Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

– А как ты себе это представляешь? Я появляюсь на конклаве, сажусь рядом с тобой за стол, и все делают вид, что не видят эриду? Ты в самом деле думаешь, что остальные проглотят это? Мои глаза, это приговор для любой маскировки.

– Не все так сложно, Селина, – снова вмешивается Ривен, поддаваясь вперед. – У меня была в сумке одна штука…

Он бросает на меня взгляд, потом на Каина, прикидывает, стоит ли говорить дальше при нем. Молчит пару секунд, потом решается.

– В общем, Лаэр сделал для меня одну настойку. Ее используют наблюдатели, чтобы оставаться незамеченными в людских городах. Она меняет цвет глаз. Несколько капель и радужка становится темной, почти как у людей.

Я смотрю на него пристально – не ожидала, что он может пользоваться такими вещами. Внутри поднимается слабое удивление, которое быстро сменяется настороженностью.

– Зачем тебе менять цвет глаз, Ривен?

Он пожимает плечами, избегая смотреть на меня.

– Было пару раз. Эйдан брал меня с собой в Элмор. Без этого мы бы не прошли ни одну заставу, – он криво усмехается, вспоминая что-то свое. – В моей сумке есть этот отвар. Только она осталась в подвале у того вашего алхимика.

Я качаю головой, позволяя усмешке появиться на губах, не столько от иронии, сколько от привычки спорить даже там, где спор бесполезен.

– И все же, Каин, надеяться на снадобья эридского лекаря – последнее дело для принца.

Он не реагирует на укол, только коротко кивает.

– Я не ищу легких решений, эрида. Мне нужен результат. Если есть хоть малейший шанс, то я им воспользуюсь. Сумка в лаборатории алхимика, я достану ее.

На этом все. В комнате становится ощутимо теснее. Я медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, сжимаю пальцы так сильно, что кожа на костяшках белеет. Помогать тому, кто держал меня в цепях, кто отдавал меня в руки палачам и алхимику, кто требовал слезу… Нет, внутри не просыпается ни доверия, ни согласия. Все это игра, и у меня в ней только один выигрыш – свобода для Ривена.

– Жди, – добавляет Каин, скользя взглядом по мне, потом по Ривену. – Я приду позже. До тех пор сидите оба тихо. Никто больше сюда не войдет, никто вас не тронет и не будет пытать.

Он быстро осматривает комнату. Проходится взглядом по каждому углу, по замку на двери, по шкурам на стене. Кажется, он взвешивает, стоит ли что-то добавить, но только хмурит брови и выходит из дома, закрывая за собой дверь.

В комнате становится тихо.

– Ну что, Селина, – Ривен пытается устроиться поудобнее, морщась от боли. – Давай, рассказывай. Как так вышло, что тебя поймали охотники, а в итоге ты оказалась в этом кресле, да еще и у самого принца Веларрона?

Я смотрю на него, не спеша подбирать ответ. Он привычно улыбается сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, но во взгляде все та же дерзость, с которой он мог сорваться в бой или лезть на рожон ради азарта. Меня не удивляет его вопрос. Но отвечать не тороплюсь.

– Только после того, как ты скажешь, – спрашиваю, откидываясь на спинку кресла. – Ты ли поджег корабль принцессы?

Глава 18

– Понимаешь, что я не доверяю ни тебе, ни твоим условиям. Но если ты дашь слово, что не причинишь вреда Ривену, и позволишь ему вернуться в Луциор – я согласна.

– Я выполню свою часть сделки, – твердо отвечает Каин. – Но если ты хоть раз попытаешься сбежать, если попробуешь меня обмануть, то я не только запру тебя в цепях, эрида. Я выведу твоего друга во двор и прикажу повторить то, что ты уже видела. На этот раз – до конца.

Каин смотрит на меня еще пару секунд, проверяя, нет ли во мне скрытого вызова. Я киваю, чтобы не было ни намека на сомнение. Да, услышала, поняла, приняла.

Он подходит ближе, тянется к замку, стальные скобы щелкают, и холод постепенно уходит из запястий. Я разжимаю пальцы, двигаю плечами, сгибаю локти, чувствуя, как каждое движение отзывается ломотой, но с каждой новой волной имфирион бежит по венам все увереннее. Пространство, в котором я существовала столько дней, сжимается, но вместе с ним возвращается и сила. Я медленно встаю, ощущая, как тело восстанавливает забытую прямоту.

Делаю шаг к Ривену, но Каин резко перехватывает мое движение.

– Он останется здесь, – обрубает он, не повышая голоса. – Пока ты не выполнишь свое условие. Сначала – сделка. Потом свобода.

– Ты же понимаешь, что он ослаблен. Если с ним что-то случится до моего возвращения…

– За его состояние отвечаю я, эрида. Твой соплеменник получит все, что нужно для того, чтобы выжить. А ты идешь со мной.

Он снимает с себя плащ и протягивает мне.

– Надень. Спрячь лицо и волосы.

Я принимаю плащ из его рук, материал тяжелый, податливый и от него пахнет мятой и чем-то хвойным. Странно, раньше не замечала этих ароматов на нем.

Плащ тяжело ложится на плечи, капюшон падает почти до переносицы. Его тепло все еще держится на подкладке, и это сбивает с толку больше, чем хочется себе признать. Вот так, еще днем он держал меня в пыточном кресле, теперь накрывает плащом, метя меня своим выбором.

Я задерживаюсь у двери, позволяя себе коротко посмотреть на Ривена.

– Сиди тихо и не пытайся геройствовать. Я сделаю то, что нужно и вытащу тебя от сюда.

Ривен бросает на меня последний взгляд, его губы почти шевелятся, готовые сорваться на «проклятие, Селина, не надо, не иди за этим человеком, не доверяй, мы сами справимся, выберемся, придумаем что-нибудь». И одновременно понимание, что спорить со мной бесполезно, что если я уже решила, то переубедить невозможно. Да и смысл спорить, если появился реальный шанс выбраться из этого дома.

Разворачиваюсь к двери. На секунду ловлю взгляд Каина, его присутствие рядом отбрасывает тень, но тень, в которой не так холодно, как прежде.

На улице глубокая ночь, от земли тянет осенней сыростью. Месяц светит низко, только самый край двора залит тусклым серебром. Мы идем по двору почти бесшумно, стража занята своими постами, никто не смотрит в нашу сторону. Принц уводит меня к боковой стене замка, ведет через неприметную, низкую дверь, которая открывается тихим скрипом. Вот уж не подумала бы, что однажды окажусь внутри замка Эрданов. Никогда не мечтала об этих стенах, слишком много в них истории, слишком много следов власти и крови. Все, о чем знали мои сородичи, так это как обходить этот замок стороной. А я вот иду за спиной принца, не зная толком, кто я ему теперь. Все еще пленница или уже союзник? Внутри поднимается ощущение, что я иду по льду и в любой момент все может треснуть и провалиться. Быть в сердце вражеской крепости – не самый умный ход для эриды.

Поднимаемся по лестнице и через несколько поворотов мы оказываемся в крыле, которое сразу бросается в глаза своей заброшенностью. Стены в пыли, окна прикрыты, все пахнет застоявшимся воздухом. Ни одного звука, кроме наших шагов. Мы проходим мимо полураскрытой двери, заглядываю внутрь и взгляд цепляется за свет месяца, который ложится полосой на пыльную крышку черного рояля. Он стоит в центре комнаты, весь в слое пыли, клавиши прикрыты крышкой, но свет выхватывает контуры.

Я невольно замедляюсь, замирая у порога, не сразу осознаю, что задержалась. Каин останавливается и оборачивается через плечо.

– Не задерживайся. Идем.

Я делаю короткий вдох, заставляя себя отвести взгляд от рояля. Музыка в этом доме – последнее, что может быть сейчас важно, но почему-то именно эта деталь остается в памяти, как напоминание о чем-то недоступном.

Каин открывает соседнюю дверь и я готовлюсь к худшему, но внутри оказывается не камера и не ловушка, а вполне обустроенная спальня. Кровать с аккуратно натянутым зеленым покрывалом, напротив нее зеркало, стол у стены, а на нем – прозрачный графин и стакан. По полу тянется толстый ковер с выцветшим, но когда-то роскошным орнаментом. В углу стоит массивный шкаф с резными дверцами, слегка приоткрытый, внутри виднеются сложенные на полках простыни и платья. Пахнет свежим воздухом с цветочной примесью, сюда явно недавно заходили слуги, чтобы навести порядок, сделать все приемлемым.

Я не вхожу сразу, только замираю у порога, смотря на Каина. Он не спешит закрывать дверь, держит ее полуоткрытой, проверяя, не посмею ли я бросить вызов прямо на пороге.

– Ты собираешься меня здесь запереть?

– Здесь ты будешь ждать, пока не придет время отправиться на конклав. Пока ты спокойна и не дергаешься, тебе ничего не угрожает.

– Мог бы оставить меня в том кресле до самого конклава. Зачем решил сыграть в великодушие?

– Если бы я играл в великодушие, ты бы уже была за пределами Веларрона. В цепях ты бесполезна, а мне нужно, чтобы ты была в состоянии выполнять свою часть договора. Здесь ты не в плену, но и не на свободе. Это единственное, что я могу гарантировать. Все остальное зависит от тебя.

Он подходит к столу, наливает воду из графина в стакан, ставит его обратно на стол. Опять эта череда действий: вытащить из цепей, перевести в новую комнату, налить воды, показать, что все под контролем. Не забота, а дисциплина. Контроль над каждым шагом.

– Все, что тебе нужно, – здесь.

Он не смотрит на меня, скользя взглядом по комнате, отмечая каждый предмет и проверяя, нет ли чего-то лишнего.

– Выйти не получится. Замок тяжелый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать свое дело.

Я задерживаю взгляд на нем, скрещивяя руки на груди, каждое движение подчеркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.

– Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?

– Через две недели.

– Две недели? И все это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?

– Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, – говорит спокойно, будто это оправдание. – Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.

– А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать ее? Или все это только отсрочка до конклава?

– Нужна. Но сейчас важнее твоя способность.

Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все четко. Я помогаю – он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.

Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание – иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, его взгляд меняется, как если бы, что-то внутри него сдвинулось.

– Это… больно?

Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам – он сам поражен тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина – пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко: «Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.» Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки.

– Пока не больно, – произношу ровно. – Просто холодно.

– И ты всегда… чувствуешь это?

– Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, – я касаюсь груди сквозь ткань, – холод идет отсюда. У меня ведь тоже есть сердце, принц. Просто оно замерзшее, скованно льдом.

Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, приподнятой у груди, и мне кажется, что он пытается представить себе этот внутренний лед. И не знает, чему удивляться больше – тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.

– Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции – имфирион, – делаю акцент, чтобы он уловил разницу, – помогают не замерзнуть.

Каин сдвигает плечи, внутри у него явно нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится еще пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.

– Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше вас же и убивает.

– Ты говоришь так, – произношу, наклоняя голову, – словно тебе жаль меня?

Он напрягает подбородок, собираясь возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз и молчит.

– Так это называется у вас? – тихо уточняю, не убирая руки с груди. – Жалость? Или это просто удивление?

– Я не жалею тебя, эрида. Жалость – это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя ее нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.

Он говорит спокойно, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.

– Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.

Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему – держа на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывая через руку. Взглядом скользит по мне, смотрит еще мгновение, потом резко отступает, возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд его становится снова холодным.

– Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После – посмотрим.

Дверь за ним захлопывается, и в этой тишине остается что-то новое, как если бы между нами, помимо холода, появилась еще и простая, не названная вслух честность.

Глава 19

Каин

Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену. В груди тяжело, словно задел нечто, что не должен был трогать – сердце, которое не согревает, а убивает…

Стискиваю кулак, пытаясь стереть из памяти этот жест, как ее пальцы, холодно, почти равнодушно сжимали ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.

Любопытство?

Да, оно есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри нее, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение. Хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть. Зачем мне все это? Не должен ведь. Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но все это – ложь. Себе врать не выйдет. Она держит мое внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.

Отталкиваюсь от стены, заставляя себя шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям, где давно не жду ничего нового.

Поворот, коридор, лестница.

Я спускаюсь, не задерживаясь, внизу еще один коридор, длиннее и темнее. Прохожу его до конца, останавливаюсь, касаюсь ладонью потертой бронзовой ручки. Сколько раз зарекался сюда не заходить без необходимости, но каждый раз оказываюсь здесь, когда внутри что-то не укладывается.

Толкаю дверь плечом. Внутри полумрак, свечи не горят, только отблеск месяца ложится полосой на край кровати. В комнате пахнет лекарствами, которые месяцами приносят сюда по расписанию. Отец полулежит, опершись на изголовье кровати. Глаза открыты, взгляд упирается в стену напротив. Руки спокойно лежат поверх покрывала, будто и не болен вовсе, а просто задумался. Вот уже полгода он живет между жизнью и смертью. Иногда он встает, медленно проходит по комнате, смотрит в окно. Он ест, пьет, сам укладывается спать, но никого не узнает и не отвечает ни на один вопрос.

Стою несколько секунд, в груди все тяжелее. Подхожу ближе, опускаюсь на знакомый скрипящий стул у изножья. Прислушиваюсь к его дыханию, к редким движениям век. Вижу, как свет месяца ползет по его щеке, задевая уголок рта. Словно бы вот-вот дрогнут губы, но нет.

– Только ты знаешь, – выдыхаю почти шепотом, – только ты знаешь, что это был не я.

Отец не моргает, не двигает рукой, но мне кажется, что он слышит. Или я просто хочу в это верить.

– Все думают, что это я сделал ради трона. Валден, Лисария, они смотрят на меня так, словно ждут подтверждения. Они все уверены, что я – твой сын, покончил с тобой, чтобы получить корону. А ты знаешь, что это не так.

Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его суровый взгляд за столом.

– Мне не жалко потерять тебя, – выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. – Потому, что как отец ты ушел из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.

Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались ее головные боли, все в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил темные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал все, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в лесу. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах и неудачах. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с командирами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал все. Каждую отметку, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни – мать умерла. Отец, похоронив ее, с головой ушел в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня все еще избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня – не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с еще большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки. Где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

– Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя.

Замираю, прислушиваясь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

– Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя, а угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня как на того, кто однажды воткнет тебе в спину меч. Твои страхи тебя же и погубили, король, – тихо выдыхаю, наклоняясь ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. – Только ты ошибся в одном, не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был – я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля. Я все равно узнаю.

Сгибаю пальцы, так что ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

– Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил, что эриды способны исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое. Все решили, что династии Эрданов пришел конец. И вот, когда уже все готовились опустить тело в гробницу, появилась эрида, служившая при дворе хладницей и в ту ночь, когда смерть коснулась правителя, она заплакала, и слеза упала на его лоб. А утром король задышал и с того дня он уже не был прежним, но жил и его династия продолжилась.

– Если слеза эриды сумела воскресить мертвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю все, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, всматриваясь в его лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

– Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты еще что-то можешь – держись.

Стою так еще несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросая последний взгляд через плечо. Роден с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза его по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, явно желая что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только легкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Все, что мог сказать, уже сказано. Все, что важно было услышать – не прозвучало.