Текст книги ""Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

Вдоволь наглядевшись в изумрудные глаза природы и надышавшись полной грудью, Аюр направился вверх по долине, перепрыгивая по крупным камням и разбрызгивая воду из ручья. Даже тревога о друзьях немного оставила его: он помнил, что Зурха и мастер Хагат хорошо знакомы с силами природы, а значит, если здесь, в горах, им понадобится защита – они смогут ее попросить.

Чем меньше тяжелых, тревожных мыслей – тем легче идти.

Аюр почти не отдыхал. Когда сбивалось с привычного ритма сердце и перед глазами начинали плясать разноцветные точки, он останавливался, дышал глубоко и медленно, пил пригоршней прямо из ручья и шагал дальше: его и радовало, и подгоняло то, как быстро приближался следующий перевал, казавшийся намного проще предыдущего. И то, как тепло и ласково среди озерной прохлады светило солнце, согревая затылок и шею.

За нестройным рядком молодых сосен плескалась река. Она была больше, чем Улай-Су на долине, такая же шумная, как водопад Шургатай, но Аюр не знал ее имени; в эти места очень редко ходили охотники, всерьез опасаясь непосредственной близости Генерала и Девы, и о них он слышал только по рассказам мастера Хагата. Тот говорил, что последняя река перед самыми высокими перевалами очень сурова: она – переход, она же и граница между мирами, и вполне в ее власти не пропустить, заставить вернуться обратно, а то и еще чего похуже – не вернуть совсем.

Генерал и Дева, отсюда наполовину заслоненные тремя братьями-каменными батырами, скрыли солнце, и в долину лег мягкий полумрак, свежо пахнущий рекой и тайгой. От чистейшей ледниковой воды даже на несколько шагов веяло холодом, а течение казалось таким бурным, что на коротких волнах пенились белые кудри.

Аюр снял сапоги, развернул обмотки. Стоять босиком на камнях оказалось холодно, и он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как немеют пальцы. Попробовал воду, но тут же отдернул ступню, поморщившись. От кончиков пальцев до самого сердца пронзило холодом.

Просто так реку перейти было невозможно – это он уже осознал. Никаких веревок, железных крючьев и уж тем более крыльев у него не было – значит, здесь нужна другая помощь, такая, от которой обыкновенно принято отказываться.

– Прости, друг, – Аюр посмотрел на яка и с сожалением погладил белый лохматый бок. – Видно, тебе придется идти домой.

Як, разумеется, промолчал. На него все еще были навьючены чужие вещи, узелок с теплой одеждой и остатками еды – последними сухими лепешками. Получится ли дойти без лишних приключений, если пару-тройку дней питаться ягодами? Аюр не был в этом уверен, но отсутствие еды и теплых вещей лишь подгоняло идти быстрее. Река была слишком глубокой и широкой, чтобы як ее перешел. Мог бы переплыть, но… размокший хлеб и дэгэлы – все равно что их отсутствие.

Река бушевала, взрываясь слепящими, сверкающими брызгами, волны накатывали одна на другую, шипя и пенясь, течение грохотало по камням. Ближе к середине вода выглядела такой темной, что нельзя было разглядеть дно – только камни… и холодная черная бездна. Аюр глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с духом. В одном из притоков Улай-Су, в поселке, он показывал Айрате реку изнутри. Река тогда приняла и его, и ее, ласково плеснула на босые ноги и ни разу не попыталась ни сбить, ни ударить. Потом, тремя днями ранее, он сумел помочь реке затихнуть после грозы. Но здесь течение было слишком сильным, и грозы не предвиделось – она была такая сама по себе, горы сделали ее такой, видно, в надежде, что уж здесь-то развернутся самые отчаянные.

Ему не нужны были ни вершины, ни драгоценности. Он шел за помощью и не стеснялся ее просить.

Сложив ладонь к ладони, по обычаю, Аюр низко поклонился. Закрыв глаза, вслушался в бушующий рев воды, позволил брызгам окатить себя с ног до головы. Раздеваться не было смысла: все равно одежда промокнет, а на том берегу новую взять будет негде. Присев на каменистую кромку, он опустил в течение ноги, прикоснулся к бурной поверхности ладонями и замер, дыша в такт легкому ветру, почувствовал, как в глубине перекатываются тяжелые камни, привык к холоду и к тому, как легонько покалывает кожу. Грохот воды и камней уже не казался столь оглушающим, да и чистейшая ледниковая вода не вызывала трепета – лишь легкую дрожь в замерзших руках.

И не пыталась сбить и потащить на глубину.

– Помоги мне, – прошептал Аюр, закрыв глаза и держа ладони на холодной поверхности. – Я не причиню тебе вреда. Не сделаю тебе плохо. Я восхищаюсь твоей силой… но уйми ее, пожалуйста, ненадолго.

Волна с силой плеснула вверх, споткнувшись о камень от неожиданности, и холодные брызги освежили лицо юноши. Он улыбнулся, не стал их стирать.

– Мне правда очень нужна помощь, – снова заговорил мягко и тихо, не заботясь о том, что за грохотом и плеском не слышно его голоса. – Ты – последний порог перед тем, что я ищу, но без твоего согласия я не стану ничего делать. Так что, пропустишь меня?

То ли ему показалось, потому что очень хотелось поверить, то ли течение сделалось спокойнее и тише. На берегу он нашел кривую, но довольно крепкую ветку, осторожно шагнув в ледяную воду, невольно вздрогнул, ноги свело пронизывающим холодом, но он стиснул зубы и удержался. Упираясь палкой выше по течению, идти было чуточку легче; он не помнил, откуда взялось это знание, но был благодарен высшим силам за то, что сумел вовремя вспомнить. Течение захлестывало все выше и выше, штаны и низ рубашки вымокли насквозь, брызги холодили лицо и шею, а палка скрипела и трещала, но держалась. И вот, наконец, не выдержала, прогнулась под сильным напором бьющей струи и с громким треском переломилась; не устояв на ногах, Аюр неловко взмахнул руками и упал лицом вперед. Вода захлестнула его с головой, ладонями и коленями он крепко ударился о торчащие камни, отчего в глаза хлынула темнота, а висок и затылок пронзило болью, и отяжелевшая одежда потянула в глубину.

О том, что не стоит изо всех сил держаться на поверхности, он тоже знал из книг. Глотнув побольше воздуха, позволил течению окунуть себя с головой, оттолкнулся от неровного каменистого дна и снова глубоко вдохнул. Впереди торчала гряда из острых камней. Налететь на нее с размаху было бы очень рискованно… Сердце дрогнуло и ухнуло куда-то вниз.

“Помоги мне, пожалуйста!”

Окунувшись еще раз, он глотнул воды, закашлялся, захлебываясь. Солнце сверкнуло над головой, позолотило подводный мрак. Течение грохотало о камни слева, и этот шум водопада был уже совсем близко. Задыхаясь от горечи в горле, Аюр зажмурился, чтобы не смотреть, как река с грохотом падает вниз, разбиваясь на тысячи серебряных брызг. Так странно и глупо было умирать, не прожив и трех десятков лет.

“Помоги, прошу!”

Волна подхватила его и с силой швырнула на камни.

И помчалась дальше, рухнув вниз со страшной высоты.

________________________

[1] Рогатый корень – имбирь. Название пришло из санскрита.

Бусина 4

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Когда Сангья позвал на помощь, я сразу подумал, что здесь что-то не то: раненые обыкновенно бегут из плена или скрываются от погони, и хотя Великое Небо принимает всех под своим покровом, мы, люди, еще не научились такой милости; обман других – тяжелый проступок, обман себя – не менее тяжелый грех, и я нес этот грех вопреки собственной воле, зная, что лживым гостеприимством приношу вред не гостям, а самому себе. Гостям-то что… переждут бурю и уйдут. А мне куда тяжелее жить с гневом и досадой. Поэтому я решил избавиться и от этих страданий тоже.

Подойдя на зов моего маленького ученика, я увидел, что рядом с ним на холодных, уже снова заметенных снегом камнях лежит молодой человек. Он уже успел повернуться на спину, и стало ясно, что ему не больше тридцати весен: юное, почти не тронутое щетиной лицо, отмеченное серовато-коричневым горным загаром, изорванная, истрепанная одежда, окровавленные руки и обмотки на ногах.

Три тысячи ступеней он прошел босиком.

Я подал ему руку.

– Амитофо, – сказал негромко, наклонив голову. Юноша растерянно взглянул на меня и на мою руку, но почему-то не посмел ее принять – только поднялся на колени и склонился в куда более почтительном приветствии. Тогда я положил ладонь ему на плечо, и лишь после этого он поднялся, глядя на меня робко и с благоговением.

– Простите, – сказал он, смущенно улыбнувшись уголком губ. – Я два дня ничего не ел и почти не спал…

Кроме как дать ему отдохнуть, мы не могли сделать ничего лучше. Мой старший ученик, целитель Ананда [1], осмотрел его и пришел к выводу, что телесные повреждения есть, но не слишком тяжелые: он голодал несколько дней, после купания в ледяной воде одолела простуда, а еще около пяти дней назад сильно ударился головой. Все это можно вылечить хорошим сном, горячей водой и пищей. Ананда приготовил для него травяные и ягодные отвары, теплую и сухую одежду – монашеские шаровары, простую рубашку и шафрановую самгхати, и наш гость с удовольствием слился с толпой.

Отдав паренька на попечение ученикам, я прошел в чагуань – комнату, специально выстроенную для чайных церемоний. Сюда мог зайти всякий, но здесь же действовало негласное правило: если комната занята – не входи, дождись. В основном, конечно, этой возможностью злоупотреблял я. И Сангья, который, в отличие от медитаций и молитв, не пропустил почти ни одной моей церемонии.

Белый чай с красивым, поэтичным именем “Сияние лунного света” [2], легче всего умел разговорить незнакомца. Об этом мало кто знал, а определять чай на вкус и аромат тоже умели немногие, и этим я тоже злоупотреблял, предлагая белый чай тем, кто, по моему мнению, слишком много скрывал. Особенно гостям. Особенно – таким неожиданным. Легкий желтоватый оттенок и долгое древесно-горьковатое послевкусие располагало к долгой и тихой беседе.

Когда юный незнакомец, умытый, переодетый и даже с легким румянцем на осунувшемся загорелом лице, вошел в сопровождении Ананды и Сангья и поклонился у порога, я наклонил голову в ответ и жестом предложил ему пройти. Ананда намек понял, Сангья сделал вид, что нет, и так передо мной вновь оказалось двое. Стоило отдать моему названому сыну должное: молчать и слушать он умел.

– Кто ты такой?

– Лекарь из степного стана. Меня зовут Аюр.

– Жизнь, – ответил я, вспомнив книги. – “Аюр” на древнем языке означает “жизнь” [3]. Кто дал тебе имя?

– Мама, – юноша смущенно улыбнулся. – До меня у них с отцом были дети. Но никто не дожил и до пяти лет. Потеряв третьего ребенка, они решили таким образом защитить меня.

– Как ты дошел сюда?

– Мне помогали, – тихо ответил он, опустив взгляд, и я сразу понял, что речь шла не о людях. – У меня к вам очень важная просьба. Но не знаю, согласитесь ли вы…

– Ты шел сюда много дней. Не единожды мог погибнуть. Если бы не было надежды, ты бы не добрался.

– Тоже правда, – усмехнулся он. – Мои друзья в плену у гийнханцев. Теперь я и не знаю, живы ли они. Я надеялся, что вы сможете помочь, но…

– Но вместо огромного монастыря с тайнами древних книг и волшебной силой чудесных воинов ты увидел одного учителя и десяток учеников?

Аюр не ответил, но по опущенному взгляду и легкому смущенному румянцу я все прекрасно понял. В этом была наша слабость, но и в этом же сила. Нас было немного; когда мы только пришли сюда, скрываясь от страданий между небом и землей, здесь не было и этого: монастырь – жилое здание, два молельных дома и три храма – мы выстроили сами, таская камни с перевала, делая краску, выпиливая из того же камня и дерева статуи Генерала, Девы и Великого духа Тэнгэра. Со временем здесь стало хорошо и красиво, пришли ученики, монастырь стал не просто священным местом, а домом – домом для всех нас, потерявших свой дом на земле. Я не знал, откуда берутся легенды, но людям свойственно превращать в сказку все то, что они не могут постичь, а так как до монастыря мало кто добирался – он и сделался своеобразной горной легендой. Люди-птицы с желтыми крыльями.

Прозрачный чай, слегка позолоченный тусклыми лучами холодного горного солнца, с легким плеском проливался из белоснежной гайвани [15]15
  Гайвань – традиционная китайская посуда для заварки и пролива чая с носиком, крышкой и блюдцем.


[Закрыть] сначала на макушку чайного божка, потом, еще раз обданный кипятком, – на доску из темного дерева и только после этого – в пиалы. Нетерпеливый Сангья сразу же схватил свою и обжегся, Аюр принял угощение с поклоном и двумя руками, как полагается. Мне нравилось, что он знает обычаи. Знакомый с традициями человек всегда сойдет за своего, даже если не знает местного наречия или говорит с резким, отрывистым акцентом чужака.

Я был не против ему помочь, но лишь в том случае, если он не только попросит помощи, но и вникнет в нее. Иными словами, пройдет по тому же пути, по которому предлагает пойти нам.

– На что ты готов ради своих друзей?

Он открыл было рот, чтобы ответить, и я знал, что он скажет.

– Только не говори, что на все.

– Нет. Не знаю, – проговорил он тихо и уткнулся в пиалу, боясь, что смущение выдаст его неуверенность. – Готов ли я отдать свою жизнь ради чьей-то другой. Но я сделаю все, что смогу, чтобы мы все остались живы.

Мне понравился его ответ.

[ image11 ]

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Это был уже второй гость за столь недолгое время, и, пока никто не видел, я даже поставил целых восемь благовоний перед божественными покровителями за то, чтобы чужаки не принесли беды. Они оба вызывали доверие, но, вопреки небесным заветам, я совсем разучился доверять людям, и тем более, когда эти люди сами находили монастырь и могли до него дойти.

Это была не редкость, что у наших ворот кто-нибудь падал без сил. Но этот человек, пришедший немногим позже после того, как я отпустил нового знакомого отдыхать с дороги и общаться с учениками, не занятыми корой и медитацией, выглядел намного сильнее и крепче. Он был немолод, но и не стар еще, с проседью в иссиня-черных волосах и проблесками раннего, преждевременного серебра в короткой и узкой черной бородке, но вокруг его глаз разбегались лучики морщинок, а руки – такие руки я видел только у сильных людей, привыкших либо к земле, либо к оружию. Судя по въевшейся в кожу земле и широким мозолям на ладонях, этот человек знал и то, и другое, однако и нашу веру, не предполагающую оружия, он тоже знал: войдя, поклонился сначала Сангья, который открыл ворота, потом – мне, когда мы с ним пересеклись первым взглядом.

Мне понравилось, как он смотрел: честно, чисто, открыто. В его взгляде жила бесконечная усталость, но он улыбался – хорошо улыбался, по-доброму. Одними глазами. И знал наши традиции.

– Кто ты такой?

– Охотник из степного стана. Меня зовут…

– Саин-ахатай!

Мы оба вздрогнули от неожиданного возгласа за моей спиной. А в следующее мгновение юный лекарь, вихрем промчавшись от чайного дома через все плато, крепко сжал в объятиях нежданного гостя. Тот закрыл глаза, крепко обнял юношу в ответ и похлопал его по спине.

– Саин-ахатай! Сколько лет! Ты жив! О Небо, ты правда живой! – захлебываясь восторгом, юноша и сам растерялся от радости, но и молчать не мог. – А ты меня помнишь? Не забыл ведь? О Небо, я так рад!

– Конечно, Аюр, – мягко улыбнулся он, по-отечески положив руку на узкие плечи пареньку. – Я думал, это вы все меня забыли.

– Но…

Взглянув на меня, лекарь осекся, неловко сглотнул. Любопытство не порок, куда больший порок – спешка в столь важных вопросах.

– Пойдемте выпьем чаю, – наконец сказал я, вздохнув. И почему-то наверняка знал, что ответит на мой вопрос гость, чье имя на древнем языке означало “мудрый”: он пришел из-за перевала, имя дала ему мать, его друзья в плену у гийнханцев, и он тоже искал здесь помощь, надеялся на тайные силы и знания, а увидел десяток монахов и своего давнего знакомого, который пришел в монастырь лишь тремя днями ранее.

И этот ответ мне тоже понравится, потому что после этого нас свяжет одна общая цель.

______________________

[1] Ананда – старший и самый близкий ученик Будды, обладавший даром целительства.

[2] Имеется в виду чай «сияние лунного света» 月光白，его можно приобрести и в наше время.

[3] Санскрит.

Глава 16. Больше не враги

Мирген проснулся от резкого толчка в бок. Он и сам не заметил, как заснул в положении сидя, и теперь страшно затекли связанные руки, голова гудела, шевелиться не хотелось, отсыревшая одежда не согревала, а пожалуй, что наоборот. Он с трудом разлепил тяжелые веки и увидел того самого молодого охранника, который накануне их сторожил. Тоже не очень довольный ранним подъемом, парень насупился, как сыч, и оттого его смуглое лицо казалось еще мрачнее.

Стряхнув с себя остатки неглубокого, тревожного сна, Мирген протер лицо сухими холодными ладонями и сел, прислонившись к дереву. Остальные еще спали: Панг похрапывал, съежившись под чужим дэгэлом, мастер чему-то хмурился, зябко подтянув к груди колени и накрыв их жилетом, Айрата во сне от холода прижалась к нему, спрятав нос в воротник. По земле стелился туман. От реки тянуло промозглой сыростью, а сухой и холодный ветер тихо шевелил колючие ветки.

Следующим молодой дозорный разбудил Панга, церемонясь с ним еще меньше, и, рывком за рубашку подняв его с земли, с силой толкнул вперед. Мирген с трудом поднялся сам, не дожидаясь новых затрещин, и последовал за ним. На шорох и возню проснулись остальные: Айрата, еще не открыв глаза толком, первая разглядела, что брат уходит.

– Мирген, ты куда? – в спину долетел ее тревожный голос, и у охотника опять болезненно дрогнуло сердце. Он обернулся и увидел, как мастер Хагат положил руку ей на плечи, успокаивая, а она притихла, сжавшись то ли от холода, то ли от страха перед чужеземцами.

Дозорный привел их в шатер из шкур и плотной выбеленной ткани, что был растянут неподалеку от ручья, под соснами. Ветер хлопал по тканевым стенам и крыше, словно просился войти, туман клочьями стелился под ноги, солнце выползало из-за серых кучевых облаков – день обещал быть сырым и прохладным.

В походном шатре ночевали командир и трое его ближайших помощников. Все они расположились на шкурах, заменявших сиденья, вокруг котелка с горячей кашей из чечевицы и выжидательно смотрели на пришедших. Панг не знал, куда себя деть: его взгляд смущенно бегал из стороны в сторону, пальцами связанных за спиной рук он теребил края рукавов и всячески не скрывал своей неловкости. Мирген на всякий случай расправил плечи. Видя твой страх, противник только чувствует себя сильнее.

Командира он узнал сразу: это был невысокий, коренастый, но широкоплечий и крепкий мужчина лет сорока. Загар неровно лежал на его лице, темнее в морщинах и светлее – на кругах под глазами, отчего он выглядел уставшим и не очень здоровым. Стоило отдать должное: он говорил на салхите не так уж и плохо, и Пангу даже не пришлось переводить: Мирген все понимал. Рядом с ним стояла Зурха, но от прежней легкой и воздушной лесной колдуньи не осталось и следа: бледная, растрепанная, со следами земли и крови на лице, она безучастно смотрела прямо перед собой, будто вокруг никого не существовало. Мирген встретился с ней взглядом, но она опустила ресницы, и он испугался холодной пустоты в ее всегда живых и веселых глазах. Жемчужную шпильку у нее, без сомнения, украли, на запястьях белели тугие, но неаккуратные повязки, сквозь них тоже проступали кровавые пятна.

– Ты знаешь, кто она? – кивнул командир в сторону пленницы. Мирген нахмурился. Что будет, если он скажет правду? Они охотились за ней не просто так. И, по рассказам самой Зурхи, там, в Энитхэг, ее сила заинтересовала кого-то из главных. С ее помощью она намеревались разрушить основательную часть гор и перекроить землю так, чтобы оставить у себя территорию получше и побогаче, а жителей Салхитай-Газар выдворить в пустыню.

– Нет, – соврал Мирген, и тут же слева его встретил не сильный, но болезненный удар в скулу. Молодой дозорный явно срывал на пленнике свою злость.

– Ты врешь, – спокойно заметил командир. – Если бы ты не знал, ты бы ее не прятал.

– Вы и без меня знаете, что она колдует, – буркнул он. – Но меня-то спрашивать зачем?

Его ударили снова. В голове зазвенело от оплеухи, на скуле расцвело красное пятно, и он потер горящую щеку плечом. Роса с влажной одежды немного остудила и уняла боль.

– Хватит! – вдруг тихо воскликнула Зурха, подняв голову, и посмотрела на командира с гневом и вызовом. Ее потухшие было глаза вспыхнули, и она даже подалась вперед. – Он правда не знает. Вы можете убить меня, но помогать вам я не буду.

Командир, поморщившись, махнул рукой, и девушку увели из шатра. Мирген тревожно смотрел ей вслед, но так и не понял, куда пошли воины вместе с ней: стало понятно, что к ним ее уже не вернут. Но тем не менее командир жестом велел своему воину отойти, и Миргена отпустили. Щека горела, как будто облитая кипятком, и он в очередной раз мысленно посочувствовал сестре.

– В самом деле, Дава, прекрати бить нашего гостя, – заметил командир. – От этого он рахговорчивей не станет. Каждый из нас умеет пользоваться стихией, к которой принадлежит. Кого-то делает сильнее вода, кто-то черпает силу от тайги, от ветра или гор. Но ее сила – особенная. И мы никак не можем понять, в чем именно… Обыкновенно стихия дает силы, но не слишком много. Можно выпить из ручья и исцелиться от ста болезней, заговаривать ветер, чтобы прогнать грозу или призвать солнце, можно заставить деревья расти быстрее или, наоборот, взять у них крепкий ствол и свежую прохладу. Но никто не сумеет изменить землю, заставить реку расступиться, отправить снег вертикально вверх. А она может. Так что, охотник, что скажешь? Откуда у нее такая сила?

– Сначала скажите, для чего она вам, – хмуро ответил Мирген. – И буду очень признателен, если вы меня, наконец, развяжете.

Командир едва заметно кивнул, и молодой дозорный одним движением перерезал веревки. Мирген с наслаждением потянулся, потер затекшие и растертые запястья. Удивительная доброта для такого врага.

– Я и половины не видел из того, о чем вы говорите, – добавил он, помолчав. – Но думаю, что знаю, почему она отказалась. Она не любит вмешательства в природу. А навредить горам, еще и своими руками… На такое она не пойдет. Вы и правда скорее убьете ее, чем заставите. Она сама – часть природы. Сделать больно горам или лесу для нее все равно, что подставлять под удар себя.

– Она – часть природы? – прищурился командир, откинувшись на стуле. – А не сама ли природа?

– О чем вы? – Мирген изо всех сил мысленно напрягся, чтобы не вспылить, но раздражение уже начало закипать в глубине души, как котелок на огне. Только в нем были гневные мысли, а не горячая вода. – И почему вы говорите об этом со мной? Уж лучше спросите мою сестру, они наверняка были ближе.

– Она тебе доверяла, вдруг рассказывала. А ты главный, поэтому имеешь право говорить за всех, – невозмутимо пожал плечами командир с таким видом, будто расспрашивал своего старинного знакомого. – И вообще, лучше нам разговаривать, чем общаться ножами и ударами… правда?

Охотник задумчиво потер подбородок. С этим разумным доводом нельзя не согласиться, да и гийнханцы на удивление быстро поменяли свою позицию, во всяком случае, их предводитель: пару дней назад приказал напасть на беззащитных мирных путников, а теперь вот пытался поговорить с Миргеном на равных. Быть может, в нем он увидел главного и потому не желал ссориться? Но мастер Хагат старше и со стороны наверняка выглядит более подходящим на роль командира: он хотя бы не злится по пустякам. Почему не он?..

В том, что Зурха – необыкновенная, он не сомневался. Но не смотрел настолько в глубину: не задумывался о том, что она может быть не совсем человеком. Но и это не укладывалось в его голове: она ведь рассказывала о своих родителях, о том, что шаман научил ее немногому. Выходит, и ему врала, не доверяя?.. Но раздражения Мирген не почувствовал – как ни странно, наоборот, понимал ее желание скрываться. Чем больше твоя сила, тем вероятнее ее захотят использовать в корыстных целях. И Зурха, уставшая от того, что ее жизнь ей не принадлежит, выбрала ложь не как оружие, а как единственную возможность защитить себя.

И рассказать о ее способностях вражескому командиру означало не просто предать ее, но и лишить последней опоры.

Он уже хотел было сказать, что ее сила действительно больше, чем у многих, но, зная, как тесна ее связь с дикой природой, нет повода так удивляться, – как снаружи послышался шум, грохот и крик, треск ломающихся веток и звериный рык. Командир напрягся, как струна, вскочил, прислушался, но долго оставаться в неведении не пришлось: едва не сорвав полог шатра, к ним ворвался один из дозорных. Испуганный, он кричал на своем языке и размахивал ножом, но и переводить не потребовалось, чтобы Мирген понял: на лагерь напали дикие звери, а судя по реву и грохоту – самый большой зверь тайги, айдас, легендарное рогатое чудовище. Мало кто их видел, забираясь в самую глушь, но почти никто из видевших не выходил из схватки живым и здоровым.

Первой мыслью мелькнуло – поделом им, пусть эти неуклюжие, неповоротливые и злые рогатые медведи разнесут в клочья весь лагерь. Но ее сменила мысль пострашнее: Айрата! Она ведь в самой глубине этого лагеря, безоружная, беспомощная!..

Недолго думая, Мирген схватил нож из-под носа у командира и ринулся прочь из шатра. Ему кричали вслед, но он не обращал внимания, вильнул в сторону от метко брошенного клинка и вернулся в общий стан. Зверей было четверо: один огромный, судя по всему, мать или отец семейства, трое остальных – поменьше, но уже с основательными рогами и когтями. “Малыши” разбрелись по лагерю, разбрасывая вещи, пугая лошадей и съедая все, что попадется под руку, а зверь побольше, раненный чьей-то не очень меткой стрелой, выл, ревел и метался по поляне – кого-то одного уже успел зацепить мощными когтистыми лапами, остальные швыряли в него камнями и натягивали луки, целясь в морду или промеж рогов. Под большим кедром, где их и оставили, мастер заслонил собой испуганно сжавшуюся Айрату, но большего сделать не мог: оружие у всех пленников отобрали.

– Не стреляйте! – закричал Мирген. – Не стреляйте! Опустите луки! Опустите!

Вовремя подоспевший Панг тоже закричал что-то на своем языке, размахивая руками. Мирген понял: переводит. Однако “предателя” и слушать не стали: наоборот, кое-кто даже направил оружие в его сторону. Не успев подумать, что же он делает, Мирген схватил его за рукав и оттащил себе за спину.

Зверь наконец учуял людей и остановился. Маленькие глаза в густой темной шерсти налились кровью, кровь заливала и некогда белоснежное пятно-воротничок на широкой и мощной груди. Медвежата забавлялись со шкурами, содранными с общего шатра, а большой зверь, подвывая и постанывая от боли, вдруг заревел, зарычал, поднялся на задние лапы и пошел на людей.

Мирген попятился, до белизны в пальцах стиснув рукоятку чужого ножа. Он знал, что ни с первого, ни со второго удара убить айдаса нельзя: слишком крепкая шкура и толстая кожа у этого таежного чудовища, поэтому и стрела не убила его, а лишь разозлила. Краем глаза он заметил, что Панг встал рядом с ним с камнем в руке; идея была плохая, но то, что этот человек, которого он считал слабым, выбрал не остаться в стороне и не прятаться за спиной у охотника, очень польстило его мнению о гийнханцах в целом. Впрочем, у него за спиной оставались не только чужаки, но и друзья, и сестра, и в первую очередь Мирген думал о том, чтобы защитить их.

Зверь медленно подкрадывался, рыча и скалясь. Изогнутые полумесяцем рога недвусмысленно уставились вперед, и так глупо на одном из них колыхалась зацепившаяся где-то красная ленточка. Мирген осторожно и медленно шел назад, каким-то внутренним зрением видя всех тех, кто замер за его спиной. Он не боялся – знал, что бояться поздно, что нет смысла в страхе, когда впереди смерть, а за спиной – край пропасти. И поэтому шел медленно, не оборачиваясь, словно знал, что прямо сейчас никто не бросит в него нож и не выстрелит в спину. Люди не склонны рубить дерево, которое защищает от грозы, даже если оно растет прямо через крышу их дома.

Что будет дальше, Мирген и сам не знал. Айдас загонит его в угол, а что потом?.. Съесть его он не захочет – они не едят людей, хоть и хищники. Так уж устроена глупая рогатая голова. Разорвать и бросить – вполне возможно. И наброситься на других… Темная морда рычала и скалилась уже совсем близко, и Мирген отчего-то медлил, не мог бросить в него нож. Рука предательски дрожала, и он боялся не попасть, тем самым разъярив раненого зверя еще сильнее.

И вдруг от кромки леса послышался голос. Мягкий, нежный и в то же время сильный, тягучий и полный переливов, как жидкий липовый мед, как блестящая темная сладость, которую женщины варили на праздник середины лета, как река на рассвете, тихая, спокойная, вобравшая в себя все краски тайги, голос пел старинную колыбельную на древнем языке. Наступила такая тишина, что голос в долине разносился эхом, хотя и пел не слишком громко – все переливы разлетались трелью и плеском воды, и Миргену даже показалось, что он почувствовал этот сладковато-терпкий запах меда, горячую сладость на кончике языка, густой и влажный рассветный воздух.

Голос приближался, то крепчал, то смягчался, и вскоре превратился в тихую, нежную и убаюкивающую мелодию без слов. В тусклом и сером тумане рыжая девушка светилась, как солнечный луч сквозь толщу воды, ветер играл ее густыми рыжими локонами, легкая, тонкая фигурка казалась почти прозрачной, и все-таки она без страха шла к огромному таежному чудовищу, протягивая руки и не умолкая ни на мгновение. Колыбельная качала на волнах и обнимала теплым уютным одеялом. И разъяренный зверь присел на задние лапы, а потом и вовсе улегся на траву, позволив рыжей колдунье приблизиться вплотную и положить на лоб между страшными рогами узкую и хрупкую ладонь.

После этого, когда сильное и звонкое пение смолкло, превратившись в легкое и зыбкое убаюкивающее покачивание едва слышным напевом, из тумана появилась и вторая фигурка, чуть повыше ростом. Она шла так же медленно, как зачарованная, но не пением, а дикой и древней таежной силой. Она протянула руку, гладя темный мохнатый бок чудовища, а второй рукой легко и незаметно выдернула стрелу и прижала к ране оторванный край своей юбки. Зверь вздрогнул и вздохнул, но не поднялся, лишь обессиленно положил морду на лапы и закрыл глаза.

Девушки еще недолгое время простояли рядом с ним, успокаивая, а потом одна из них пошатнулась и схватилась за подругу, ища опору. Зурха держалась стойко, но нельзя было не заметить, как она слабеет, бледнеет, и ее голос становится все тише и тише. Мирген, опомнившись, подбежал и подхватил ее на руки.