Посмотри ее, а?

Ясные серые глаза друга взглянули прямо в сердце. Он улыбнулся.

– Понравилась?

– Что? – Мирген вспыхнул пуще прежнего.

– Девушка тебе понравилась? – повторил он, то ли спрашивая, то ли утверждая. – Иначе зачем бы ты побежал будить меня среди ночи?

Охотник не нашелся, что ответить, и зашагал к своей юрте, махнув рукой. Забрав заплечную сумку с травами, склянками и табличками из глины, Аюр поспешил следом за ним, все так же улыбаясь. Друг выглядел очень взволнованным, а уж он-то хорошо знал, что спокойного и твердого, как скала, охотника тяжело вывести из равновесия. А еще – он никогда не беспокоил его по пустякам, и даже когда вернулся с одной охоты, израненный и обессиленный, все равно думал вылечиться самостоятельно. Но теперь не постеснялся завалиться к нему в юрту за полночь – значит, и в самом деле случилось что-то из ряда вон.

В юрте у Миргена было тихо. Айрата, уставшая за день, заснула, свернувшись под теплыми шкурами, и незнакомка тоже спала, но плохо и тревожно: металась, стонала во сне, ее пальцы крепко сжимали край одеяла, повязка снова сбилась, рассыпав по светлой ткани копну рыжих волос. Аюр присел на край постели, взял руку девушки в свою, закрыл глаза, стараясь уловить биение сердца, но неожиданно выпустил ее запястье и изумленно поднял голову: