Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

Отбросив в сторону шкуры, заменявшие сиденья, они лежали на теплой земле, зеленой перине из травы и невзрачных цветов, головой к голове. Их руки сомкнулись и сплелись крепким замком. Повязки на запястьях давно согрелись под солнцем и перестали охлаждать, и Ринат сдернул их, перевернувшись на спину, потянул к себе Тамару, стянул черную мрачную косынку с ее головы. Густой водопад ее шоколадных волос рассыпался по плечам, защекотал его лицо и шею. И, может быть, он ничего не чувствовал, но с каждым взглядом и каждым тихим звуком ее голоса по телу словно пробегали разряды молний.

Но до грозы было еще далеко.

Жаркая водолазка полетела прочь, обнаженная спина утонула в мягком, слегка колючем покрывале из трав и цветов. Тонкие и нежные пальцы Тамары исследовали его выгоревшие светлые пряди, вечную линию загара на шее, шрамы на плечах, на груди – камни, веревки, страховки, неудачные падения и что-то еще, о чем он никогда не расскажет, а она никогда не узнает. Она гладила и целовала каждую черточку, каждую царапину и старые светлые следы, словно заново вдыхала в него жизнь, а он ощущал, как сильно и глухо бьется сердце о ребра изнутри, словно рвется наружу, прочь из этого тела, скованного внушенными и собственными “нет”.

Когда лед Великого озера Халуун замерзает на долгую и холодную зиму, можно дождаться весны и тепла, тогда он оттает наверняка. А можно бить этот лед, кромсать, ломать, упорно и настойчиво, и рано или поздно вода хлынет из ледяного плена, бросится вперед и вверх, бурля и шумя, как мощный горный поток. Старики говорят, что такая вода – живая.

Зной солнечного дня уже не казался такой страшной жарой. Теплая и нежная кожа Тамары, уже отмеченная сероватым горным загаром, сладко пахла таким знакомым и давно забытым домашним уютом, летними ягодами, любимой выпечкой. Ринат закрыл глаза, не желая просыпаться, и, притянув ее к себе, крепко прижался губами к ее тонким обветренным губам. На одном вдохе, на одновременных ударах двух сердец этот поцелуй остановил время. Задыхаясь в головокружительной сладости, глубже зарываясь пальцами в волну мягких локонов и слегка прикусывая ее послушные губы, он целовал ее как в последний раз, пытаясь запомнить, навсегда запечатлеть в памяти эту слабость, темноту в глазах, горячее сбитое дыхание и нежность ее ласковых и теплых рук. Может быть, скоро чувства уйдут совсем, но это не исчезнет из памяти.

Но ведь получилось у Доржи сопротивляться? Получилось выбрать живую, настоящую любовь, вовремя остановиться? А может быть, он просто моложе, и Ринат с выбором маршрута уже опоздал?

Они отстранились друг от друга, дыша тяжело и тихо, будто долго бежали в гору. Тамара положила голову ему на грудь и ладонью накрыла неровные края старого шрама. Он легко и невесомо поцеловал ее волосы.

– Я не отдам тебя этим камням, – прошептала она, и он ощутил, как дрожит и сбивается ее голос. – Слышишь? Я сама стану камнем, если это потребуется.

– Будем вместе пускать на себя альпинистов и выращивать топазы, – пошутил Ринат. Тамара, усмехнувшись, легонько стукнула его кулаком в плечо.

– Зачем тебе горное сердце, если оно уже бьется у тебя внутри?

Глава 24. Чалама

Вскоре знойное полуденное солнце нагрело юрту, и в ней сделалось так жарко, что не хватало воздуха. В зыбком солнечном мареве плавали, покачиваясь, пылинки от сухой земли, двигаться совсем не хотелось. Закинув руку за голову и сунув в рот травинку, Ринат сквозь полуприкрытые веки смотрел, как Тамара одевается, думая, что он не видит. Наслаждаясь мягким теплом после дождя, грозы и холодных переходов, она неторопливо натянула зеленую водолазку, подвязала волосы косынкой, выпустив на лоб густую косую челку, наклонилась, убрала с его лица выбившиеся пряди и поцеловала в уголок приоткрытых губ.

Не открывая глаз, он неожиданно обхватил ее за плечи и уронил на себя, целуя обгоревший на горном солнце нос, загорелые щеки, длинные пряди отросшей челки. Тамара улыбнулась и прикоснулась ладонью к его губам, останавливая.

– Если хотим попасть на праздник, то нам пора, – прошептала она и поднялась, отряхивая приставшую к одежде и волосам сухую траву. – Мне очень хорошо с тобой, но пренебрегать приглашением невежливо, особенно если это твои друзья.

– Ты права, – потянувшись и разминая затекшие руки, Ринат тоже сел, вытряхнул из волос траву и песок, собрал их в низкий растрепанный узел. Сквозь пальцы проскользнула очередная седая прядка – он уже сбился со счету. Накинул легкую куртку из тонкой ткани, которая скорее защищала от солнца, чем давала тепло, и, оглянувшись в последний раз, вышел вслед за Тамарой.

На большой улице, возле белого молельного камня с двумя иероглифами, собрались жители поселка. Издали могло показаться, что это просто толпа, охваченная волнующе-сладким чувством ожидания, но, если приглядеться, то можно было увидеть, как люди двигаются правильными фигурами, образуя между собой длинный коридор. Вверх взлетел вихрь разноцветных лент, и руки стоявших по обе стороны соединились в форме бесконечной арки. В Оросе дети играли в подобную игру, прозванную “ручейком”, но здесь это была не игра, а важная традиция молодых: им следовало крепко взяться за руки и пройти по коридору, коснувшись головами всех лент. Традиция называлась “небесная дорога”. Молодые из родительского дома шли к ритуальному камню и к новой жизни.

Жених и невеста и вправду были очень молоды: ей шел семнадцатый год, ему минуло двадцать пять весен. Лаани, совсем юная девочка с большими и красивыми миндалевидными глазами, так льнула к широкому и крепкому плечу Доржи, будто боялась, что он исчезнет. Длинные ленты невидимыми ладонями гладили их по черным кудрявым макушкам. Вслед за ними прошли родители Доржи, в этом году отметившие тридцатилетие совместной жизни, за ними – Марджани с супругой, которые были вместе двадцать лет, а следом поспешили пары моложе – из многочисленной родни девушки и юноши. Ринат взял за руку Тамару и слегка сжал ее запястье:

– Давай и мы пройдем? – спросил он шепотом, глядя, как колышутся на ветру ленты, словно принимая и ласково касаясь всякого, кто проходил по небесному коридору.

– Зачем? – смутилась Тамара. – Мы ведь с тобой разведены.

– Ну и что? – лукаво улыбнулся Ринат. – Посмотри мне в глаза и скажи, что ты меня не любишь.

Тамара усмехнулась и нервно поправила выбившуюся из-под баффа челку. Сказать такое она не могла: притворялась плохо, и Ринат это знал. Но также он знал и то, что любовь бывает разной, потому что и сам не раз испытывал нечто, на нее похожее: любовь-вспышка, которая ослепляет и обдает жаром с ног до головы, но потом долго еще тлеет отголосками либо воспоминаний, либо ошибок. Любовь-узелок, которая с каждым днем завязывается все крепче, особенно если тянуть с двух сторон. Любовь-костер, которая освещает путь в жизни не только влюбленным, но и тем, кто идет рядом с ними, и греет, не обжигая опасными всполохами. Любовь-лед и любовь-весна, любовь-ночь и любовь-рассвет, любовь-река и каменный мост – перечислять можно было бесконечно, но о собственной любви охотник ничего не знал. Ее существование давно стало простым и безусловным, настолько же естественным, как вода и воздух, и без нее он задыхался, а когда она была рядом – терялся от смущения, неловкости, стыда.

Но она не стыдила его, даже наоборот: с готовностью брала на себя ответ за те чувства, которых ему не хватало. Она отпустила его, лишь когда они были в ссоре: иначе этого бы не произошло. Он бы не смог уехать, она бы не смогла не удержать.

И, когда небесный коридор освободился для всех желающих, они переглянулись, не сговариваясь, крепко взялись за руки и шагнули вперед. Тамара даже на мгновение прикрыла глаза, но ничего не произошло: только ветер шевелил яркие молельные ленты, синие, красные, желтые, зеленые. Они раздвигались перед ними, как бесконечная бахрома на пологе, и прикосновения шелковой ткани были ласковыми и нежными, а коридор был настолько узким, что идти можно было, только крепко держась за руки и в одном направлении.

Ринат прикрыл глаза и пошел вперед уверенно, лишь изредка глядя вперед сквозь ресницы. Они с Тамарой познакомились в загородном парке: она ехала на велосипеде, он катался на роликах. Так устал от скучного серого города, шумного, бурного, ни на минуту не дающего отдохнуть, что вырвался в загородный парк налегке и нарезал круги по большой трассе для спортсменов, а через пару часов свиста ветра в ушах и слепящей скорости устал и понял, что забыл воду. Съехал с выделенной трассы, хотел быстро проскочить прогулочную, но не успел: девушка в воздушном голубом платье на не менее воздушном белом велосипеде выскочила прямо из-под земли, он ее не заметил. Не успела даже посигналить: только дернула звонок, как тот потонул в лязге и грохоте, и оба оказались на земле. Ринат успел сгруппироваться, но все равно порвал штаны, ободрав локти и колени, а девушке досталось серьезнее: резко ударив по тормозам, она перелетела через руль и упала в кусты, и вскоре оттуда послышался приглушенный стон.

Мысленно хлестнув себя по щекам, чтобы унять пляшущие перед глазами цветные искры, Ринат кое-как поднялся, размазал кровь по штанам и рукавам, раздвинул заросли. Девчонка чуть не плакала, пытаясь подняться, не могла наступить на правую ногу и как-то подозрительно неуклюже прижимала ладонь к ребрам. Он присел рядом.

– Посмотрите на меня. Вас как зовут?

– Тамара…

Голос у нее был глуховатый и мягкий, как плюшевый плед. А еще глаза из-под густой челки синие-синие, ярче апрельского неба в горах. К двадцати восьми годам чувства у Рината уже ощутимо притупились, но и без них при малейшем взгляде на девчонку стало тепло и грустно. Он ее пожалел, хотя уже давно не испытывал ни боли, ни жалости: они ушли первыми.

– Вам нужна опора. Давайте руку.

Она крепко схватилась за предложенную руку, но застонала и встать не смогла. Он мягко прикоснулся к ее боку:

– Так больно?

Она всхлипнула и помотала головой.

– А так? – он нажал чуть сильнее. Она снова всхлипнула.

– Предполагаю сильный ушиб. Пару дней полежите дома с компрессом и будете, как новенькая.

– Вы доктор?

– Нет. Немного разбираюсь, но врачу показаться вам все равно надо.

– Может, вызвать скорую? – ее голос дрожал, она вытирала глаза, но старалась делать вид, что соображает ясно.

– Сюда не доедет, здесь нет связи… Давайте я вам помогу добраться до выхода из парка. А там уже вызову… скорую, такси – все, что нужно.

– А велосипед как же?

– В отличие от вас, он безнадежен.

Тамара улыбнулась сквозь слезы и вздохнула. А Ринат снял ролики, бросил их в рюкзак и до самого конца прогулочной трассы нес Тамару на руках. Она страшно стеснялась и смущалась, пряча глаза, съежившись и словно желая стать маленькой и незаметной, но потом устало пристроила голову к нему на плечо, обняла поудобнее, и он впервые почувствовал тонкий аромат земляники и шоколада, исходящий от ее мягких темных волос, и понял, что после бесконечной свободы, чистого воздуха, ветра, солнца, снега и высоты в горах это станет второй вещью, что сумела настолько же сильно вскружить ему голову.

На них оборачивались, тайком улыбались, но они не обращали на прохожих внимания. “Ты меня удивляешь. Сбила и сбила, с кем не бывает… Почему тебе не все равно?” – спросила Тамара уже на лавочке у выхода, где они в ожидании врачей ели одно мороженое на двоих, успев познакомиться и перейти на “ты”. В тот раз Ринат смешался, не понял сразу, как ответить, но доехал с ней до травмпункта, чтобы убедиться, что ничего серьезного не произошло, вызвал такси до дома, таким образом заполучив ее номер и адрес, а остаток выходного потратил на то, чтобы вернуться в парк за искалеченным велосипедом и отвезти его в ремонт к старинному товарищу. Товарищ хитро посмотрел на искривленный тонкий руль и изящный корпус, сразу сообразив, что велосипед чужой, но из всех возможных вопросов задал только один: “Она того стоит?”

Это стоило даже большего. Рентген подтвердил, что ничего серьезного нет, и Тамара лежала дома, а следующие несколько дней курьер привозил ей то цветы, то открытки, то пирожные с лаконичной подписью “Р.Н.”.

Того стоили все рассветы и закаты, все тихие, домашние вечера и ночи, утренний чай и кофе, крепкие объятия, поцелуи, растрепанные прядки на хрупких изящных плечах и блеск сапфиров в глубоком взгляде. Были полевые цветы, комедии и мелодрамы, поездки за город с распахнутыми окнами, прятки в огромных подсолнухах, байдарки, палатки, моря и звезды. Изредка поднимая глаза от тетради, она смотрела на него, пока он читал лекцию по минералогии, и он знал, что она не конспектирует, а рисует портрет, который он потом непременно найдет на кафедре. Он читал минералогию – ей, будущему инженеру-радиотехнику, его предмет был не нужен, но она все равно посещала.

А потом два события перечеркнули все счастье: Ринату исполнилось тридцать, и родился Митя – больной, парализованный, умственно-отсталый ребенок, несчастный случай, генетическая ошибка, родовая травма. Он не мог сам даже дышать.

Врачи его поставили перед выбором: спасти Тамару или ребенка. Он выбрал ее и с тех пор опасался врачей. Он не мог позволить ей умереть, не представлял своей жизни без нее, и хотя со временем чувствовал эту любовь все меньше и слабее, знал, что не влюбляется заново, осознавал, что ему становится все равно – что-то в глубине души не позволяло просто махнуть рукой. И потом, долгих два года мучений, он был рядом, пока не понял, что их маленький мир дал трещину. Тамара не живет, а существует, забыв о себе и полностью отдавшись бессмысленному лечению, не имеющему никаких прогнозов. Он работал все больше, все чаще уходил в экспедиции, все меньше уделял внимания ребенку, понимая, что отец из него никудышный: не только из-за отсутствия нежного и ласкового чувства к мальчику, несмотря ни на какие болезни и трудности, но и из-за того, что ему просто нет разницы, сколько еще Митя проживет, сколько еще отмерено этой маленькой, несуразной, несчастной жизни.

И как-то раз, когда он в очередной раз вернулся из тайги с зарплатой, в несколько раз больше той, что получал в офисе, Тамара долго плакала одна на темной кухне. Он принес ей кофе, а она швырнула чашку об стену. Осколки порезали ей руку, и он перевязывал, целуя ее ладонь, соленую от крови и слез. Тогда она впервые обвинила его в черствости, а он ответил ей грубо, заявив, что никогда от нее не скрывал правды о себе, и она должна была понимать, за кого выходит замуж. В пылу ссоры она сказала, что разведется с ним, ведь дальше будет только хуже. И он молча собрал вещи.

Конечно, дальше было хуже. Но не такое “хуже”, которого боялись они оба, а совсем другое, открывшее им глаза на прошлое. Ринат понял, что если потеряет себя – потеряет все. Тамара поняла… он не знал, что она поняла, но с самого первого месяца разлуки и его бесконечных экспедиций появились письма. И вот – она здесь.

Видения, мелькающие, словно тени, ускользали, темнота и морок рассеялись, и Ринат ощутил звуки и запахи из привычного, живого мира. Он стоял возле белого молельного камня, прикоснувшись обеими руками к гладкой, отполированной поверхности, на которой было выгравировано два иероглифа, залитых алой краской, – и тяжело дышал, будто пробежал в гору туда и обратно. Тамара стояла рядом, положив руку на его плечо, и молча смотрела, ждала, пока он придет в себя. Ее глаза снова стали первым, что он увидел.

– Ты тоже это видел? – прошептала она, опасливо оглянувшись на сверкающее под солнцем пестрое полотно из шелковых лент.

– Что именно?

– Как что? – растерялась она. – Небесный престол. Храм. Горное сердце. И почему-то вороны, очень-очень много воронов… Я очнулась, когда один из них задел меня по лицу крылом.

Вместо ответа Ринат повлек ее за собой, в сторону от небесного коридора, уступая дорогу следующим парам. Выходит, местные божества показывали всем разное. Кому-то прошлое, кому-то – будущее, и никогда – одно и то же: он вспомнил, что Лаани вышла из коридора улыбающаяся и вдохновленная, словно увидела собственные мечты наяву, а Доржи был задумчив, и на лице его блуждала рассеянная улыбка ностальгии.

Разумеется, ему показали прошлое, чтобы он задумался. Вопрос, когда-то заданный Тамарой, совсем еще юной девочкой, не давал ему покоя до сих пор, и, отойдя подальше от любопытных глаз и ушей, он вдруг остановился, обернулся. Обхватил загоревшее и потемневшее от въевшегося солнца и пыли лицо Тамары ладонями и слегка запрокинул к себе.

– Помнишь, когда-то, лет десять назад, ты спросила – почему мне не все равно?

Она непонимающе нахмурилась и кивнула.

– Потому что я люблю тебя, – прошептал Ринат. – Даже если мое сердце совсем утратит чувства и будет молчать, мой разум и моя совесть не позволят сделать тебе больно, оскорбить или бросить в беде. Я не умею говорить красиво, но точно знаю, что мы будем сильнее только вместе. Без прошлого нельзя построить будущего, без будущего не имеет смысла ничего. И дело не в том, что мы испытываем рядом с кем-то, а в том, что мы хотим, чтобы он испытывал рядом с нами. Пусть у меня не будет захватывать дух от восторга, но я должен стараться сделать так, чтобы тебе было хорошо и надежно. Вот это любовь… а не сумасшедшие искры и чувства. Понимаешь?

Она взяла его за руки, прижала холодные ладони к своим пылающим щекам и закрыла глаза. Он коснулся губами ее лба под густой длинной челкой и, постояв немного, отстранился.

– Если боги показали тебе Небесный престол, значит, мы непременно до него дойдем. А праздновать будем после.

Вся деревня была занята торжеством: семьи приносили дары небесным покровителям под пение флейт и дудочек, жених и невеста кланялись родителям и тоже принимали подарки. И никто не заметил, как два человека, поздравив молодых и их родителей наедине, исчезли с большого праздника. Ринат тепло простился с Марджани и его семьей, и старый ювелир на память отдал ему свой гравированный нож со словами “тебе нужнее”. Тамара подарила невесте свою цепочку из белого золота с чистейшим голубым топазом, и Лаани, тронутая до глубины души, повязала и ей, и Ринату на запястье молельные ленты – чалама.

– Пусть вас хранят боги и горы. Я бы хотела такой же любви, как у вас, – улыбнулась девушка.

– А я бы хотел, чтобы Доржи сдержал свое обещание, – подмигнул Ринат в ответ. Лаани непонимающе нахмурилась, а ее жених смутился и залился краской.

– Заходите в гости на обратном пути, – Лаани по обычаю сложила руки лодочкой и поклонилась. Доржи повторил за ней. – Мы будем за вас молиться. И ждать добрых вестей.

– Непременно, – заверил ее Ринат.

Глава 25. Последняя долина

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни,

Или бубен у меня в груди?

(с) Мельница «Шаман»

Все их вещи Марджани отнес в дом, когда разгружал караван, и пришлось зайти за рюкзаком и снаряжением. Семья ювелира жила небогато, после того, как собрали дочери на приданое – и того беднее, но, несмотря на внешнюю обветшалость дома, внутри все было очень чисто и уютно. Старенькие, выстиранные занавески на окнах, собственноручно вышитые матерью и старшей дочерью, резная мебель, сделанная отцом и старшими братьями, детские рисунки и поделки, отдельная полка под уникальные минералы, которые ювелир никому не продавал, даже пара фотографий, потертых и потрепанных, из молодости – каждая мелочь дышала теплом и любовью друг к другу и к этому маленькому старому дому.

Даже чужим вещам нашлось здесь место: рюкзаки Рината и Тамары аккуратно лежали в углу, будто бы устало привалившись спинками друг к другу. Ринат прицепил подаренный нож на карабин и защелкнул его на поясе: так носить его было ближе, удобнее и надежнее. Пока Тамара осматривалась в большой гостевой комнате, он переложил большую часть ее вещей к себе, подтянул лямки рюкзака и бросил остатки дневника Миланы в едва тлеющий очаг. Больше ничему, кроме собственного компаса и интуиции, он не доверял. И долго еще смотрел, как огонь с аппетитом хрустит пожелтевшей и согнувшейся от влаги бумагой.

Старый ювелир подошел неслышно. Они стояли рядом и молчали, и каждый из них видел в этом пламени что-то свое. Наконец Марджани печально вздохнул:

– Ты ведь сам понимаешь. Не выйдет из этой затеи ничего доброго. Живым дороги на небо нет.

– Может быть, я буду первым, кто ее найдет, – невесело усмехнулся охотник. – Там, в небесном коридоре, Тамаре показали, что мы дойдем туда вместе.

– Дойдете, но вот выйдете ли?

Марджани взглянул на него с пронзительной тоской, так, что даже у Рината защемило в груди от этого по-отцовски грустного взгляда. По возрасту он вполне годился ювелиру в сыновья, да и дружны они были не первый год: расставаться, прощаясь навсегда, особенно больно. Он не мог понять и примерить на себя чувства старого ювелира, но сознавал, что никогда еще риск его охоты не был так велик. И ради чего? Выход только один. О поражении он старался не думать.

На рукоятке его ледоруба был выгравирован белый марал с ветвистыми рогами, на каждом отростке колыхалась ленточка-чалама. Ринат одним пальцем погладил обращенную на восток оленью морду. Точно такой же олень был на ноже ювелира, который накануне тот отдал ему.

– Марал – покровитель охотников, – задумчиво проговорил Ринат. – Когда ты успел сделать такую красоту?

– Пока тебя не было, – с гордостью приподнял брови ювелир. – Была ручка просто белая. А я выжег марала. Как на моем ноже. Думал, приманить его так удастся. Но он никому не показывается.

– Боится людей?

– Покровитель ничего не боится, – сказал Марджани со значением. – Он приходит, когда трудно, чтобы помочь. Много раз было трудно… но он не пришел. Может, придет к тебе.

Марджани пытливо взглянул на младшего товарища светлыми голубыми глазами с надеждой. Ринат неловко кивнул и поблагодарил. Местные придумывали себе покровителей, совсем как дети, верили в собственные сказки, и оттого жить им было легко: все объяснялось волей богов и духов, за жизнь, смерть, удачу и счастье ответственность лежала тоже на них, и подчиниться судьбе было не постыдным смирением, а достойным принятием.

– Точно не хочешь остаться? – прищурился Марджани, глядя, как Ринат колеблется, не в силах просто развернуться и уйти. – Хандагай – прекрасное место. Тихо, спокойно. Горы вокруг. Хочешь – встречай рассвет, а хочешь – закат на гребне. И никто сюда не доберется просто так, – добавил он, многозначительно взглянув в сторону выхода. Ринат понял, на что он намекнул, и с сомнением пожал плечами. Люди изобрели самолеты и вертолеты, факсы и телефоны, научились карабкаться по горам, опускаться на глубину больше ста метров и взлетать высоко в небо. Они считали себя покорителями мира, а мир смеялся, подбрасывая все новые и новые трудности и загадки. Люди становились жестче, а мир – мудрее, и эта гонка за мудростью не прекращалась никогда. Никто не может стать таким же, как тот, кто сделал этот мир. Подняться на небо и остаться там – живым не суждено.

– Я обещал, – вздохнул Ринат.

– Обещал тем, кто теперь за тобой охотится?

– Себе обещал. И тем, кому нужнее. Горное сердце способно вернуть чувства. Оно сильнее сердца обыкновенного, человеческого. Не зря же вокруг него столько легенд.

– Камень не живой, Ринат, – серьезно произнес Марджани. – Камень не способен ни на что. Только ты. И те, кто с тобой. Иди, не мне тебя удерживать. Но никогда не забывай, ради чего ты должен вернуться. Помни, что есть те, кому не нужен целый мир, если в нем не будет одного человека.

Они переглянулись, и старый ювелир неожиданно крепко обнял его, прижал к своему плечу его голову. Ринат был выше, ему пришлось наклониться, и он тоже растерянно обнял старого друга в ответ. Жесткие, загрубевшие ладони ювелира погладили его по голове, отечески ласково, с такой теплотой, которой он никогда не знал. В уголках глаз стало необыкновенно горячо. Трудно было прощаться с домом, который приютил и обогрел, и еще труднее – с теми, кто создал этот дом.

Марджани долго еще стоял на крыльце и смотрел вслед уходящим гостям. У ворот Ринат обернулся, с улыбкой вскинул руку, помахав ему в последний раз. Тамара, смущенно опустив голову, стерла слезинки.

На высоте трех с половиной тысяч даже по ровной дороге ходить было непросто: усталость сказывалась почти сразу же, стоило только начать двигаться. Она опускалась на плечи мягкой, давящей тяжестью, сжимала виски стальным обручем, сушила губы и горло. Постоянно хотелось пить, бросало то в жар, то в холод, после особенно долгих переходов перед глазами начинали плясать цветные пятна. Тамара все чаще прикладывала руку ко лбу, надеясь, что ее спутник не замечает. Он замечал. И постепенно замедлял шаг.

Из поселка уходило две дороги: одна, хорошая, засыпанная грунтом – на запад, в цивилизацию, другая, узкая, едва различимая между камней тропка – на восток, дальше и дальше от нее. Там, в туманной дали, дрожащей от густого раскаленного воздуха, поднимались горы такой огромной каменной стеной, какую еще не было видно ниоткуда. Практически вертикальные стены уходили в небо откуда-то из-под земли, пропасти казались бездонными, далеко внизу грохотала река Улай-Су, широкая и мощная, и облака клубились под ногами, как пушистый ковер.

Поселок оставался вдали, уходил в облака пестрыми пятнами домов, молитвенных камней и лент. Редкие, одиноко растущие ели и кедры попадались все чаще, тропинка, что вилась меж камней, все круче и выше уходила вверх. Бесконечное множество притоков Улай-Су разбегалось водопадами и ручьями, которые часто приходилось преодолевать вброд. Ботинки быстро промокли и отяжелели, в них хлюпала вода, и к тяжести в голове – от высоты и давления и за спиной – от рюкзака прибавилась нешуточная тяжесть мокрой трекинговой обуви.

На последнем повороте Ринат с плохо скрываемым сожалением обернулся назад. Хандагай уже скрылся в туманной дымке, и вокруг в звенящей голубой бесконечности простирались облака, облака, облака. Зеленое море тайги раскинулось под отвесными снежными стенами, и оттого это зрелище казалось еще более чарующим и невероятным: стояла страшная жара, от которой даже дышать было трудно, как в бане, но снег не таял и искрился на солнце, как посыпанный серебром. Отсюда, из долины Улай-Су, прекрасно просматривались вершины Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау, а пики Генерал и Дева выглядели не крохотными сияющими пирамидками, а суровыми, застывшими в камне гигантами, божествами. Здесь становилось понятно, почему Генерала пхади прозвали "отцом всех вершин”, а Деву – “матерью всех богов”. Их острые пики, едва заметно наклоненные друг к другу, образовали рогатую арку, сквозь которую пролегал путь к самому Храму Небесного престола. Казалось, что из долины до Храма уже рукой подать, но расстояние в горах обманчиво: от верховья реки до Храма оставалось, как минимум, три дня пути, если не больше.

Тайга сомкнулась над головой, затягивая в изумрудную глубину, но даже в тени леса не стало легче: теперь ветки больно хлестали по лицу и за шиворот сыпались иглы, а в ботинки набиралась трава и сухая хвоя. Бурелом то и дело вставал неприступной стеной, и Ринату приходилось долго разбрасывать в стороны ветки, бревна, проверять палкой ямы, спрятанные под мхом. После давешнего падения на осыпи Тамара все еще прихрамывала, пару раз угодила ногой в такую подземную дыру, и маленькая, почти незаметная травма все время напоминала о себе. Кедры и сломанные ветром сосны перекрывали дорогу – их никак нельзя было обойти, только перелезть сверху, высоко закидывая ноги, или снизу, цепляясь рюкзаком за все корни и сучья. Мхи, болота и густые колючие заросли не прибавляли легкости тропе.

На одном из привалов возле брода Тамара совершенно без сил рухнула на рюкзак и, запрокинув голову, лежала молча, зажмурившись от солнца. Ринат тоже устало вытянул ноги, обмахиваясь тонкой тетрадкой. Липкие дорожки пота струились по лицу и шее, от него щипало в глазах, и одежда становилась неприятно жаркой и тесной. Даже реки так нагрелись, что вода охлаждала совсем ненадолго.

Про эту долину говорил Доржи. Последний шанс остановиться, вернуться… Генерал и Дева не пропустят обратно. Может быть, дело не в том, что они – вершители судеб или кто-то еще. Просто, если ты принимаешь решение – назад дороги нет. Ты должен вернуться, но вернуться, лишь достигнув цели, дойдя до конца. Ринат незаметно погладил рукоятку ледоруба, на которой Марджани выжег образ покровителя охотников – белого марала. И то ли было так жарко, что железо мгновенно нагрелось, то ли родной инструмент с образом хранителя отозвался приятным теплом.

Преодолеть водопад оказалось не так-то просто. Мощная струя захлестнула выше колена, но Ринат крепко уперся обеими палками в камни и, широко расставив ноги, в три приема перешагнул гремящую воду. Шум стоял такой, что в двух метрах ничего не было слышно, и приходилось кричать – но голос у Тамары был настолько мягок и тих, что он мало что мог разобрать. Понял только, что она боится сорваться и удариться о камни, что угрожающе торчали ниже по течению. Немного подумав, раскрыл на всю длину свои трекинговые палки, связал их репшнуром в один длинный посох и протянул через поток. Тамара, опасливо проверив надежность конструкции, крепко схватилась за другой конец и с трудом перешла, держась, как за перила.

Но на водопаде препятствия отнюдь не заканчивались. Река Улай-Су, поднявшись из глубины пропасти, бежала здесь под невысокими, но крутыми берегами, и хотя была не такой широкой, как в Аршате, ее течение выглядело бурным. Пенные гребешки рассыпались брызгами, натыкаясь на острые камни, волны плескались, накатываясь друг на друга, и посередине течение хлестало особенно сильно, так, что даже дно выглядело неустойчивым: камни перекатывались, повинуясь ему, и за ревом воды их глухой стук казался шагами невидимого великана.

На другом берегу, скрытый от любопытных глаз среди берез и молодых сосен, стоял старый бревенчатый дом. На его крыше алела брусника, мох затянул стены, окна закрывала тонкая холщовая занавеска. Даже без описания Ринат узнал обитель того самого шамана, который невольно помог Доржи принять правильное решение.

– Нам нужно на тот берег, – крикнул он, обернувшись к Тамаре. За шумом воды она только кивнула, но бросила встревоженный взгляд на бурный поток.

– Как? – только и спросила она, даже не стараясь перекричать вой и грохот. Ринат пожал плечами.

Расстегнув пояс рюкзака, на всякий случай, чтобы тяжелое снаряжение не потянуло на дно, он палками проверил глубину. У берега было не очень глубоко, но на середине вполне могло быть и по пояс – значит, Тамаре даже больше. Однако вариантов перейти по-другому не оставалось: вдвоем навесную переправу они не протянут, бродов помельче не наблюдалось ни выше, ни вниз по течению. Мысленно обратившись к небесному духу Тэнгэру и богатырю Гэсэру, Ринат на мгновение закрыл глаза и решительно шагнул в поток.