Текст книги ""Фантастика 2024-17". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Георгий Зотов

Ангел в синей суконной форме нудно брюзжал, бренча связкой ключей:

– Ближе чем на десять сантиметров друг к другу не подходить… руками не касаться… ничего не передавать… не целоваться… не обниматься…

– Да слышал уже! – злобно сказал Калашников. – Замучил повторять.

Он был изрядно раздражен тем, что ему пришлось ждать целых четыре часа, пока были подписаны все бумаги на допуск к Алевтине. Потребовались оригинал справки с места работы, отпечатки пальцев и ступней, гипсовый слепок ушной раковины, заполнение печатными буквами двух анкет на арамейском языке (помог царевич Дмитрий), страховка, свидетельство о финансовой состоятельности в Городе, фотографии, чтобы на них крупно были видны глаза, официальное приглашение от представителя Небесной Канцелярии. Анкеты привели Калашникова в полное расстройство чувств, особенно вопросы «собираетесь ли вы въехать на территорию виллы с целью совершения плотского греха» и «участвовали ли вы когда-нибудь в разрушениях офисов Голоса на Земле». Райская бюрократия показала себя во всей красе, и даже Варфоломей, к которому перешли габриэльские полномочия, не смог ничего ускорить. Он лишь лично привез его к вилле, на которой Алексея ждала Алевтина, и тактично сказал, что подождет в колеснице. Малинин же уехал на квартиру – отсыпаться.

Поддавшись ключу, дверь наконец-то отворилась. Держа в дрожащих от нетерпения руках букет с четным количеством роз и сразу утратив всю свою злость и гонор, Калашников робко вошел внутрь большой комнаты, окрашенной в унылый, уже привычный ему бледно-голубой цвет. Этого же цвета были пол и потолок. Окон не наблюдалось. Комната была абсолютно «голой» – разделительная полоса и две привинченных к полу табуретки на разных сторонах создавали убогую видимость меблировки. Снова пробурчав о жестком соблюдении правил, пожилой ангел с лязгом захлопнул дверь. Подняв глаза от разделительной полосы, Калашников замер.

НА ДРУГОМ СТУЛЕ, СМОТРЯ НА НЕГО, СИДЕЛА АЛЕВТИНА.

Сердце Калашникова залило холодом. Алевтина выглядела точь-в-точь, как в тот день, когда он в последнее утро ее жизни на Земле уходил на службу. Грустная, с распущенными волосами, бледная от ночных недосыпов (второй месяц беременности как-никак) и удивительно красивая. Не видя стула, он сел мимо него – прямо на пол, не отрывая глаз от лица Алевтины.

Оба молчали, и от этой тишины им становилось страшно.

– Любовь моя, – сказал Алексей и понял, что ничего не сказал – пропал голос.

– Любовь моя, – повторила Алевтина. – Лешка, нежность моя единственная.

Калашников чувствовал нарастающий в горле комок, на глаза навернулись слезы. Алевтина заплакала – выражение ее лица совершенно не менялось, но из обоих глаз мокрыми дорожками бежали крупные прозрачные капли.

Внезапно тревожная морщинка пересекла ее лоб.

– Лешка, я это уже где-то слышала, – сказала она. – В одном триллере читала. Ты что, специально всю ночь такую фигню зубрил, чтобы меня впечатлить?

– А ты? – извернулся Калашников. – Ведь твоя фраза из той же книги.

– Да, – смутилась Алевтина. – Знаешь, я столько десятков лет представляла себе эту встречу в деталях, тысячу слов тебе говорила – выучила каждое наизусть, наверное, в сердце шипами засело. А увидела тебя – и сразу все забыла. Ты слышишь музыку? Это ведь Рахманинов… наша песня, Леш.

Калашников прислушался – действительно, в ушах звучала тихая, красивая музыка, исполняемая, вероятно, на великолепной антикварной скрипке.

Он резко обернулся.

– Тебе чего здесь надо, козел? – душевно спросил Калашников скрипача, стоящего за спиной. – Иди отсюда, играй где-нибудь в другом месте, а?

– Да, но мне Варфоломей приказал… типа романтика…

– ПОШЕЛ ВОН! – заорал Калашников.

Когда помертвевший от испуга скрипач, не помня себя, вылетел за дверь, он снова встретился глазами с Алевтиной. Поправляя волосы, она улыбалась сквозь слезы, губы ее кривились от сдерживаемого смеха.

– А ты все такой же, Лешка… добрый с людьми… Ты ИХ поймал?

– Кого? – не понял Калашников. – А, этих… ну конечно. Когда я кого-то хоть раз да не ловил? Разумеется, попались как миленькие.

– То-то я смотрю – у тебя лицо все в ссадинах, как обычно, когда ты после работы домой приходил. Эта дурочка меня заставила тебе письмо написать, – тихо смеялась Алевтина. – Смешная такая… думала, ты ради меня расследование бросишь… а я ж тебя знаю… поэтому и написала спокойно.

– Я это понял, – с усмешкой кивнул Калашников. – Аля, да хрен бы с ними, со всеми. Я не хочу об этом говорить. Я их в гробу видал, и плевать, что эта фраза здесь не имеет смысла, слышишь? Я глазам не верю, что тебя вижу.

– И я, – покорно кивнула Алевтина. – Может, это нам снится?

– Возможно, – охотно подтвердил Калашников. – А на самом деле мы обкурились – сидим, едим пирожные с марихуаной в Амстердаме.

Внезапная догадка пронзила его болью. Он с тревогой посмотрел ей в лицо.

– А где… где наш ребенок? Ты же была… ты была на тот момент… ты…

– Да, – прошептала Алевтина. – Души нерожденных детей становятся здесь ангелами, ты разве не знаешь? Он сейчас на Земле, в служебной командировке. Очень хотел приехать, чтобы увидеть тебя, но не смог.

– ОН? – переспросил Калашников и почувствовал себя таким счастливым, как лишь один раз прежде, в детстве, когда его забыли в кондитерской. – Ну, надо же, весь в отца. Работа на первом месте.

Не сговариваясь, они встали, медленно подошли друг к другу и остановились прямо у разделительной черты. Их счастье было разделено ровно пополам линией с желтой полицейской надписью do not cross. За дверью что-то тревожно лязгало и шуршало. Оба знали – какое бы наказание их ни ожидало впоследствии, линии больше не существует. Она исчезла прямо сейчас, когда Алевтина, как порыв ветра, прикоснулась рукой к его лицу.

– Аля, – сказал Калашников.

– Лешка, – ответила Алевтина.

Он взял ее за руки, отметив, что ее пальцы такие же, как и ТОГДА: теплые, живые. Он целовал их, и терся щекой об ее щеку, словно щенок. Алевтина обхватила его за шею и застонала громко, словно от сильной боли.

Шум за дверью усилился.

– Не могу, – твердо сказала Алевтина. С непривычной силой она разорвала на себе шелковый хитон, переступив через упавшую на пол ткань. – Пусть сейчас, Леша. Пусть все будет. В Ад попаду? Плевать.

– Плевать, – эхом отозвался Калашников и, схватив ее в объятья, сходя с ума от запаха бархатистой кожи, вдавился поцелуем в подставленный рот. Розы рассыпались по полу.

Привлеченный непонятными звуками, доносящими изнутри комнаты, пожилой ангел лениво доковылял до двери и заглянул в глазок. Увиденное заставило его выронить ключи и содрогнуться в первобытном страхе. Старик рванул на себя ручку, но она не поддавалась – видимо, дверь чем-то предусмотрительно заперли с той стороны. В панике ангел забарабанил по железной поверхности, но ему не только не открыли, но и, судя по всему, не собирались этого делать. Задохнувшись от ужаса, ангел побежал по коридору, выскочил на крыльцо. Неподалеку в колеснице сидел Варфоломей, перелистывая неизменные «Жития святых» и то и дело поглядывая на наручные часы.

– В чем дело? – с удивлением осведомился он у испуганного ангела.

– Там… там… – задыхался ангел. – Там они… прямо на полу… они такое… надо тревогу объявить… кошмар… как они посмели вообще… прелюбодейство…

Варфоломей прыснул, прикрыв рот рукой, но понял, что не сможет удержаться – откинувшись на сиденье, он громоподобно расхохотался. Ангел жалобно округлил глаза. Надо же, начальник ему не верил.

– Я сам видел, – попытался он исправить ошибку. – Я туда заглянул, а они…

– Заглянул? – взревел Варфоломей. – Люди сто лет друг друга не видели, уединились всего на минутку! А ты, корова иорданская, на них в дырку пялишься, как на парижском пип-шоу? Не смей им мешать…

Он сунул под нос ангела волосатый кулак размером с небольшую дыню.

– ТЫ ПОНЯЛ?

Отшатнувшись, с полным сумбуром в голове, ангел постоял немного на месте, соображая, и затем сел прямо на пляжный песок.

Варфоломей перелистнул страницу, игнорируя обалдевшего ангела.

– Извращенец…

Сидя в высоком серебряном кресле под огромным панно в виде двух скрещенных крыльев, Варфоломей пристально рассматривал присутствующих прозрачным взглядом небесно-голубых глаз. Внутри него постепенно закипала холодная ярость. Это просто потрясающе. Тут под утро такое произошло, а народу элементарно по барабану – они даже не обсуждают случившееся. Травят анекдоты, пьют святую воду, прикалываются, рисуя на казенной бумаге карикатуры с нимбами и куриными крылышками. Всего час прошел, как он в теплой компании царевича Дмитрия и кучера Сурена проводил уставшего, но довольного Калашникова вместе с сонным Малининым на райский экспресс. И уже успел серьезно пожалеть, что нанялся на эту работу до обеда. Да тут и минуты не продержишься. В спецназе-то куда спокойнее, тем более что городов никаких уже жечь давно не надо: сиди себе тихо, в шахматы играй да новичков-ангелов тренируй, которые изредка на базу поступают.

Варфоломей Всемогущий… и что толку в этом тяжеловесном титуле, если на тебя даже тупая офисная мелочь, и то не обращает никакого внимания?

Взвесив в руке стакан с водой, он метнул его в часы на стене, они свалились на пол с жалобным звоном. По полу покатились винты и колесики.

Присутствующие замолкли. Кто-то полез под стол, но его оттуда вытащили.

– Что там у нас по существу? – как ни в чем не бывало спросил Варфоломей.

Вынув из длинных волос колесико, с места поднялся курносый ангел, держа перед собой внушительную бархатную папку с райским гербом.

– Основной вопрос на повестке дня: а что мы будем говорить праведникам? – сказал он, нервно хлопая пушистыми ресницами. – Народ хочет знать…

– Да ничего, – спокойно ответил Варфоломей.

– Но…

– И что ты предлагаешь? – цинично усмехнулся босс. – Выпустить спецпрограмму по телевидению: блондинистые девки-спецназовки перетравили ангелов из мести за испорченную сексуальную жизнь, а организовал все это первый заместитель Голоса? Да, зрительский рейтинг будет – зашибись. А после обеда мы с тобой оба останемся без работы.

– А что ж тогда делать? – растерялся ангел.

– Тебе уже сказали – ничего, – пожал плечами Варфоломей. – В три часа, когда у вас будет выпуск новостей, вскользь сообщите, что Габриэль получил в знак особого доверия руководства престижную должность – возглавить курирование новых офисов Голоса, расположенных в Ханты-Мансийске. Я уверяю, что никто в здравом уме туда не потащится это проверять.

– Шептаться будут, – горько сказал молодой ангел.

– Пошепчутся и перестанут, – отрезал Варфоломей. – Какие еще вопросы?

Офисный народ тихо шелестел крыльями, пораженный суровостью нового начальства. Сотрудники уже не только боялись рисовать, но и просто прикасаться к бокалам со святой водой. Одному из ангелов стало дурно, однако он конвульсивно ухватился за край стола и сидел, не отводя взгляда от Варфоломея и не смея даже вытереть покрытый испариной лоб.

– Нет вопросов? Ладно, тогда я сам спрошу. – Варфоломей взял со стола первую попавшуюся бумагу. – Хотелось бы знать, а как идут дела с рекламными плакатами Голоса под выборы? Ролики кто-нибудь снимал?

– Никто, – удивился близлежащий ангел. – А зачем? Все используется с прошлого раза, для экономии. «Коней на переправе не меняют», «Настройся на лучшее», «Сделай правильный выбор». Нет никакого смысла. И без того праведники за Голос проголосуют, поэтому слоганы, развешанные на растяжках по Небесной Канцелярии, используются до тех пор, пока не обветшают. Потом гастарбайтеры по заказу делают новые.

– Я эти слоганы слыхал, еще когда в школе учился, – поморщился Варфоломей. – Ну да ладно, пускай остаются. И как рейтинг Голоса?

Все замолчали. Было слышно, как кто-то судорожно сглотнул.

– Неудовлетворительно, – закашлялся все тот же сидящий вблизи ангел.

– Неужели снизился? – разволновался Варфоломей. – Да, это некстати. Может, продемонстрируем праведникам нашу заботу о них? Финиковые и банановые пальмы на пляжах вроде есть, срывай не хочу… Вероятно, следует посадить еще и рамбутаны с мангостинами, чтобы предлагаемый выбор райских фруктов был лучше. Помните: если бы мы не улучшали это направление, праведники до сих пор питались бы одними яблоками.

– Да нет, к счастью, рейтинг не снизился, – успокоил его ангел. – Но ведь и не повысился же! Как ни бьемся, так и остается на уровне 100 процентов.

Варфоломей закатил глаза к потолку.

– Ты что, идиот? – ласково поинтересовался он.

– Да, – немедленно ответил ангел, не находя в себе душевных сил противоречить новому и неизвестному, а потому опасному начальству.

– Оно и видно, – витийствовал Варфоломей. – Да как же физически можно повысить рейтинг со СТА ПРОЦЕНТОВ? Хоть ты тресни, но он не в состоянии вырасти даже на одну сотую! Вы здесь в своем уме, ребята?

– Но мы же стараемся, – побледнел ангел. – Главное – стремиться к лучшему, верно? Креатив и офисная солидарность помогают добиться невозможного. Мы последние тысячу лет всегда берем на себя повышенные обязательства – довести рейтинг Голоса до ста двух процентов. Даже премии получали.

– За результат? – удивился Варфоломей.

– За старания, – поправил ангел. – На следующей неделе у нас семинар «А что ты сделал для повышения рейтинга Голоса?» Соберутся председатели со всех райских островов. Потом состоится аналитический симпозиум на тему прорывов в политических технологиях и изучения методов конкурентов. А после этого…

Варфоломей уже ничего не слышал. Закрыв глаза, он откинулся на спинку серебряного кресла. «Скорее бы Голос вернулся, что ли, – горестно подумал он. – Честное слово, я тут к обеду с ума сойду».

Ангел, не обращая внимания на состояние руководителя, продолжал бодро зачитывать с бумажки мудреные названия и масштабные цифры. Собравшиеся аплодировали. В их глазах светился небывалый энтузиазм.

На расстеленной прямо на вокзальном перроне, покрытой жирными пятнами газете «Мертвецкая правда» под наклоном стояла самая большая из трех малининских фляжек, любезно возвращенных райскими таможенниками на выезде из Небесной Канцелярии. Ее подпирали два изрядно помятых пластмассовых стаканчика, издававших неземной аромат. Рядом лежали останки копченого леща, удачно обменянного на испанский дублон у местных китайцев. Древние вокзальные трансляторы, предвещая прибытие городской электрички, хрипло транслировали песню Evil Eyes группы Savage Circus – из трясущихся динамиков летели пыль и паутина.

Малинин с выражением Цезаря, вступающего в Рим под визг поклонниц, залпом проглотил очередную порцию самогона. Его помятое от бессонницы, украшенное пожелтевшим синяком лицо светилось экзальтированной радостью – как у девочки на концерте «битлов». Калашников же просто застыл со своим стаканом, отрешенно глядя в пространство. Он не двигался уже десять минут, поэтому Малинин тронул его за плечо.

– А? – вздрогнул Калашников.

– Да вот, – конкретно на фляжку указал ему Малинин.

– А, ну да, – Алексей осушил стаканчик, и принял прежний вид.

Малинин снова наполнил стаканы и осторожно почесал за ухом. Некий вопрос мучил его уже несколько часов, но он никак не решался его задать.

– Вашбродь… не сочтите за дерзость… а сколько раз?

– Чего? – выпал из нирваны Калашников.

– Ну, вы ж давно не виделись, – со всей дипломатичностью, на которую был способен, произнес унтер-офицер. – Вот я и спрашиваю: сколько раз?

Вздохнув, Калашников, отвесил Малинину смачный подзатыльник: хоть без замаха, но вполне ощутимый – фуражка с казачьим околышем слетела на заплеванный асфальт перрона. Заключив из этого, что подробного рассказа о приключениях в бледно-голубой комнате ему не услышать, унтер-офицер подобрал головной убор и вернулся к истреблению копченого леща.

– Варфоломей говорит, что это чудо, – мечтательно сообщил Калашников и тоже как бы невзначай потянулся к аппетитной рыбьей спинке. – Он настолько удивился… объяснял, что до этого момента в Раю никогда такого не происходило. И у него даже мнение есть, почему все получилось.

– Ух ты, – осторожно прокомментировал Малинин. – И какое?

– К сожалению, он мне его не сказал.

– По мне, чудеса – это когда тебе бесплатно ящик водки подарят, – высказал Малинин свое видение ситуации. – А все остальное – лишь наши зыбкие иллюзии о мире, если исходить из философского самовосприятия личности.

Калашников чуть не подавился лещом.

– Серега, – тревожно сказал он Малинину. – Завязывай с самогоном.

Завязывать, впрочем, было не с чем – фляжка уже опустела. Малинин лениво ковырял в зубах хвостом от леща, динамики продолжали хрипеть. Народ на перроне тревожно перешептывался – электричка запаздывала, как ей и было положено, но новички, разумеется, таких тонкостей не знали.

– Я вам так скажу, вашбродь, – жестко заметил казак. – В следующий раз, когда будем убийство расследовать, я сразу выберу того, на кого меньше подозрений. Подойду сзади и дам со всей дури по кумполу. Сие значительно сократит все наши мучения, лазания в архивах и прочие лишние сложности.

– В твоих словах, братец, есть рациональное зерно, – согласился Калашников, вытирая салфеткой лоснящиеся от леща губы. – Но если мы так в дальнейшем начнем поступать, то обязательно встретим проблемы. Конечно, в стандартном детективе так все и обстоит – убийство совершает неприметный дворецкий или садовник. Или вот наша последняя фишка – главный злодей постоянно в центре внимания, посему на него никто и не думает. Однако если рассуждать классически, то убийцей вообще должен был оказаться Голос – уж он-то всегда вне подозрений.

– Блин, – прошиб пот Малинина. – А ведь точно. Голос бить по кумполу, конечно, чревато – от меня потом даже костей не найдут. Тогда нужно какую-то методику придумать, дабы маньяков вычислять. Хоть мое сердце и мертвое, вашбродь, но чувствует – на этом приключении все не закончится.

– Почему это? – насторожился Калашников.

– Да вы ж сами сказали мне в самом начале, – хлопнул глазами Малинин, – что таков закон детектива – если было первое преступление, будет и второе.

– А вот про третье я как раз ничего не говорил, – поспешно оборвал его речь Калашников. – И вообще, что за претензии? Я тебе любовную линию в прошлый раз обещал – на здоровье. Стрелять в тебя не стали – тоже порадуйся. В хлебало пару раз получил – так тебе не привыкать. К тому же по закону жанра в третьей части триллера всегда появляются полюбившиеся читателю персонажи из первой… А мне, знаешь ли, ни с Иудой Искариотом, ни с вампиром Гензелем, ни даже с Мэрилин Монро с ее нулевым бюстом снова встречаться совершенно не хочется.

Малинин начал сворачивать «Мертвецкую правду», где, кроме костей и пластмассовых стаканчиков, уже ничего не осталось. Вдали уже гудел прибывающий на платформу поезд, толпа пассажиров волновалась.

– А мне любовную линию? – обиженно сказал он.

– А ты, родной, обойдешься, – срезал его Калашников. – Если представить тебя в детективе, то ты бы являлся сугубо комическим персонажем. Можешь заняться сейчас тем, что опрокинуть на себя остатки леща или красочно поскользнуться на рыбьей голове, – уверяю тебя, народ порадуется.

– Да ну вас, – обиделся Малинин, выкидывая промасленный сверток.

– Шучу, – подвел черту Калашников. – Но ты знаешь, мне все эти расследования уже вот где, – он провел ладонью под горлом. – На этой неделе Алевтина за свое прегрешение наверняка будет депортирована из Небесной Канцелярии в Город. И уж поверь, у меня тогда другие дела найдутся, нежели бегать маньяков искать. Я, знаешь ли, не собираюсь уподобляться тем кретинам из детективных сериалов, которые к десятой части толком не знают, что расследовать, а зловещая мафия не в силах изобрести, как им отомстить, – в итоге убивает троюродную бабушку сыщика. Так что просто заруби себе на носу – третьей части не будет никогда.

Разрисованный граффити, замызганный до самой крыши поезд остановился на перроне, разводя пары – из динамиков ударил «Раммштайн», кондукторы из бывших эсэсовцев лужеными голосами орали «Шнеллер!» Первый ряд пассажиров сразу же попытался прорваться в вагон, но их смяли напиравшие сзади. Разразилась драка – народ брал дефицитные места с боем.

– Чего стоишь? – осведомился Калашников. – Давай подхватись, а то опять по головам будем прорываться. В Раю-то, небось, отвык от такого.

Не дожидаясь Малинина, он быстро зашагал к поезду. Малинин саркастически посмотрел ему вслед, изобразив улыбку Горгоны.

– Ну-ну, – тихо сказал он. – Не будет? Это мы еще посмотрим…

Рядом с ним остановились два человека, один из которых, небритый, одетый в измятый, но дорогой серый костюм, заметно беспокоился, не отрывая взгляда от бумажки с печатью, зажатой в левой руке. Второй, пожилой мужчина в военной форме с сорванными погонами, ободряюще потрепал коллегу по плечу и что-то сказал. Секунда – и человек в сером пиджаке устремился на штурм поезда, а его товарищ, печально помахав другу рукой, медленно двинулся обратно. Крякнув, Малинин заломил фуражку на затылок и, энергично работая локтями, буквально ввинтился в разгоряченную, ревущую толпу будущих граждан Города…