Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

Глава 20. Нивелия

– Утро наступило, – слышу хриплый голос Адариса у самого уха. – Просыпайся, Элария.

Открываю глаза, и первое, что вижу – его лицо. Он лежит рядом на боку, локоть опирается о подушку, волосы немного спутаны, в глазах еще не ушла ночная усталость, но уже проснулась решимость. Я не сразу вспоминаю, где мы, что это его комната, и что мы лежим в одной постели, а под тяжелым одеялом все еще держится остаточное тепло.

Адарис тянется ко мне ближе, убирая с моего лба прядь волос.

– Я хочу тебе кое-что показать, – он улыбается едва заметно, но в голосе уже звучит привычное упрямство.

Я моргаю, приподнимаясь на локте, одеяло сползает с плеч, и я тяну его выше, чувствуя, как любопытство пересиливает сонливость.

– Опять сюрпризы?

Он плавно встает с кровати, тянет меня за руку, заставляя подняться.

– Тебе понравится, обещаю, – говорит он, подходя к стулу, где лежит его плащ. – Там холодно, – объясняет он, накидывая тяжелую ткань на мои плечи. – Утро раннее, ветер с леса.

– Где там? Куда мы идем?

Адарис подходит к шторе, отодвигая ее одним движением, за ней открывается дверь с прозрачным стеклом. Он открывает ее и тут же холодный воздух врывается в комнату, треплет волосы, отчего я вздрагиваю, кутаясь в плащ.

– Сюда, – манит он, выходя первым и потянув меня за собой. – Посмотри. Это мой вид каждое утро.

Я выхожу на балкон, ветер хлещет в лицо с запахом леса, и замираю, глядя перед собой. Первым делом в глаза бросается кованое ограждение – черный металл закручивается в сложные узоры, по которым тянутся густые плети цветов. Они обвивают балкон со всех сторон, венчают перила белыми бутонами, похожими на лилии. Пальцы касаются одного из матовых лепестков – он прохладный и гладкий, кажется искусственным на ощупь. Я не могу оторвать взгляда, вдыхаю его запах, и только потом взгляд уходит за балкон. Сосновый лес раскинулся внизу, хвоя шуршит под порывами ветра, а дальше, за горизонтом, где небо светлеет от рассвета, вырисовываются горы, покрытые снегом.

– Горы… – выдыхаю я, подходя к перилам и впиваясь пальцами в холодный металл.

Адарис подходит сзади, обнимая меня за талию и прижимая к себе.

– Смотрю на них каждое утро. Напоминают, что наш мир гораздо больше этого замка. Когда-нибудь… покажу тебе их ближе.

Я прижимаюсь к его груди, его подбородок касается моей макушки, а взгляд уходит куда-то за горизонт, туда, где рассвет только начинает окрашивать снег на горных склонах. Мне хочется поверить, что он правда покажет мне эти горы, что мы уедем отсюда когда-нибудь, и все, что было здесь, останется лишь воспоминанием. Но внутри остается сомнение. Это возможно только если он помирится с Дарианом, только если перестанет смотреть на брата как на соперника, перестанет хотеть занять его место, перестанет мечтать о том, чтобы объявить о себе как о законном наследнике и повести за собой всех, кто устал от прежней власти.

Не знаю, готов ли он к этому. Не знаю, сможет ли он отпустить эти амбиции и позволить себе быть вторым. Я не уверена, что во мне хватит сил убедить его, что этого достаточно. Мне страшно, что однажды я увижу в нем не только того, кто стал мне близок, но и того, кто готов разрушить все, чтобы стать первым.

– Эзар рассказывал, что там, в горах, есть заброшенное поселение, – говорю я с ноткой ностальгии, не отрывая взгляда от линии хребта. – Он говорил, что первые эриды пришли именно оттуда. Что это якобы наше начало. Я тогда подумала, что это просто красивая история, чтобы мы не забывали, откуда мы.

– Да, оно там есть.

– Ты там был? Видел его сам?

– Один раз, – отвечает он с легким вздохом. – Мне с отрядом нужно было добраться до Элмора, но мы сбились с пути. Наткнулись случайно. Там красиво, но холодно так, что даже летом кости сводит.

Я пытаюсь представить это место. Низкие каменные дома, словно вырезанные прямо из скалы. Пустые проемы вместо окон, в которых свистит ветер, и снег в горах, который не тает даже летом.

Опираюсь рукой о перила, чтобы устоять на ветру, пальцы скользят по металлу, но вдруг что-то острое вонзается в кожу.

– Ай! – вскрикиваю я, отдергивая руку, и смотрю на палец, из которого торчит острый шип и кровь течет тонкой струйкой. – Этот цветок… он с шипами?

Адарис мгновенно хватает мою руку, подносит ближе к глазам, осторожно сжимая мой палец, чтобы рассмотреть.

– Держись. Я вытащу. Не дергайся, иначе глубже уйдет.

Я морщусь от внезапного укола в пальце, но тут же забываю о своей боли, когда Адарис шипит сквозь зубы, отдергивая руку.

– Проклятье, – ругается он, тряся рукой, так что кровь размазывается. – Этот шип… Неловко вышло.

– Оказывается, даже принц тьмы умеет быть неуклюжим, – улыбаюсь я игриво и сдерживая смешок.

Адарис достает из кармана платок, и быстро вытирает кровь сначала с моего пальца, потом с собственного.

В этот момент я вспоминаю, как Эзар вдыхал в меня имфирион, чтобы снять боль после раны. Внутри появляется странное желание проверить, получится ли у меня хоть что-то из того, что сделал мой брат.

– Хочу кое-что попробовать, – я бросаю взгляд на свой палец, потом на Адариса, немного смущаясь от своей затеи. – Только не смейся.

– Что ты хочешь сделать? – спрашивает он, с подозрением приподнимая бровь, ожидая, что я выкину что-нибудь несуразное.

Я ощущаю, как щеки вспыхивают, но решаюсь объяснить.

– Нужно, чтобы ты открыл рот и наклонился ближе. Ты же очень высокий, а мне неудобно тянуться. Только не смейся, ладно? Просто доверься мне.

Он смотрит на меня оценивающе, задаваясь вопросом не шучу ли я, но все же наклоняется ближе, так что я чувствую, как внутри все трепещет от волнения.

Аккуратно прикасаюсь ладонью к его щеке, провожу пальцами по губам. Делаю медленный вдох, собирая имфирион внутри себя, одновременно вспоминая, как это было с Эзаром.

– Просто дыши, – шепчу я, сама не веря, что делаю это.

Тянусь к нему ближе, губы едва касаются его, и выдыхаю, передавая поток. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, просто стараюсь направить свой имфирион прямо к нему. Но Адарис вдруг резко тянет меня ближе, его рука ложится мне на затылок, губы касаются моих, и он целует меня. Поцелуй получается неожиданно глубоким. Он впитывает выдох, пьет из меня этот поток, и внутри все наполняется дрожью.

Адарис первым отрывается от моих губ, дыхание у него становится тяжелым, когда его лоб касается моего. Он не спешит открывать глаза, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, задерживаясь на мгновение, в попытке унять собственное волнение. Несколько секунд мы просто стоим, прижимаясь лбами, дышим вместе в одном ритме.

– Это было… совсем не то, чего я ожидал, – говорит он хрипло. – Ты умеешь удивлять, хладница.

– Вообще-то целовать было не обязательно, – выдыхаю я, смотря на него исподлобья. – Я собиралась просто попробовать выдохнуть в тебя имфирион, а ты взял и поцеловал меня.

Я касаюсь его груди ладонью и тяну поток имфириона из него самого, направляя к ране на пальце. Энергия течет холодной волной, стягивая кожу, и я вижу, как порез покрывается тонкой корочкой инея, рана затягивается под ней, оставляя только легкий рубец.

Адарис подносит руку ближе к глазам, медленно проводит пальцем по ледяной корочке, не веря в то, что видит.

– Мне безумно понравилось, как ты это сделала, – выдыхает он наконец.

Адарис оглядывается на перила, где белые бутоны колышутся на ветру. Он тянется к одному из стеблей и аккуратно срывает цветок, чтобы не уколоться снова.

– Держи, – предлагает он, поднося цветок к моим волосам и вставляя его осторожно за ухо. – Это нивелия.

– Нивелия? – переспрашиваю я, прикасаясь к цветку кончиками пальцев. – Никогда не слышала. Они… красивые, но шипастые.

Адарис кивает, взгляд его скользит по лозе, обвивающей перила, перебирая пальцами один из шипов.

– По легенде, они когда-то были обычными лилиями.

– По легенде? Расскажешь?

Я ощущаю, как ветер тянет за пряди волос, цветок покачивается у моего уха. Вижу, что Адарис смотрит на меня долго, решая, рассказывать или нет. В его лице появляется что-то задумчивое, пока пальцы перебирают другой стебель.

– Давным-давно, – начинает он наконец, опуская взгляд на цветы, – в саду росла белая лилия, слабая и нежная, она легко рвалась от порывов ветра, дрожала от каждого дуновения, и казалось, вот-вот сломается. Рядом с ней цвела алая роза, которая видела ее страдания. Роза была сильной, но слишком далекой и не могла приблизиться, и только наблюдала, как лилия становится все тоньше и прозрачнее, словно исчезает от времени.

Он уводит взгляд вдаль, в сторону гор, где ветер гуляет по склонам.

– Каждый рассвет роза протягивала к ней свой стебель, пыталась дотянуться ближе, хотя знала, что между ними расстояние. И все равно каждый день росла навстречу, пока однажды не коснулась лепестков лилии своими листьями. Тогда она осторожно обняла лилию стеблем, закрыла своими шипами от ветра, от дождя и даже от солнца, чтобы ничто не могло навредить ей.

– А как тогда шипы оказались у лилии? – спрашиваю я заинтригованно. – Почему теперь у этих цветов они есть?

Он слегка улыбается, смотря на сплетенные стебли у перил, и касаясь пальцами белого бутона.

– Со временем лилия и роза слились в одно растение. Они так тесно переплелись, что уже никто не мог сказать, где заканчивается одна и начинается другая. Лепестки остались белыми, как у лилии, а шипы и стебель, как у розы. Нивелия цветет круглый год и не боится ни снега, ни зноя.

– Красиво звучит. А кто рассказал тебе про них? Не сам же ты придумал эту историю.

Адарис улыбается, рука его скользит по моей спине, прижимая ближе, и он отводит взгляд к горам, где солнце поднимается выше, окрашивая пики золотом.

– Хельма, – признает он, голос смягчается, пока его пальцы перебирают мои волосы у виска. – Та лекарь, которая приходила к тебе. Она растила меня первые годы. Каждую ночь рассказывала легенду о нивелиях – белых цветах, которые сажают у могил усопших, чтобы оберегать душу. Но если цветок расцветет черным, это знак, что мир нарушен, что кто-то остался здесь – не до конца живой, не до конца ушедший.

– Как это понимать?

– Это значит, что не все отпущено, – добавляет он уже тише. – Бывает, что человек умирает, но что-то его держит – страх, любовь или незаконченное дело. Тогда душа не может уйти дальше, остается здесь, как будто сама тянет себя обратно. Хельма говорила, что если у могилы расцвел черный цветок, значит, кто-то не закончил свой путь. Иногда такой цветок – предупреждение, что мертвый может вернуться. Или что кто-то из живых не отпустил его.

– Мертвый оживет? – спрашиваю я, не скрывая удивления, которое прорывается в голосе. – Но как? Тело же… оно разлагается, становится непригодным. Плоть гниет, запах стоит невыносимый. Душа не сможет вернуться в такую оболочку – это же не сосуд, который можно починить. Это… это звучит как сказка, чтобы пугать детей.

– Это ведь просто поверье, Элария, – произносит он успокаивающе. – Старая сказка, которую рассказывают, чтобы люди надеялись, что тот, кого потеряли, однажды вернется. Что если посадить у могилы такой цветок, он впитает тоску, и однажды душа найдет дорогу назад. Красиво звучит, правда? Почти утешительно.

Он делает паузу, проводя большим пальцем по лепестку, и смотрит на меня с тоскливой улыбкой.

– Ты ведь не поверила, что это возможно? – спрашивает он, наклоняя голову, и в голосе появляется что-то почти детское, как если бы он сам когда-то верил и теперь проверяет, поверит ли кто-то еще. – Что душа может вернуться в разлагающееся тело? Что плоть вдруг стянется, кости срастутся, кожа разгладится, а глаза снова откроются? Это же сказка. Люди придумывают такие истории, чтобы не сойти с ума от горя. Чтобы поверить, что смерть – не конец. А на самом деле… – он пожимает плечами, улыбка становится шире, но в ней нет радости, – на самом деле цветок просто чернеет от сырости и времени. И все.

Я стою, чувствуя, как ветер холодит щеки. Никогда так ни с кем не разговаривала, никто не делился со мной легендами, не рассказывал сказок, которые заставляют сердце замирать, как сейчас. С ним, слова льются как музыка, и я жадно ловлю каждое, потому что это делает меня не хладницей, а просто Эларией, обычной девушкой, которая слушает и верит. Любопытство горит внутри, хочется слушать его голос дальше, как он рассказывает, с этой хрипотцой, которая заставляет мурашки бежать по коже.

– Знаешь ли ты еще истории? – вырывается у меня с предвкушением.

– Конечно, – отвечает он, с предвкушением в глазах. – И одна из них моя самая любимая. Хочешь услышать? Только… это не для балкона. Здесь слишком ветрено. Пойдем внутрь, там тише, и я расскажу все, от начала до конца.

Я киваю, чувствуя, как сердце подпрыгивает от нетерпения, и позволяю ему провести меня обратно в комнату. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ветер и оставляя нас в тепле полумрака.

– Жил когда-то жестокий принц, который рос в своей собственной черноте, – начинает он, разворачивая меня к себе. Он расстегивает пряжку у меня на плаще, ткань плавно сползает с плеч и падает тяжелой волной у наших ног. – Принц думал, что тьма – это все, что у него есть, она защищала его. Он причинял боль другим, чтобы не чувствовать свою, и мир вокруг него становился таким же темным, как его душа.

Адарис мягко касается моих волос, пальцы медленно собирают прядь, заправляя за ухо, будто это часть самой истории. Я чувствую, как тепло его ладони скользит по моей скуле. Кожа горит под этим прикосновением, несмотря на то что еще минуту назад ветер пробирал до костей.

– И однажды… он увидел прекрасную девушку, – продолжает он, не отводя взгляда от моих глаз, его голос понижается до шепота, обволакивая меня, как теплый туман. – Она не побоялась подойти ближе, не отступая от шипов, которые он отрастил вокруг себя. Эти шипы были острыми, как кинжалы, рождены из боли и гнева, они ранили всех, кто пытался приблизиться, оставляя кровавые следы и шрамы. Но она… она не испугалась, не отступила, ее нежные пальцы коснулись их кончиков, и вместо боли шипы начали таять под ее прикосновением, становясь мягче, превращаясь в нечто, что могло защищать, а не только ранить.

Его руки медленно скользят по моим плечам, становясь частью этой сказки. Пальцы задерживаются на ключицах, проводят легкую линию вниз, вызывая дрожь, которая эхом отзывается в каждом слове.

– Ее свет проник в его черноту, как луч в пещеру, разгоняя тени по углам, – от хрипло выдыхает, наклоняясь к моей шее, оставляя легкий след поцелуев, в то время как его рука спускается ниже, прижимая меня к себе. – Этот свет разгорелся в его душе, сначала слабый, как искра в ночи, но с каждым взглядом на нее он вспыхивал сильнее, разгоняя черноту дальше и дальше, пока принц не понял, что без нее эта тьма вернется и поглотит его целиком. Он учился доверять, открывать сердце, которое давно запер на замок, и с ней рядом его шипы стали не оружием, а защитой для них обоих.

– И принц оказался первым, кто понял ее желание, – продолжаю я. Голос срывается на стон, когда его вторая рука скользит вниз, по бедру, задирая край сорочки. – Позволил ей оставаться самой собой в этом мире, который пытался ее подавить и сломать. Он единственный, кто видел ее настоящую – с вопросами, с упрямством, с искрой, которая жгла его тьму, и не гасил ее, а раздувал, делая сильнее.

Его губы впиваются в мои с жадным голодом, и весь мир сжимается до вкуса его поцелуя с ароматом утреннего ветра и хвои. Руки Адариса скользят по моей талии, крепко сжимая, и в этом прикосновении чувствуется желание, которое эхом отзывается во мне. Он легко приподнимает меня, сажая на край стола, и я ощущаю прохладную гладкость дерева под собой, контрастирующую с жаром его тела. Сорочка задирается выше, ткань шелестит, обнажая кожу, когда мои ноги инстинктивно обвивают его бедра, прижимая ближе.

– Эта девушка стала для него не просто огоньком, – выдыхает он, отрываясь от моих губ всего на миг, чтобы провести цепочкой жарких поцелуев по шее вниз, к ключице. Его дыхание обжигает кожу, заставляя меня выгнуться ему навстречу. – Она стала его жизнью, его искуплением, его последним шансом остаться человеком, а не монстром.

– А девушка поняла, что в этой тьме есть красота, – продолжаю я дрожащим голосом от его поцелуев, которые оставляют огненный след на коже, заставляя дыхание сбиваться, а тело таять под его прикосновениями. – Что принц не монстр, а тот, кто защищает ее от мира, который хотел сломать их обоих.

Его губы возвращаются к моим, но теперь поцелуй медленнее, но глубже. Его руки тянутся к шнуровке на моей груди, пальцы ловко развязывают узел, стягивают ткань вниз, обнажая кожу. Прохладный воздух комнаты касается разгоряченного тела, вызывая новую волну мурашек, смешанных с жаром его ладоней. В ответ мои пальцы тянутся к его рубашке, дрожащими руками расстегиваю пуговицы одну за другой, раскрывая ткань, обнажая твердую грудь, по которой скользят мои ладони, чувствуя биение сердца под кожей. Он стонет в мои губы, и этот звук вибрирует во мне, усиливая желание, и я прижимаюсь ближе, впитывая его тепло.

Адарис вдруг отрывается от поцелуя, легко подхватывая меня на руки. Я обвиваю руками его шею, чувствуя, как мир кружится, пока он несет меня к кровати. Он опускает меня на мягкие простыни, пальцы скользят по остаткам моей одежды, стягивая ее окончательно, оставляя меня полностью обнаженной под его взглядом. Его сильное и напряженное тело возвышается надо мной, как воплощение той тьмы, что манит и пугает одновременно.

Когда его рубашка и брюки оказываются на полу, Адарис ложится сверху, прижимая меня своим телом к постели. Жар разливается волной, а страх смешивается с желанием. И он это замечает.

– Помню, Элария, – выдыхает он хрипло. – Ты никогда… ни с кем. Я буду осторожен, обещаю.

Я молча киваю, доверяя ему всем телом, и губы мои прижимаются к его с новой жадностью. Стон вырывается из горла, когда он наконец заполняет меня, боль вспыхивает, пронзая на миг, но тут же тает, смешиваясь с нарастающим удовольствием.

– Продолжай историю, – хриплю я, дрожа от желания. – Что было дальше с принцем и девушкой? Тьма ушла навсегда?

– Они стали одним, – выдыхает он, сильнее вбиваясь в меня бедрами. – Как роза и лилия. Переплелись так тесно, что больше никто не смог сказать, где заканчивается он, а где начинается она. Огонь между ними разгорелся так ярко, что тьма отступила, оставив место свету, который они создали вместе. Принц почувствовал тепло, которого не знал, а девушка – силу, которую не имела раньше.

Он целует меня, я отвечаю, и уже не думаю о том, кто мы и что между нами допустимо. Я становлюсь частью этой истории, впускаю его так глубоко, как не впускала никого – ни в тело, ни в душу. Хочется навсегда остаться здесь, в этой постели, в этих руках, забыть про все пути и про выборы, которые еще ждут нас впереди.

– Пообещай, Адарис, – шепчу я, срывающимся на каждом слове голосом. – Пообещай, что все будет хорошо. Пообещай, что ты не исчезнешь, что не оставишь меня одну.

Он сжимает мое бедро крепче, скользя рукой к моему лицу, поднимает его, чтобы я смотрела только на него, и в этом взгляде такая сосредоточенность, словно он собирается произнести клятву.

– Обещаю, – выдыхает он. – Я не исчезну. Не оставлю. Даже если весь мир встанет против, даже если замок превратится в бойню – я вытащу нас обоих. Ты моя, Элария. Не хладница, не тень, а моя. И я буду рядом. Всегда.

Я вцепляюсь в его спину, позволяя себе наконец поверить ему полностью, даже если страх все еще дрожит где-то глубоко внутри. Мне хочется раствориться в этих словах, в его жаре, который пронизывает меня до самых кончиков пальцев. Прижимаюсь крепче, губы ищут его с отчаянной нежностью, дыхание сбивается в неровный ритм, слитый с его собственным. Я не знаю, что будет завтра – горы ли ждут нас, или новые тени, но сейчас мне ничего больше не нужно. Тьма и свет, боль и свобода – все смешалось в этом мгновении, и я хочу, чтобы оно никогда не заканчивалось.

Я ощущаю, как волна нарастает, как желание становится нестерпимым, захлестывая все существо, и как вся эта история, которая больше не сказка, а наша жизнь, расцветает здесь и сейчас, в кульминации, где шипы превращаются в лепестки, а тьма находит свой свет.

Глава 21. Ключ к трону

Я просыпаюсь от того, что в комнате непривычно тихо и пусто, и сначала кажется, что просто слишком рано – солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы, воздух прохладный и неподвижный. Рука скользит по кровати, находит смятую простыню, холодную подушку, и этого хватает, чтобы понять, что Адарис уже встал. Сегодня праздник. Наверное, он ушел раньше, чтобы все проверить.

Шумно выдыхаю в подушку, ловя себя на слабом, упрямом разочаровании от того, что он не разбудил меня и сразу приходит спокойное осознание, что за последнее время я слишком привыкла к его присутствию, к тому, что просыпаюсь не одна, и даже вчерашний разговор с королевой не меняет этого. Мне плевать на ее угрозы и предупреждения, потому что я уже сделала свой выбор и знаю, на чьей стороне стою. Моя сторона здесь, рядом с Адарисом, даже если впереди бал, наше слияние и все, что за этим последует.

В комнате настолько тихо, что отчетливо слышно, как в коридоре шумят шаги и приглушенные голоса. Наверное, все готовятся к празднику, бегают из зала в зал, носят ткани, подсвечники, подносы с угощениями, переговариваются на ходу, потому что вечером бал и во дворце началась суета. Я цепляюсь за это объяснение, но чем дольше прислушиваюсь, тем труднее в него поверить, потому что шаги в коридоре звучат резко, а голоса обрываются слишком быстро, словно люди говорят не о празднике, а о чем-то тревожном.

Резко подскакиваю с постели и вслепую надеваю хартан, торопливо застегивая крепления, пальцы путаются, и приходится начинать заново, потому что руки дрожат и не слушаются. Мысли скачут одна за другой. Где Адарис, почему он ушел, не разбудив меня, почему шум за дверью становится все громче? Я вылетаю в коридор и сразу понимаю, что не ошиблась.

Здесь нет праздничной суеты. Здесь тревога, почти паника.

Кто-то кричит вдалеке, где-то гремит металл, женские голоса смешиваются с мужскими в беспорядочный гул, от которого звенит в ушах. По коридору снуют служанки с подносами, одна едва не задевает меня плечом, стражник сбегает по лестнице, не оглядываясь, а откуда-то снизу доносится звон разбитого стекла. Лица у всех напряженные и бледные, никто не улыбается.

– Она мертва! – пронзительно кричит кто-то в толпе, и служанка прижимает ладони к груди, останавливаясь посреди коридора.

Эти слова ударяют, но смысл доходит не сразу, потому что разум отказывается их принимать. Кто она? Почему мертва?

– Мертва, я видела, – говорит другая женщина дрожащим голосом, пятясь назад и оглядываясь по сторонам.

– Убили? – вырывается у кого-то визгом.

Сердце начинает биться быстрее, и я иду на звук, потому что стоять на месте невозможно, потому что тело уже решило за меня. Сегодня праздник. Сегодня не умирают. Сегодня надевают маски, танцуют, улыбаются.

Шум нарастает, несколько слуг пробегают мимо меня, и я срываюсь следом, не раздумывая, ноги сами несут туда, где собирается толпа. Коридор сужается, на повороте уже тесно, люди жмутся друг к другу, стараясь заглянуть вперед, туда, где в конце коридора застыли несколько стражников в тяжелых синих плащах и перегородили проход.

Я проталкиваюсь ближе, вытягиваю шею, пытаюсь разглядеть, что там происходит, кто лежит или стоит за их спинами. Кто-то хватает меня за рукав и тянет назад, но я резко вырываюсь, вглядываюсь в лица вокруг, надеясь зацепиться взглядом хоть за что-то знакомое. Одна из хладниц закрывает рот ладонью, глаза у нее широко раскрыты и полны ужаса, кто-то рядом шепчет имя, но я не различаю, чье именно.

– Пропустите! – выкрикиваю я, делая шаг вперед, но голос растворяется в шуме.

В этот момент один из стражников поднимает руку, подавая знак остальным. Еще двое выходят вперед и становятся стеной перед толпой, полностью загораживая проход. Один резко отталкивает тех, кто подошел слишком близко, второй идет вдоль стены, оттесняя людей в стороны.

– Назад! Всем разойтись! Здесь нечего смотреть! Быстро!

Я цепляюсь за рукав проходящего мимо стражника, и он резко оборачивается, не ожидая, что кто-то осмелится его остановить.

– Кто умерла? – спрашиваю я настойчиво, не отпуская его. – Скажите, кто.

Он морщит лоб, взгляд скользит мимо меня, куда-то за плечо, будто он надеется, что его отвлекут, чтобы не отвечать мне.

– Эрида… – бросает он наконец, не глядя на меня. – Хладница. С лестницы свалилась. Упала. Мертва.

Я смотрю на него и слышу не столько слова, сколько то, что скрывается под ними. Он повторяет фразу, как выученный ответ, но внутри звучит неуверенность. Сразу понятно, что он сам не верит в сказанное и не знает, что произошло на самом деле.

В этот момент из глубины коридора раздается надломленный крик.

– Далия! Это же Далия! Хладница принца! Всевышний, она…

Слова обрываются, и вокруг замирает воздух. Кто-то резко втягивает его ртом, кто-то закрывает лицо руками, кто-то просто стоит, не двигаясь. Имя Далии тяжело повисает в пространстве, как клеймо.

Стражники снова начинают разгонять толпу, грубо толкая тех, кто медлит и не хочет отходить, заставляя всех отступить назад. Вокруг поднимается шум, крики, кто-то дрожит, кто-то пытается протиснуться ближе, несмотря на приказы.

Я вытягиваю шею, стараясь разглядеть хоть что-то сквозь плечи и спины, и в тот миг, когда люди на секунду расступаются, успеваю заметить силуэт на полу. Белый хартан, разметавшиеся по ступеням волосы и тонкую руку, вытянутую в сторону, словно она пыталась за что-то ухватиться в последний момент. Лица не видно, его закрывают волосы, но мне этого не нужно. Я знаю, что это Далия.

Ее уже нет.

Меня отталкивают и оттесняют в сторону, и я не сразу понимаю, как уже оказалась далеко от лестницы.

Далия умерла. Хладница, которая должна была сегодня пройти слияние с Дарианом. Та, чью руку должны были соединить с его ладонью, чтобы дать ему право на трон. Без нее обряда не будет. Без нее наследник не сможет стать королем. Кто решился на такое в день праздника, в самом сердце дворца? Кто убрал ее так открыто и так вовремя? Я вспоминаю слова Дояны, разговор с королевой, нападение на меня. Тот же ли это человек, что послал служанку с ножом, тот же, что убил Кору? Или теперь появился новый враг? Все смерти, как будто части одной цепи, в которой мы, хладницы, звенья, которые по очереди ломают.

И вдруг в голове появляется мысль, от которой становится еще хуже, потому что от нее невозможно отмахнуться. Может быть, это сделал Адарис? Может, он решил убрать ту единственную, кто давал брату преимущество, кто делал его наследником и открывал ему путь к трону. Я пытаюсь оттолкнуть эту догадку, но она не уходит, цепляется за все, что происходит вокруг, и складывается в одну точку, где уже не важно, как именно все было на самом деле. Сейчас важен только результат. Я осталась. Далия – нет. Мне не хочется верить в это, но слишком многое совпало.

Я иду по коридору быстрее, почти бегу, стараясь не слушать крики за спиной и не оборачиваться. За поворотом путь неожиданно обрывается, потому что прямо передо мной оказывается Адарис. Взгляд сразу падает на его руку, на запястье, стянутое грубым лоскутом ткани, и внутри мгновенно вспыхивает тревога.

Он не дает мне сказать ни слова, резко хватает за локоть и тянет в узкую нишу между каменными стенами, заслоняя проход своим телом.

– Что происходит? Ты… ты слышал, что случилось? – слова выходят сбивчиво, я смотрю на него снизу вверх и чувствую, как тревога все еще держит горло.

– Да, – отвечает он, быстро оглядываясь по сторонам, словно проверяет, не слушает ли кто-то еще. – Кто-то избавился от Далии. И, возможно, ты тоже в опасности, – он говорит это тихо, но твердо, и пальцы на моем локте сжимаются сильнее.

– Почему ты так решил?

– Потому что все слишком очевидно. Слишком много нападений за короткое время. Ты правда не видишь? Кого-то пугает, что братья Эрдан получат хладниц и смогут претендовать на трон по закону. Кто-то хочет не просто напугать, а сломать порядок.

Он замолкает, напрягаясь сильнее, ловя каждый звук в коридоре, а я тянусь к его руке.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на и алые пятна, проступившие сквозь ткань повязки.

– Был в парной, – отвечает он сразу и отводит взгляд в сторону. – Решил привести себя в порядок, хотел приготовить тебе сюрприз, – он делает короткую паузу. – Не думал, что все обернется так.

Я смотрю на его лицо и только сейчас замечаю, что щеки у него гладко выбриты, волосы аккуратно собраны в низкий хвост, и в этом виде нет той привычной небрежности, к которой я привыкла, он очевидно готовился к чему-то важному и совсем не ожидал, что утро начнется с крови и криков.

– Ты решил меня удивить тем, что помылся и побрился? – спрашиваю я, не скрывая удивления, и взгляд сам цепляется за его убранные пряди, за четкую линию скул, которая сейчас кажется резче и строже.

Адарис усмехается, и уголки его губ дергаются, на короткий миг выдавая в нем что-то мальчишеское.

– Нет, конечно, – он качает головой. – Сюрприз не в этом. Я просто хотел, чтобы сегодняшний день хоть немного отличался от всех остальных, чтобы он был не таким, как всегда, чтобы он был для тебя, – он делает паузу, и улыбка сходит с его лица. – Пойдем отсюда, Элария. Я не хочу, чтобы что-то случилось. Весь день ты будешь со мной. Я даже думать не хочу о том, что на месте Далии могла оказаться ты.

В его имфирионе нет ни лжи, ни скрытой настороженности, только прямое и тяжелое беспокойство, и этого оказывается достаточно. Я киваю, не задавая больше вопросов, и позволяю ему взять меня за руку, а сама стараюсь не думать о том, как быстро и необратимо все изменилось за одно утро, будто прежний порядок рассыпался и назад дороги уже нет.

***

Адарис заводит меня в маленькую комнату в конце коридора, быстро закрывает дверь и на секунду замирает, прислушиваясь, не идет ли кто следом. Только убедившись, что за стенами тихо, он поворачивается ко мне.

– Сними хартан, – просит он уверенно, кладя ладони мне на плечи и мягко разворачивая к столу. – И надень это, так будет проще.

Он кивает на одежду, аккуратно разложенную на столешнице, и делает шаг в сторону, освобождая мне место. Я смотрю на нее и не сразу понимаю, почему внутри возникает странное сопротивление. Вся одежда черная – простое платье, плащ с капюшоном и длинными рукавами. Без знаков, без серебра, без всего, что выдавало бы хладницу. Я никогда не носила ничего подобного. Даже в Ордонансе форма всегда была белой и одинаковой для всех, а здесь этот цвет кажется запрещенным.