Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

Глава 3

В Обители Луциора, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Здесь большой, круглый зал с высоким сводчатым потолком, его стены покрыты толстым ледяным слоем, будто зал дышит тем же воздухом, что и сердце каждого из нас. В центре стоит круглый стол из серого камня, тяжелый, отполированный до блеска.

Во главе стола возвышается Эзар Дарр. Верховный сидит, не опираясь на спинку трона. У него длинные, прямые волосы, они блестят и ровно ложатся на плечи. Лицо вытянутое, черты острые, губы плотно сжаты. На нем только белое: камзол без гербов, плащ без вышивки, ни одной цветной нити, никаких символов, кроме него самого. Его власть и есть его знак.

Советники сидят полукругом, облаченные в белоснежные мантии.

Среди них – Сейра. Лицо у нее спокойное, черты мягкие, взгляд цепкий. Объемная коса венчает голову, подчеркивая правильность ее движений. Она Хранительница имен, ведет Книгу Памяти, куда вписывают достойных павших, и записывает летопись рода. Перед ней всегда лежит большая книга, перо с острым срезом и чернильница.

Дальше по кругу – Халем с волнистыми волосами, обрамляющими мягкие черты лица. Он отвечает за разведку, следит, чтобы Луциор знал все о мире людей. У Халема есть свои наблюдатели среди эридов, они пробираются в человеческие города, собирают новости, изучают их быт, привычки, слабости. Все, что они находят, Халем приносит сюда, к этому столу.

Справа от трона сидит Реваль, командующий стражами Грани. Он крупнее большинства эридов, у него широкие плечи, резкие черты, угловатый подбородок. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Всю информацию из леса, что мы приносим, Орвин передает ему.

Я вхожу в зал одной из первых. Рядом проходит Орвин, его плечо едва касается моего, за ним идут остальные стражи Грани. Среди них и Ривен, его присутствие ощущаю еще до того, как он появляется, этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.

Когда все рассаживаются, Эзар Дарр выпрямляется, кладет ладони на колени.

– Сегодня Совет обсуждает новый порядок, – объявляет он, оглядывая зал так, оценивая каждого по отдельности. – С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий в Запредельный лес, отдает часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг – собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.

Я ловлю взгляды соседей. Ривен скалится, кто-то вздыхает, но никто не возражает вслух.

– Мое решение не обсуждается, – продолжает Верховный. – Нарушения будут караться. Все, что вы приносите с охоты, делится. Все, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе, или не выжить вовсе.

– Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей, – Халем наклоняется вперед, говоря спокойно. – Принес вот это. – Он достает из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно раскладывает его перед Верховным. На листе неясные линии, словно нарисованные наспех углем.

– Люди называют это кораблем, – поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. – Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придется стеречь берега.

В зале проходит сдержанный гул. Люди постоянно что-то придумывают, используют страх, чтобы строить дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносят нам только проблемы.

– Выходит, что все идет к тому, чего мы опасались, – Реваль подается вперед, опирается на стол обеими ладонями. – Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.

– Они не оставят Запредельный лес, – добавляет Сейра, не поднимая головы от Книги. Перо скребет по странице резче обычного. – Лес кормит их, дает древесину, ягоды, травы, дичь – все, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.

– Тем не менее, – Реваль переводит взгляд с нее на Халема, потом на Верховного, – это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи – больше голода.

Я слушаю и быстро прокручиваю все в голове. Если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека, тот выжил, кто нет, тот будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.

– Жечь их корабли, – Ривен откидывается на спинку скамьи, усмехается, белоснежные зубы резко выделяются в тени. – Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы все сожжем. Один раз сгорит – десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.

– Ты хочешь войны, – возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. – Поджог кораблей, это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.

– Они уже начали войну, – Ривен подается вперед, улыбка исчезает, в голосе становится больше тяжести. – Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами.

– Никто не тронет человеческие корабли, – пресекает Верховный, не повышая голос, но я чувствую в его тоне предупреждение. – Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжем их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается – сам ответит за последствия.

Он не смотрит на Ривена специально, просто переводит взгляд по залу, на каждого по очереди, медленно, давая всем понять, что все услышано. В зале становится совсем тихо. Слышу, как перо Сейры снова скребет по странице. Она записывает решение в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали. Кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернется без добычи. Голоса звучат мягко, обсуждение спокойное, но под этой поверхностью напряжение только нарастает.

– Селина, – вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, – расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Внутри мысленно цокаю языком. Вот и началось. Какой смысл превращать каждый выход в лес в публичный разбор? Может, еще и записи начнут вести, кто когда питался и сколько имфириона забрал с собой? Бросаю взгляд на Орвина. Лицо у него закрытое, но по тому, как он поджал губы и отвел взгляд, понимаю, что это он сообщил Совету, чтобы все знали, что его воины ничего не скрывают.

– Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, – спокойно рассказываю, не позволяя голосу дрогнуть. – Все шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Я делаю короткую паузу. Замечаю, что кто-то из молодых стражей наклоняется ближе. Наверняка сам еще не сталкивался с настоящей погоней.

– На нас вышли двое всадников из Веларрона, – продолжаю. – Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост. Меня задела стрела, но серьезных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я замолкаю, даю словам осесть. Сейра кивает и что-то записывает в свою Книгу, остальные советники перешептываются. Эзар Дарр откидывается на спинку, скрещивает руки, его взгляд задерживается на мне.

– Это меняет порядок охоты, – говорит он. – Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

– Может, сначала выясним, зачем они это делают? – предлагает Реваль. – Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он смотрит на Халема, явно ожидая ответ от того, кто лучше всех знает о людях.

– Им надоело, что мы нападаем и берем свое без спроса. Разве это не очевидно? – вставляет Орвин, делает паузу, собирает взгляды на себе. – Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

– Но мы ведь не осушаем их, – откликается один из стражей. – Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во время Аль-риен.

В зале кто-то негромко переговаривается. Всем ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах. Ксли забрать у жертвы все эмоции, не остановиться вовремя в момент Аль-риена, то человек станет безмолвной тенью, не способной не то чтобы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щелкает инстинкт – взять еще, дотянуться глубже, выкачать все до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идет из глаз и рта, а потом наступает смерть. Но есть и те, кто верит, что если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран, навык который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное. Власть усиливать чувства других, управлять эмоциями, иногда даже вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение – граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Совет не прощает такие ошибки и если кто-то нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро в назидание другим. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

– Запредельный лес всегда был общим, – бросает Реваль, расправляя плечи. – Четыре государства граничат с ним, каждый брал свое. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдет, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

– А если попробовать проникнуть в Веларрон? – предлагает Халем. – Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

– Селина Эйвен ясно сказала, – Реваль наклоняется вперед. – Всадники остановились за мостом, они не перешли на нашу территорию. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может проверка. Но если мы сами пересечем черту, тогда нарушителями станем уже мы.

– Я запретил посещать их государство, – твердо останавливает Эзар Дарр. – Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу можно. Переходить границу нельзя. Запомните это, прежде чем решите действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самый опытный, не мог пересечь ее незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутье на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось, как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

– Есть еще одна вещь… – произносит она осторожно. – Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на нее, кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

– Довольно. Мы не обсуждаем мифы, – отрезает Верховный. – Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения – узнаем, если хотят войны – мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь, как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

– Часть добытого имфириона собирается во фриалы, – подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. – Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

– Если кто-то не вернется с охоты, – негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, – его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.

– Совет окончен, – заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

– Селина. Останься, – голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет. Кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна, за которым видно ледяное озеро, скрытое между скалами.

– Знаешь, – произносит он, почти мягко, – я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.

– Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.

– Именно так я и сказал, – отвечает он. – И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство – слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено – подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.

Верховный плавно разворачивается от окна, и смотрит прямо на меня. Его взгляд становится тяжелым, будто он взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

– Быть Верховным, Селина, – продолжает он, – значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

– Во благо рода, – повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это – долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.

– Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждет ответа, не отводит взгляда.

– Я все поняла, – говорю тихо. – Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая решение.

– Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, сегодня у тебя есть еще одно дело.

Дело. Еще одно дело, как он это называет. Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я страж, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка – вот и весь его долг. Мой же – выйти на ледяной выступ, смотреть в затылок тому, кого уже никто не спасет, и сделать то, что не хочется помнить даже во сне. Вот мой долг.

Глава 4

Шаги Ривена слышны за спиной сильнее, чем запах мха и прелых еловых иголок. Он ломает ветки, будто специально оставляет следы. Был здесь, не скрывался, не боялся. Я иду впереди, немного в стороне от тропы, держась в гуще ветвей, но даже здесь его тяжелые шаги отдаются в земле. Птицы замирают на миг, потом снова перекликаются где-то наверху, а Ривен, кажется, только громче дышит, и мне кажется, что делает он то нарочно.

– Ты когда-нибудь пробовал идти тише? – бросаю через плечо. Руку держу на ремне, чтобы не поддаться привычке схватиться за нож. – У нас все-таки охота, а не сбор хвороста.

– Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?

Осматриваюсь по сторонам и мимолетно ловлю, как свет играет на его лице: взгляд хитрый, плечи расправлены шире обычного – ему явно важно, чтобы его заметили все.

– Ах, да, – добавляет он, сдерживая улыбку. – Я все время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.

Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки. Эйдан один из тех, кто бывает в человеческих городах чаще, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды, только глубокий капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит все.

Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принес схему умывальника с кранами, которые подают воду без ведра. Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь. Не о страхе, не о панике, не о ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанная нежность, когда старик протягивает руку ребенку. Тоска у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простая радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от меда пальцами.

– Смешно, Ривен. Если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой, только заранее предупреждай, когда начнешь, мне бы хотелось на это посмотреть.

– Ты бы посмотрела? – он замедляет шаг, всматриваясь в меня. – А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека все, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?

Останавливаюсь у массивного корня, оглядываюсь. Он стоит немного в стороне, держа руки в карманах, и смотря на меня упрямым взглядом.

– Если вытянешь все, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.

– Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама… хоть раз брала у человека больше, чем следовало?

В голове вспыхивает чужой взгляд. Помню тот вкус, слишком острый, и слишком сильный. Кровь вытекала из глаз, кожа леденела, в венах взрывался иней. Тогда казалось, что еще миг, и я напитаюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, жар в грудной клетке обратился в еще больший холод, и возникло сильное желание вырвать все это изнутри.

Моргаю.

– Нет, – отвечаю ровно. – Никогда.

Ускоряюсь, петляю между стволами, вглядываюсь в мох, стараясь ловить не только звук, но и остатки того, что здесь было. Эмоции, следы, примятый мох.

– Только не забывай, теперь нам надо не просто насытиться, – бросаю через плечо, – имфирион собирать во фриалы, иначе Орвин с нас шкуру снимет.

Ривен хмыкает, касаясь ладонью сумки на поясе в которой тихо звякает стекло.

Слышу впереди легкий хруст, мелькает тень между стволами. Улавливаю острый запах с примесью железа и костяники. Выглядываю из-за дерева и вижу двоих охотников в протертой одежде. Первый высокий, с напряженными плечами, его пальцы уже тянутся к луку на плече. Второй держится позади, настороженно оглядываясь, и сжимая в руке короткий топор.

– Тут тихо… – шепчет второй, поворачиваясь к спутнику. – Слишком тихо, Савел.

– Не трусь, просто идем, – бурчит первый. – До поляны недалеко.

Я делаю знак Ривену быть тише. Он сразу ловит ритм и становится осторожнее. Жду, когда люди подойдут ближе и резко выхожу из тени. Первый сразу выхватывает нож, пытается ткнуть мне в горло. Я перехватываю его руку, выкручиваю запястье, так что он вскрикивает.

– Пусти! Кто ты вообще?!

Нож выскальзывает из его ладони и падает в траву. Второй парень делает шаг, замахиваясь топором, но Ривен сбивает его с ног, и прижимает коленом грудную клетку.

– Эй! Отвали, чудовище! – вырывается у парня, он хрипит, когда Ривен хватает его за шею. – Не убивайте… прошу!

Первый бросается на меня, замахивается кулаком, но я отталкиваю его ногой в ствол ели. Слышу хруст, когда воздух выбивается из его легких. Тут же оказываюсь рядом, хватаю одной рукой за ворот, второй сжимаю горло. Ловлю взгляд – он замирает, и уже больше не может сопротивляться.

На пару секунд мы застываем во времени. Мы оба держим своих людей, оба впитываем их чувства. Раздражение, панику, всплески боли, внутренний протест.

Человек после Аль-риена все равно способен бояться, просто страх становится слабее, притупляется на какое-то время. Обычно когда, все заканчивается, люди бросаются прочь, не оглядываясь, или стоят в оцепенении, не в состоянии сразу понять, что с ними произошло. Я уже много раз видела такие лица, поэтому не задумываюсь об этом сейчас, мне нужно только насытиться.

Отпускаю раньше, чем хочу. Глаза у первого мутнеют, он медленно оседает по стволу ели, скользя вниз в мох.

Бросаю взгляд на Ривена, его рука все еще давит на шею второго охотника.

– Не увлекайся, – холодно предупреждаю.

Он сжимает зубы и нехотя разжимает пальцы. Парень под ним резко глотает воздух, его грудная клетка вздымается рывками. Он не пытается встать, просто отползает на локтях, боясь снова оказаться под его рукой.

– Уходите, – коротко приказываю. – Живы остались, считайте повезло.

Они не ждут повторения. Один спотыкаясь бросается прочь с тропы, второй бредет за ним, не разбирая дороги. Лес быстро скрывает их силуэты, и шум в кустах затихает.

Достаю фриал из сумки. Колба холодная, прозрачное стекло переливается на свету. Подношу ее к губам, втягиваю воздух, собираю имфирион, потом выдыхаю его в длинное, узкое горлышко, и пузярек наполняется серебристым облаком. Холодный туман вливается внутрь, ползет по стенкам и оседает на дне.

Ривен наблюдает за мной, повторяя движение, крепче сжимая стекло в ладони. Смотрю, как внутри фриала колышется слабое свечение – уже не чистое чувство, а его отголосок, пригодный для хранения.

– А это даже интересно, знаешь. – Ривен смотрит на фриал, взвешивая его в ладони. – Не думал, что собирать имфирион вот так… может быть почти увлекательно.

Я убираю колбу обратно в сумку, скользя взглядом по лицу Ривена. Сейчас в его глазах не азарт, а обычная сосредоточенность, какая бывает у него только на тренировках. Обычно он упрямый, раздраженный, а сейчас внимательно оценивает каждое действие.

– Посмотрим, что ты скажешь после десятого фриала, – говорю, откидывая сумку за спину. – Веселых к этому моменту обычно мало остается.

Ривен усмехается, не сводя с меня взгляда.

– А знаешь, я тут подумал… Может, мы зря столько сил тратим на охоту. Имфирион можно усилить и без этого, есть же другой способ.

Он смотрит внимательно, слегка прищурившись, словно ждет, что я пойму намек. И я прекрасно понимаю к чему он клонит. О близости у нас почти не говорят, и это никогда не про чувства. Только, как способ пережить на время голод, когда охота становится опасной или временно невозможной. В этот момент имфирион вспыхивает мощнее. А после… после каждый уходит по своей тропе. Если конечно, случайно не появляется потомство. Только из-за этого наверное мы еще не вымерли.

Я слегка поднимаю бровь, показывая, что поняла к чему он клонит.

– Думаешь, стоит попробовать? Ты не первый, кто решил, что охоту можно заменить близостью.

– Почему бы и нет? – отвечает он равнодушно, как будто обсуждает обычную задачу. – После такого фриалы наполнятся быстрее, да и контроль держать проще.

Я делаю шаг и вдруг земля буквально уходит из-под ног. Петля захлестывает лодыжку, больно режет кожу, меня подкидывает вверх. Сумка с фриалами срывается, я пытаюсь поймать ее, но ремень скользит между пальцев. Она падает на землю, стекло внутри глухо звенит, и наполненный фриал выкатывается на мох. Все происходит слишком быстро, я только выдыхаю сквозь зубы ругательство и хватаюсь за нож на поясе.

– Вот только этого не хватало… – Ривен выдыхает коротко. – Теперь весь отряд узнает, кто у нас ловушки собирает, а кто в них сам лезет.

Висну вниз головой, иголки с веток сыплются мне в лицо. Злость поднимается почти сразу – отвлеклась, пропустила простую ловушку.

– Великолепно, – бурчу сквозь зубы, цепляясь пальцами за петлю. Веревка режет сильнее, вырваться сразу не удается.

Слышу, как где-то в чаще трещат ветки, за ними следуют быстрые шаги и несколько голосов. Между деревьями появляются люди, запах их волнения и азарта чувствуется даже отсюда. Впереди всех мчится массивный рыжий, у него широкие плечи, борода взлохмачена, двигается так, словно ему все нипочем. Сбоку мелькает мальчишка, тоже рыжий, движется он ловчее, сжимая в руках трубку. Замыкает тройку женщина в длинной юбке. Она не высокая и еле поспевает за ними. Ее темные волосы собраны в хвост, но пара прядей выбились и прилипли к влажному от бега лицу.

Мальчишка выскакивает сбоку, ловко подносит трубку к губам и резко выдыхает. Ривен только успевает повернуть голову, пытаясь понять, что происходит, как в следующую секунду меткий дротик вонзается ему в шею.

– Проклятие… – хрипит он, пытаясь сорвать дротик, но пальцы уже не слушаются. Он удерживается на ногах всего пару секунд, после чего оседает на колени и падает в мох.

Темноволосая подходит ко мне, в ее глазах вспыхивает хищный блеск интереса, и я понимаю, что моя беспомощность откровенно радует ее.

– Вот и поймали тебя, эрида, – произносит она с тихой усмешкой.

Я срываюсь, размахиваю ножом, но мужчина хватает меня за запястье, вырывая клинок из пальцев. Женщина сразу перехватывает меня за плечо, не давая вырваться.

– Успокойся.

– Лучше убейте меня, – бросаю ей прямо в лицо.

– Не спеши с такими просьбами. Ты нам живая нужнее.

Я не успеваю даже подумать, как острый укол пронзает шею. Все внутри тут же становится вялым, мысли растягиваются, тело не слушается. Пытаюсь ударить, но руки уже тяжелые, не поднимаются.

– Тише, тише, – слышу у уха, когда еще раз пытаюсь дернуться. – Не рыпайся. Теперь ты наша, эрида.

Меня сбрасывают на землю, чувствую влажную землю под лицом. Где-то рядом лежит Ривен, его лицо расплывается, зрение уходит, все вокруг теряет четкость. Пытаюсь напрячь мышцы, но тело подводит – яд расползается по венам.

Мимо глаз проносят чужой ботинок, кто-то подхватывает меня под грудь, следует резкий рывок и я оказываюсь перекинутой через плечо. Кость давит в живот, от резкого движения мир плывет, и я уже почти не различаю лиц вокруг.

Последнее, что успеваю уловить – смешок женщины у самого уха:

– Сладких снов, чудовище.