Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

Глава 22. Ловушка для ловца

На мгновение Ринат застыл, изучающе глядя на изорванную одежду и странно, изломанно брошенную на камни человеческую фигуру. Заметив его смятение, Марджани тронул поводья, заставляя коня пойти дальше, но взгляд охотника блуждал по окружающим камням и крутому, обрывистому склону, он был еще не здесь, пока ювелир не подергал его за рукав, тревожно и настойчиво.

– Смотри на дорогу, Ринат! Не то с тобой произойдет то же самое.

– Что это? – задумчиво спросил охотник, обернувшись, но непроглядная горная ночь уже поглотила страшную картину мертвого тела. – Что с ним?

– С осыпи упал, – проговорил Марджани. – Разбился.

– Или столкнули…

Ювелир взглянул на него с широко распахнутыми круглыми глазами.

– Он лежит лицом вниз, – добавил Ринат, в последний раз оглянувшись в темноту. Луч фонаря осветил красный край штормовки, как огонек, и все исчезло во мгле. – Так не падают. А вот если ударили или выстрелили в спину, то это естественное падение.

Марджани взъерошил кудрявые волосы, прибитые дождем, и задумчиво крякнул:

– Да некому тут сталкивать. Тут такие не ходят.

– Может быть, это я их привел, – тихо сказал Ринат. – Те, кто пришел за мной. Нашли кого-то другого, ошиблись. Замели следы. А камнепад открыл.

Горец ничего не ответил, только покачал головой, и дальше ехали в молчании. По мере того, как караван поднимался на перевал, ливень стихал, превращаясь в мелкую промозглую морось. Все уже привыкли к мокрой, липкой одежде и хлюпающей обуви, подковы лошадей гулко и звонко стучали по мокрым камням, и все вокруг шуршало, шелестело, словно тяжело вздыхая. Ночь жила своей, скрытой от посторонних глаз жизнью. В это время из темноты выходило все то, что боялось слишком яркого света. Валуны напоминали скорчившихся на земле чудовищ. Грозовые облака, закрывая луну, тянули за собой длинные жуткие тени. Далеко внизу, за перевалами, раздался протяжный вой. Тамара прижалась к Ринату, но ничего не сказала, и он успокаивающе погладил ее плечо. Ночью в горах ему и самому было не по себе, будто он зашел в чужой мир, где не должно быть людей.

Гийнханцы вели караван тихо, лишний раз не переговариваясь и не окликая друг друга. Если Марджани заговаривал со своими спутниками, то шепотом, опасливо оглядываясь по сторонам, и всякий раз морщился, когда те отвечали излишне громко. Вой из глубины долины повторился еще несколько раз, то приближаясь, то отдаляясь, как будто его носил ветер, и вскоре все стихло, даже дождь прекратился.

– До поселка далеко?

– Ничуть, – бодро отозвался Марджани. – Сейчас под перевал спустимся, реку перейдем, вот и поселок.

Ринат многозначительно хмыкнул, поскреб в затылке. Еще раз оглянулся на осыпь, оставшуюся позади, осветил фонарем спуск в долину, на первый взгляд простой и очевидный. А потом решительно вручил поводья Тамаре и спешился.

– Поезжайте дальше. Я не потеряюсь. Хочу еще раз взглянуть…

– Когда тебя ждать? – обернулся ювелир. Ринат пожал плечами.

– Надеюсь, что к утру. Постараюсь быстро. Туда и обратно.

Немного поколебавшись, Марджани отцепил от пояса белый нож с резной костяной рукоятью, на которой была выгравирована голова благородного оленя с ветвистыми рогами, и вложил его в руку охотнику.

– Возьми. Всякое бывает…

Поблагодарив и слегка поклонившись на прощание, Ринат проводил взглядом уходящий караван и на всякий случай погасил фонарь. От луны было достаточно светло, ее серебристый свет лился по каменистым склонам, позволяя видеть в темноте все крутые уступы и скалы.

Осторожно прижимаясь к камням покрупнее и проверяя надежность осыпи, Ринат вернулся на седловину перевала. Странное ощущение заполнило его, словно колючая волна прокатилась от сердца до кончиков пальцев: как будто камень, довольно большой, сильный, но, рассеянно оглядевшись, он не обнаружил ни малейшего намека на жилу. С обеих сторон торчали крутые пики, скрывая его от взглядов снизу. Облака после дождя рассеялись, пляска воды утихла, и стало очень тихо – так, что охотник старался осторожнее шагать и дышать. На перевале, ожидаемо, никого не было, и, спустившись немногим ниже на обратную сторону, он подобрался к лежащему человеку, аккуратно перевернул его на спину.

Несчастный действительно был мертв. От удара о камни его лицо и грудь покрылись глубокими ранами и въевшейся в кожу каменной крошкой, стеклянные глаза были распахнуты в ужасе. Неприятное чувство вновь охватило его, пробрало до дрожи – он никогда не боялся мертвецов и не брезговал видом крови, но тогда нешуточное ощущение близости смерти отозвалось глубокой болью в висках и в сердце. Осмотрев его одежду, Ринат убедился в том, что не ошибался: сквозное пулевое ранение со спины выходило через грудь, и крови вытекло немного, он умер, скорее всего, не сразу, но после падения. Упасть от силы выстрела почти невозможно – значит, бежал и сорвался впотьмах.

Рука сама потянулась исследовать карманы брюк и мембранного жилета. Сперва Ринат ничего не обнаружил, кроме циферблата наручных часов без ремешка, как носили многие походники ради экономии веса, разбитого телефона, записной книжки, а потом пальцы наткнулись на камень во внутреннем кармане. Продолговатый, природный, неограненный аметист сверкнул яркой фиолетовой искрой – и в глаза хлынула темнота, боль пронзила грудь, словно молнией, и виски сжал невидимый терновый венец. Ринат хотел отшвырнуть проклятый камень, но сил не хватило, рука не послушалась, осыпь будто поплыла под ногами и ухнула куда-то вниз.

* * *

Первыми вернулись звуки. Совсем рядом что-то тихо потрескивало и шуршало, как будто ломались ветки – даже на слух он понял, что это костер. Всю правую сторону обдало жаром. Голова болела, все тело ломило, как будто он сам пролетел по осыпи не меньше десятка метров. Он лежал на холодной земле, боком к костру, и когда хотел потянуться и размять затекшие плечи, то понял, что руки связаны крепкой веревкой, а на ботинках шнурки перепутаны в немыслимый узел.

Вокруг было по-прежнему темно. Кроме шороха огня, слева доносился плеск: это был приток Улай-Су, небольшая, но глубокая река с сильным течением, Шургатай. У берега виднелись обломки моста, и хотя голова совсем отказывалась думать, Ринат понял, что хозяева лагеря сожгли за собой хлипкий деревянный мост. Он уже ничему не удивлялся, а потому только неслышно хмыкнул, увидев неподалеку от костра на самодельной деревянной сушилке знакомый пестрый платок Миланы и серый спортивный костюм ювелира Валерия.

Лагерь спал – из небольшой синей палатки даже доносилось сонное похрапывание. Видно, убедившись, что охотник придет в себя нескоро и связанным не сбежит, его наивно оставили на улице. Сбежать действительно было проблематично: от тугой веревки кисти рук онемели так, что он их не чувствовал и не мог пошевелить пальцами, от того, что ботинки завязали очень крепко, ступни тоже потеряли чувствительность, а на спекшихся губах и подбородке он ощутил кровь – вероятно, хлынула из носа, когда он взял в руки проклятый камень. Очевидно, что не принадлежавший жертве, а подложенный туда нарочно.

Ринат с трудом перевернулся на спину, перекатился на бок, потом снова на спину и подобрался к костру. В лицо с новой силой дохнуло жаром. Искры опасно прыгнули на отросшую густую щетину, и он поспешил их сдуть. Исхитрившись приподняться, он уперся в землю локтями, встал на колени и, помедлив немного, сунул руки в огонь.

Нестерпимая боль обожгла запястья, в уголках глаз стало горячо, и против воли закапали слезы. Ринат стиснул зубы, чтобы не застонать, и вспомнил свой давний сон, похожий на видение. Тогда, в ледяной горной реке, ему не было холодно, потому что он чувствовал себя, ощущал себя камнем, скалой. Камню не больно, не холодно, не жарко. Он закрыл глаза. Сухой и влажный ночной ветер легонько теребил волосы и холодил шею. Он попытался снова представить себя той самой скалой. Холодным, неживым камнем, без памяти, без чувств. Щетина, затянувшая подбородок и щеки – седой ягель. Вместо крови по венам течет брусничный сок и холодная речная вода. Морщины – трещины, глаза – лед вечных ледников.

Забыв о боли и обжигающем пламени, Ринат не заметил, как веревка перегорела и соскользнула с рук. А с другой стороны костра, сквозь дрожащий раскаленный воздух, на него в изумлении и страхе смотрел другой человек, который не мог поверить, что можно просто так коснуться живого огня.

Ринат усмехнулся. Не обращая внимания на опешившего Федора, с наслаждением потер запястья, одернул рукава водолазки. скрывая растертые красные полосы, потом наклонился к ботинкам, повертел узел и так и эдак, но понял, что не развяжет. Ножом, который оставил ему Марджани, просто перерезал шнурки, снял ботинки, встал на холодную, влажную землю босиком – и не почувствовал холода.

Федор осенил себя знаком бога и отступил на шаг.

– Кто ты? – прошептал он, не сводя с пленника широко распахнутых глаз. – Просто скажи, кто ты или что? Ты – божество этой тайги? Или, может, небесный дух? Ты держишь в руках огонь, тебе нипочем лед и ветер… Что ты такое?

Ринат расправил плечи и спокойно улыбнулся. В его карих глазах заплясали искры, что взмывали в небо от костра.

– Боюсь, что правда тебе не понравится, – негромко сказал он.

– Так что? – вздрогнул Федор и попятился еще на пару шагов. – Я прав? Ты дух? Или местный бог?

– Я – скала. Я – ручей. Я – закат и рассвет, я – ветер и дождь. Я и есть тайга. Как я – часть ее, так и она – часть меня. Горы не отпускают. Никого и никогда, – проникновенно сказал Ринат. – Однажды я сделал выбор, обменяв привычную жизнь на нее, и она дала мне столько богатств, сколько ни заработает ни один, даже самый талантливый ювелир. За все нужно платить. Но я думаю, что мой выбор был правильным.

– Ты чудовище, – в ужасе прошептал Федор. – Ты продал душу в обмен на эти… штучки!

– Может быть, – спокойно согласился Ринат. – Но разве люди – не больше чудовища? Вы получили деньги от Руслана и получите еще больше, когда привезете ему горное сердце. Вы так легко врали мне, про смерть сестры и ее фантомную любовь, придумали красивую байку, чтобы я пожалел неизвестную девушку и пошел с вами. Милана так здорово играла в чувства, хотя сама их не испытывает. Вам ничего не стоит убить человека ради собственной выгоды… Это ведь она швырнула нож в Рому, когда услышала, что он решил мне помочь. Это вы убили ни в чем не повинного альпиниста-одиночку, только чтобы выманить сюда меня. А я в свое время просто отказался от лишнего, чтобы обрести что-то новое. Я никогда никому не причинял вреда ради выгоды. И если сейчас мне приходится хвататься за нож, то лишь потому, что пожар разгорается там, где бросают искру.

За собственным голосом и треском костра Ринат не услышал, как тихо открылась палатка и Милана, неслышно выбравшись наружу, встала у него за спиной.

– Браво, – проговорила она ледяным тоном. – Ты даже умнее и хитрее, чем я думала. Федор должен был стрелять, если бы увидел, что ты пытаешься освободиться, но он струсил. Зато мне уже ничего не страшно. А без одной руки ты вполне сможешь идти дальше.

Что последует за этим признанием, Ринат понял сразу. Даже не представляя, что делает и зачем, он выхватил из поясной сумки горсть плохих, грязных аметистов с базальтовой и кварцевой примесью, что купил когда-то у маленькой торговки в Аршате, и швырнул их в огонь. Почувствовав силу чуждой стихии, пламя вспыхнуло с треском, взвилось в темное ночное небо и, рассыпавшись искрами, окружило лагерь высоким огненным кольцом. Вспомнив свои чувства, а вернее, их отсутствие в видении про скалу, Ринат разбежался, прыгнул через огонь, упал на камни, прокатился вниз по осыпи и бросился бежать, перепрыгивая через расщелины, трещины и подвижные камни.

В ночной тишине гулко прогремели три выстрела, но ни один не достиг цели. Бросив мешающие в руках ботинки, Ринат бежал обратно к перевалу, где ориентиром была жуткая пронизывающая боль в висках, но он уже не обращал на нее внимания – ведь камни не чувствуют боли, они не чувствуют вообще ничего, а быть каменным он уже научился. Острые края обломков скал сбивали в кровь босые ноги – он спрыгнул в ручей и поднимался дальше по воде, чтобы не оставлять кровавых следов, и с некоторым удовлетворением заметил, что и колючий, пробирающий до костей холод ему тоже безразличен.

Вот и седловина: как он и подумал, далеко они не ушли, не захотели его тащить. Безымянный мертвый альпинист по-прежнему лежал на камнях, и аметист, брошенный рядом с ним, никуда не делся, – только внутри у Рината словно дверь захлопнулась, и боль от чужого, дурного камня хотя и ощущалась, и в глазах темнело, и голова кружилась от этой боли, он терпел ее так, как будто ее не было. Камни не плачут… но и радоваться не умеют.

Что-то кольнуло в сердце, как невидимой острой иглой. Ринат подумал, что нельзя бросать безвинную жертву просто так, особенно помня о том, что этот неизвестный человек погиб из-за него. Наклонившись, он поднял безвольное, окоченевшее тело паренька, взвалил его на плечо. От тяжести на спине осколки камней впились в ноги сильнее, но пока рядом были ручей и мох, беспокоиться было не о чем.

Сверху с перевала было видно, как внизу, у реки, полыхает огненное кольцо с фиолетовыми искрами аметистов. Стихия огня не выдержала столкновения и вспыхнула, будто разгневанная, попыталась вышвырнуть камни прочь, но не смогла, и тогда огонь бешено разгорелся, заплясал на траве и на камнях, и темный, зловещий аметистовый блеск явственно отражался среди золота огня. А вокруг лагеря суетились четыре маленькие, едва различимые человеческие фигуры, таская воду кружками, котелками и просто пригоршнями и стараясь потушить полыхающую палатку и вещи.

Ринат усмехнулся: преследователям теперь не до него. Перехватив свою ношу поудобнее, он перешел седловину перевала, спустился на другой стороне. Дорога, ведущая в поселок Хандагай, куда ушел караван семьи Марджани, была единственной, но прежде чем вернуться к друзьям и к Тамаре, Ринат спустился с осыпи и между перевалом и озером разобрал заваленную камнями трещину. Положив в карман молодому альпинисту один из своих аметистов, темных и чистых, он скрестил ему руки на груди, коснулся двумя пальцами холодного лба, провел по бледному лицу, закрывая глаза, и столкнул в черную глубину. Четыре тяжелых камня закрыли новую безымянную могилу.

– Прости, – прошептал Ринат с искренней горечью. – Если я увижу тебя на Небесном престоле, скажу это еще тысячу раз.

Недолго постояв и помолчав над холодными безжизненными камнями, охотник потер снова вдруг занывшие запястья и уже не столь торопливо направился по грунтовой дороге вниз. И хотя чувства очередной волной отхлынули от сердца после того, как он ощутил себя камнем и слился с ним в видении, совесть почему-то так и не собиралась замолкать.

Поселок Хандагай виднелся далеко в долине, рассыпанный по мягким холмистым склонам вдоль реки. Утро кралось вдоль чернеющего хребта, озаряя темное небо нежно-золотистым светом. В некоторых домах уже не спали: крохотные окна издали светились от зажженных внутри ламп и свечей, вдалеке слышались переговоры собак и ржание недавно пущенных в стойло коней из каравана. Ринат вошел в реку, тихую и спокойную, перешел по колено брод, намеренно не торопясь, остудил горящие от боли и мелких камней босые ноги, смыл кровь с лица и рук, завязал волосы в низкий тугой узел на затылке. Из темного дрожащего отражения на него взглянул усталый человек с печально поджатыми уголками губ и странно темными, незнакомыми глазами.

Охотник снова умылся, разбив отражение, и наваждение пропало. В реке снова отражался только его темный силуэт, а вокруг стояли вечными стражами горы – в этой долине уже настолько высокие, что их склоны были припорошены снегом.

Он вошел в поселок, когда первые лучи солнца протянулись с вершин. Ночь уползала за хребет, новый день, умытый минувшей грозой, обещал быть спокойным и ясным. И на душе у охотника тоже вдруг сделалось невероятно легко и спокойно, когда деревянные ворота распахнулись, и Тамара с разбегу обняла его так, будто не видела тысячу лет.

– Я очень за тебя волновалась, – улыбнулась она. Ринат вместо ответа взял ее за подбородок и прильнул губами к ее губам.

Глава 23. Дело привычки

Хандагай. 3500

Только войдя на тихий, еще сонный двор, охотник понял, насколько он на самом деле устал за минувшую ночь. Мягкая трава, покрытая прохладной росой, приятно колола босые ноги, но сбитые в кровь пальцы и все царапины, оставшиеся от каменной осыпи, саднили и горели, будто он ходил по углям или колючим веткам терна. Прихрамывая, он добрался до скамейки под пестрым навесом и обессиленно откинулся на войлочную стену полуоткрытой беседки, похожей на юрту.

Тамара принесла таз с холодной водой и, пока он приходил в себя, сама обработала его раны и ссадины, осмотрела и перевязала растертые запястья, а потом, обняв его голову ладонями, заглянула в лицо, убрала со лба вьющуюся прядь.

– Что с тобой? – тихо спросила она. – У тебя глаза стали совсем черные.

– Мне кажется, что сегодня горы приняли меня во второй раз, – проговорил он задумчиво и провел рукой по лицу. – Помнишь, я говорил, что так бывает – когда тебе очень нужна помощь, просто попроси, и она придет? В этом нет никакой магии, но люди так не привыкли верить в бескорыстие, что полагают – деньги решают все. Горы дают такую помощь, которую за деньги не купить. Но и не ко всем они так… могут повернуться лицом.

– Что случилось? – повторила Тамара. – Там, на перевале… Ты ведь не просто ходил посмотреть?

Она взяла его руки в свои. Задумчиво потрогала холодные влажные повязки на запястьях, прильнула щекой к одной из них. Ринат шутливо пощекотал пальцем ее подбородок.

– Милана готова заполучить горное сердце любой ценой. У них есть оружие, какие-то гаджеты, я не знаю. В бумажной карте и внутреннем компасе они точно не нуждаются. Но знаешь, в таком случае непонятно, для чего я нужен им, – проговорил он, гладя то ее щеку, то плечо, то мягкую растрепанную косу. – Они и сами прекрасно доберутся до Небесного престола, если скачают себе карты и будут их придерживаться.

– Может быть, потому, что только ты сможешь его взять, – послышался голос из-за плотной занавески юрты, и внутрь заглянул молодой гийнханец с копной курчавых черных волос, серебряной серьгой в ухе и удивительного, изумрудного цвета глазами. Тамара поднялась, одернула водолазку, смутившись своей нежности перед незнакомцем, а тот, по обычаю сложив руки лодочкой, поклонился им обоим. – Амитофо. Меня зовут Доржи. И я когда-то ходил за горным сердцем.

– Ты тоже охотник? – Ринат даже привстал в изумлении.

– Был, – белозубо улыбнулся парень и, отогнув полог, вошел в беседку-юрту и сел на траву, скрестив ноги. – Ходил за камнем, далеко ходил, все лето не бывал дома. Денег много заработал, дом построил, мать, отца сюда привез. А доволен не был.

– Потому что дом – полная чаша, но все время тебе чего-то не хватало, – задумчиво добавил Ринат.

– Счастья у меня не было, – коротко вздохнул молодой гийнханец. – Не в камнях счастье, не в золоте. Не в тех вершинах, что ты сам прошел, а в тех, что ты прошел, чтобы вернуться. А потом я встретил дочку ювелира. С ней мне было так хорошо, как ни с кем другим. С отцом она меня познакомила, он научил меня не только собирать камни, но и делать их красивыми, чтобы я не продавал ювелирам, а сам мог торговать. Камней у меня много. Да и другие охотники много приносят. И я перестал ходить в горы. Только так… гулять если. Смотреть. Не искать.

– И ты смог сопротивляться дару?

– Трудно было, – качнул курчавой головой Доржи. – Камни тянут к себе. Но любовь тянет сильнее. Я люблю Лаани и не хочу, чтобы однажды она проснулась вдовой. Пусть мы будем не так богаты, но зато вместе.

Ринат помолчал. Когда он еще жил в Оросе и только собирался уезжать, все вокруг только и говорили и в глаза, и за глаза, что таким, как он, не место среди обычных людей. Что тайга рано или поздно заманит его к себе, что ему станет невыносимо в каменных, городских лесах, среди людей, которые будут казаться ему слишком открытыми, слишком ранимыми. Что еще больнее тем, кто не чувствует чужую боль, потому что легче разделить страдания на двоих, и нет ничего страшнее, чем среди десятков и сотен людей ощущать собственное одиночество. Что дар – это нечто безусловное, проклятие, переданное с рождением, и что только горы могут… даже не вылечить – только помочь.

Но молодой горец Доржи нашел другой выход. Вопреки всему он выбрал любовь. В борьбе с самим собой трудно выйти победителем, потому что ты сам не знаешь, чем обернется победа, и не выйдет ли поражение слишком дорого. Одни, как Доржи, считали дар лишь способом, возможностью, не привязывались к нему и не цеплялись, как неизлечимо больной цепляется за свой недуг, уже не представляя без него жизни. Другие, как Милана, – сами приходили к нему, отдавали все живые, настоящие чувства в обмен на одно-единственное, которое в конце концов и губило их.

– Говорят, что те, кто искал горное сердце, умирали, – задумчиво заметил Ринат. – Почему же ты жив?

– Потому что я вовремя повернул назад, – пожал плечами парень. – Чтобы добраться от мира белых господ к Небесному престолу, нужно пройти большой путь. Лететь на самолете до Атакура, потом – машина или автобус до Аршата. Потом еще много-много дней на лошади или пешком, как ты ходишь. Из Аршата – в Хой-Готол, через Сайгут, Хрустальное кольцо, можно, как караваны, через Хандагай, можно, как большинство охотников – через Усть-Сар. А потом вверх по течению Улай-Су, и тогда назад повернуть уже нельзя. Говорят, что Генерал и Дева обратно не пропускают. Умирают все, кто пытался повернуть обратно после Небесных ворот.

Смуглое, плоское лицо Доржи сделалось скорбным: много его знакомых и товарищей погибло на этом маршруте, кто попадал в лавину, кто – под камнепад, кто тонул в реке или оказывался в завалах. “Белые господа”, которые стремились на восхождения любой ценой, совсем не дорожили жизнью пхади, гийнханцев, не ценили ничего, кроме собственных желаний. Они платили большие деньги за то, чтобы добраться сюда, чтобы увидеть “крышу мира”, на расстоянии вытянутой руки посмотреть на мать всех вершин и отца природы, Деву и Генерала. У местных жителей, коневодов, носильщиков, гидов, не оставалось выбора, однако даже если они старались удержать белых туристов от опасных решений, те пренебрегали советами и все равно погибали, утаскивая за собой и своих спутников.

Ринат почувствовал, как Тамара крепче сжала его руку, переплетая замком пальцы. Он и сам не раз вспоминал слова знакомого пхади о том, что надо пройти семь рек, семь долин и семь перевалов, прежде чем откроются те ворота, которые дважды пройти нельзя – ворота вершин Небесного престола. Оставалась последняя долина, самая большая, самая высокая, самая опасная – долина реки Улай-Су, и после нее отступать будет некуда. Только вперед, только вверх. Сможет ли Тамара? А сможет ли он сам, после всего, что случилось, после всех смертей, случившихся из-за него?

– Когда я решил пойти за горным сердцем, в долине Улай-Су я встретил старого шамана. Он жил в ущелье между скал и целыми днями молился, – продолжал Доржи, рассеянно вертя на запястье обережный браслет из аметиста, турмалина и кварца. – Я спросил у него о священном камне, но он отказался о нем говорить. Сказал только, что вечный поиск не принесет мне счастья. Не только мне – никому. И тогда я повернул назад, совсем чуть-чуть не дойдя до последнего перевала. Испугался, струсил... Но, может быть, только поэтому я жив.

Снаружи послышались звонкие голоса: родители Доржи уже принесли свои дары семье невесты, и теперь пришла очередь парня преподносить им хадаг, угощения и золотые монеты. Молодой ювелир поднялся, почтительно поклонился Ринату и Тамаре, улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Я помогу тебе, Ринат, я уверен, что ты сильнее меня и дойдешь до конца, если осмелишься. Буду рад видеть вас на празднике, – он снова поклонился и побежал к дому, встречать членов своей новой семьи.

В беседке-юрте снова стало тихо. День обещал быть ясным, воздух, напоенный густой влагой после грозы и ночного дождя, казалось, можно резать ножом. Уже во дворе пахло жареными лепешками с сыром и зеленью, запеченным бататом, густым паром свежесваренного риса с грибами и карри. Только сейчас Ринат понял, как он был голоден: в последний раз ему посчастливилось поесть перед тем, как они с Тамарой поднимались на перевал Хрустальный. С тех пор прошло почти двое суток, и кроме привычного мятного леденца, который выручал от перепадов высоты, он ничего не ел.

Тамара сидела рядом, держа его руки в своих и осторожно прикасаясь к холодным влажным повязкам на запястьях. Снова вспомнились слова Ромы о том, что дар сам бережет своих охотников, позволяя им выздоравливать гораздо быстрее, и все несчастные случаи обходятся им не так дорого, как обыкновенным людям. И Федор тоже подумал, что Ринат – не совсем человек. А он уже и сам не знал толком, что из этого – правда. Ожоги и ссадины болели и ныли, но он был почти уверен, что все далось ему не просто так. Быть может, молитва небесному духу Тэнгэру, которую он вознес на Хрустальном перевале. Быть может, действительно воздействие дара. А может, такая жажда к жизни и свободе, что на обожженные руки и на разбитые в кровь ноги тогда ему было плевать.

Раньше никто не пытался ему угрожать, никто ничего не просил и не требовал. Он приносил камни пару раз за сезон, если погода благоволила и тайга была открытой, – ходил и в третий, самый опасный и холодный. К его третьему возвращению всегда выпадал снег, но самолеты из Ороса по-прежнему летали в Салхитай-Газар и перевозили людей и ценные грузы. Он получал деньги, отправлял большую часть Тамаре, жил от экспедиции до экспедиции. И никто не пытался его ни в чем ограничивать.

Ринат сразу понял, что о горном сердце не стоит никому рассказывать. Существуют такие легенды, о которых все знают, но мало кто в них верит – общие сказки, которые скрашивают вечера и пугают маленьких детей, а иных взрослых заставляют задуматься. Горное сердце, чистейший аметист с халцедоновым агатом внутри, было и сказкой, и целью, и поучительной историей, и баснословным богатством, которого еще никто не видел – кроме людей того племени, что, по легенде, его охраняют, поддерживая в порядке Храм Небесного престола, где и хранится этот камень.

Теперь, когда Ринат понимал, что не отдаст горное сердце ни Руслану, ни Милане и ювелирам ни за какие сокровища, он не знал, что будет с ним делать, даже если повезет и они доберутся до Храма и престола. Согласно все той же легенде и запискам из оставшихся обрывков дневника Миланы, горное сердце могло вернуть чувства тем, кто их потерял, вдохнуть жизнь в окаменевший мир, сделать охотников обыкновенными людьми. Ринат порой ловил себя на том, что был бы счастлив, если бы судьба повернулась к нему именно этой стороной. Никакие богатства мира не сравнятся с богатством души, способной на чувства, на любовь и сострадание, способной разделить радость и принять на себя боль, способной быть чем-то большим, чем пустой сосуд для памяти.

Но также Ринат понимал и то, что отказаться от дара ему будет непросто. Привычка быть скалой проросла в нем так глубоко, что сделалась чертой характера. И отказаться от тайги, от этих гор, от сверкающей на солнце белоснежной короны вершин, от бурных рек и звонкой тишины малиновых закатов и рассветов он уже не сможет. Нет такой силы, которая могла бы забрать у него эту привычку. Потому что, забрав однажды, горы, леса и реки не отпускают. Никого и никогда…

Ринат очнулся, когда что-то мягкое и теплое коснулось шеи. Ласковые руки Тамары снова тронули повязку на его правой руке.

– Как ты думаешь, – Тамара положила подбородок ему на плечо и прислонилась щекой к колючей щетине. Даже от ее волос и кожи терпко пахло дорожной пылью и карри. – Те, кто поворачивал назад у самых ворот Небесного престола, не возвращались. Умирали. Почему?

Ответа Ринат не знал наверняка. Но понимал, что практичная и рациональная Тамара не очень поверила в сказку о горах, которую услышала от Доржи.

– Потому что походы чаще всего завершают в рамках сезона. С мая по август безопасно ходить практически по любым маршрутам, и даже восхождения на вершины Небесного престола обычно планируют на июль и начало августа, – начал он медленно, подбирая слова и думая, насколько правдиво звучит эта версия. – Те, кто совершил восхождение, обычно спускаются по другую сторону перевала Ветреный, к морю. И до цивилизации добираются на кораблях. И хотя многие говорят, что альпинизм – это отдых и развлечение, эти люди просто не были на восхождениях. Спускаясь, ты отдаешь вершине все силы, все чувства и эмоции. После нескольких минут, часов, дней счастья ты так опустошен, что едва передвигаешь ноги и не видишь ничего перед собой. Горная болезнь, постоянная высота, голод, холод, напряжение – а ведь еще бывают дожди, лавины, камнепады, дикие звери, тяжелые броды, падающие деревья, а кто-то не возвращается и с восхождения, сорвавшись в пропасть или замерзнув у ледников. Просто люди напуганы легендой, и сам поход настолько долгий и трудный, что пройти маршрут до конца сродни подвигу. Но такая штука… если бы до горного сердца никто никогда не доходил, то о нем бы и не знали.

Догадавшись, Тамара тревожно взглянула на него.

– Поэтому ювелиры хотели заполучить тебя. Потому что ты никогда не отступаешь.

– Ты мне льстишь.

– Нет. Просто знаю тебя очень хорошо, – сдержанно улыбнулась Тамара. Впервые после расставания он увидел в ее глазах такую долгую ласковую нежность, с которой она смотрела на него очень давно. Никакие сапфиры и топазы в мире не были ему дороже этих глубоких синих глаз. Ринат неожиданно подхватил ее и устроил у себя на коленях. Тамара смущенно обернулась в сторону входа, но полог был задернут, из дома доносились голоса, пение, смех, бодрый перезвон колокольчиков и монет. Двум счастливым семьям сегодня не было дела до третьей, маленькой, хрупкой, собранной по осколкам, но не меньше других заслужившей этого счастья.

Августовский день, солнечный, ясный, густой и влажный после ночного дня, выдался знойным. Солнце проникало сквозь неплотно сшитые лоскуты ткани, длинными тонкими лучами нанизывая на себя полутемный шатер, пылинки, поднимающиеся над землей. Сладко и терпко пахло свежей травой и хвоей. И сквозь эти привычные таежные ароматы уютный и домашний запах шоколада и земляники кружил голову гораздо сильнее жары.