Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

Глава 17. Принц тьмы

Я просыпаюсь внезапно, будто кто-то дернул меня за плечо. Открываю глаза и первым делом вижу потолок – не мой. Медленно сажусь, чувствуя, как стягивает бок, и осматриваюсь. Здесь просторнее, чем в моей комнате, больше воздуха, тяжелые плотные графитовые портьеры, на столе у окна аккуратно сложены бумаги, перо в чернильнице, у противоположной стены стоит диван с бордовым покрывалом. Я узнаю это место – я в покоях Адариса. Сердце ухает в груди, тревога накатывает, как только я вспоминаю про арену, Лиру, стрелу в ее шее. Я едва не вскакиваю с постели – жива ли она? Что с ней сделали? Где я и почему меня не отправили к себе?

Дверь открывается с резким щелчком ключа. В комнату входит Киран,.

– Всевышний… – бормочет он хрипло, проводя ладонью по лицу. Его взгляд скользит по стене, по полу, только не на меня. – Ты… здесь? В постели Его Высочества? Я думал… ну, я пришел взять кое-что, не знал, что ты… тут.

– Лира… – выдыхаю я, не в силах сформулировать вопрос полностью. – С ней… что?

Капитан тяжело вздыхает, наконец встречаясь со мной взглядом. На его лице появляется мягкость, которой я не ожидала увидеть.

– Лошадь жива. Мы сделали все, что могли, и ей уже лучше. Правда. А вот ты… – он качает головой. – Ты напугала всех. Удар о землю был знатный.

– Спасибо, что сказал, – наконец выдыхаю я, чувствуя, как от напряжения болят плечи. – Если бы ты не рассказал, я бы, наверное, сбежала прямо сейчас искать ее сама.

Киран только хмыкает, проводя рукой по волосам.

– Вот уж не сомневаюсь. А теперь, может, скажешь… чего ты тут делаешь? Ты вообще помнишь, как сюда попала?

– А ты сам что тут делаешь? – спрашиваю уже куда более раздраженно, потому что только сейчас до меня доходит – Киран, капитан стражи, стоит в комнате принца, как у себя дома. – С каких это пор у тебя ключ от его покоев?

Киран фыркает, отводя взгляд, и подходит к полке у стены, и достает небольшую деревянную шкатулку с резьбой по краям.

– Я здесь по поручению, – бросает он, кривя губы, в его голосе появляется раздраженная нотка, как всегда, когда я его задеваю. – А ключ… ключ у меня давно. Принц доверяет мне такие вещи.

Он открывает шкатулку одним движением, заглядывает внутрь, хмурится, потом закрывает.

Я смотрю на него, ощущая, как чувство досады накатывает неожиданно остро. С одной стороны – он всегда так, чуть в стороне, чуть не свой, с другой – именно он охранял меня долгое время и не спал по ночам, а теперь стоит тут, как домоправитель.

– Что в шкатулке? – спрашиваю быстро, не в силах удержаться.

– Не твое дело, Дарр. Ты обещала не задавать вопросов, помнишь?

Я прикусываю язык. Обещала, да…

Киран смотрит на меня секунду, потом тихо шепчет что-то себе под нос, отводит взгляд к окну, где солнце уже клонится к закату, окрашивая комнату в теплые тона. Он проводит рукой по волосам, решая, стоит ли вообще продолжать разговор, и наконец тяжело вздыхает, опираясь плечом о стену.

– Ладно, – сдается он. – В этой шкатулке Адарис хранит то, что не хотел бы сейчас тебе показывать. Я сначала не понял, зачем он велел мне ее забрать, но теперь, когда увидел тебя тут, все стало ясно.

Я приподнимаюсь на локтях, не в силах сдержать волнение.

– И что там?

– Этого я тебе не скажу, хоть ты расспрашивай, хоть упрашивай.

Он прячет шкатулку под плащ, скользя взглядом по комнате, сверяя, ничего ли не забыл. Я ощущаю, как внутри растет острое, жгучее любопытство, перемешанное с тревогой. Что же он хранит там, чего я не должна знать? Что такого есть у Адариса, что он скрывает от меня?

Киран уходит, оставляя за собой ощущение недосказанности, и только щелчок замка возвращает меня к мысли, что теперь мне будет сложнее успокоиться. Потому что то, чего знать не положено, всегда манит сильнее, чем все остальное.

Остаток дня тянется медленно, но странно спокойно. После ухода Кирана я долго просто лежу, смотрю на потолок, пытаясь собрать мысли в единое целое. Дышать становится легче, когда знаю, что Лира жива, хоть и боль от того, что случилось, никуда не уходит. В какой-то момент появляется Мира, она заходит на цыпочках и тихо закрывает за собой дверь, словно боится потревожить воздух в чужих покоях.

– Капитан Киран велел мне быть здесь, – шепотом говорит она. – Я… я знаю, что случилось. Все в замке знают. Про Лиру. Про стрелу.

Мира собирает с кресла мой хартан, морщит нос, когда видит пятна крови и осторожно складывает его в холщовый мешок.

– А где принц Адарис? – спрашиваю я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто, как бы между делом.

– Весь замок уже на ушах. Принц ищет виновного. Стража обыскивает башни, допрашивают всех, кто был на службе. Говорят, Его Высочество очень зол.

Слова Миры застывают в воздухе и дальше все расплывается. Не понимаю, из-за удара ли так шумит в голове, то ли накатывает новое волнение, потому что я не представляю, что сделает Адарис с тем лучником, если его найдут. Мысли путаются, пространство вокруг теряет четкость, и только голос молодой служанки тянет меня обратно к реальности.

Она осторожно помогает мне встать с постели, словно я стеклянная. Я с трудом поднимаюсь, ноги подкашиваются, но Мира уже ведет меня через комнату, а потом по узкому коридору к ванной. Внутри жарко, печь топится, в ней пара ведер из которых медленно поднимается пар.

Мира быстро помогает снять сорочку, поддерживает за локоть, когда я залезаю в пустую ванную, после начинает поливать меня из ковшика, смешивая горячую воду с прохладной.

– До принца Дариана слухи тоже дошли… – шепчет она, переживая, что кто-то может услышать. – Он велел, чтобы я привела вас к нему… Но принц Адарис запретил.

Я закрываю глаза, не понимая, зачем Дариану нужно было видеть меня в таком состоянии. Неужели он тоже переживает? Эта мысль не находит во мне отклика, просто скользит по поверхности и уходит.

Когда я выхожу из ванной, Мира помогает вытереться и надевает на меня чистую сорочку, и я возвращаюсь в комнату, где уже ждет Хельма. Она смотрит на меня внимательно, явно видя больше, чем я показываю. Я только делаю шаг, как она уже качает головой.

– Ну вот, – произносит она, подходя ближе и жестом указывая мне сесть. – Походка плавает, взгляд уходит. Голову ты ушибла крепко, девочка.

Я послушно опускаюсь на край кровати, складывая руки на коленях. Мир вокруг слегка запаздывает за моими движениями.

Хельма проверяет ушибы, долго щупает ребра, говорит, что кости целы, только синяки. Я уже не слушаю ее, только вздрагиваю, когда она наносит на плечо мазь с огневицей. Закончив, лекарь последний раз проверяет пульс, трогает лоб, велит пару раз глубоко вдохнуть и, убедившись, что мне не нужна ее помощь прямо сейчас, кивает и уходит.

Мира остается стоять в углу, сложив руки, как маленький стражник. Я прислоняюсь к изголовью кровати, все внутри дрожит от воспоминаний.

Я жду Адариса. Все время прислушиваюсь к шагам за дверью, к любому звуку в коридоре. В голове роятся вопросы: разозлился ли он? Разочаруется ли во мне? Может ему надоело, что я все время попадаю в беду.

***

Я вздрагиваю от тихого скрипа двери. Комната утопает в темноте, только слабый лунный свет пробивается сквозь щели в шторах. Кажется, я проспала все на свете – голова тяжелая, тело ноет от ушибов. В воздухе висит горький запах мази с огневицей, смешанный с чем-то еще – кожей, металлом, им.

Это Адарис.

Я ощущаю его сразу, еще до того, как слышу шаги – его имфирион касается меня теплой волной. Но я не спешу открывать глаза, притворяюсь спящей, хотя сердце колотится так, что кажется, он услышит. Миры уже нет.

В тишине различаю, как принц снимает обувь, сапоги тихо касаются пола, потом следует шорох ткани, когда он стягивает камзол и вешает его на спинку стула. Его шаги легкие, почти неслышные, но для меня каждый из них отчетливый, и от этой близости внутри поднимается волнение. Он не подходит к постели – идет к дивану у дальней стены, я слышу скрип пружин, когда он садится, а потом комната снова погружается в тишину. Остается только его сбивчивое дыхание, и я прислушиваюсь к нему, словно к единственному звуку в этом ночном пространстве.

Впервые за всю жизнь я ощущаю, насколько неловким может быть само присутствие мужчины в одной комнате. Я нахожусь в его покоях, лежу на его постели, под его тяжелым одеялом, а он совсем рядом – настолько близко, что я различаю в тишине, как он тихо дышит и слушает меня в ответ.

Я просто продолжаю притворяться спящей, но мысли кружат: что он думает? Зол на меня за побег? Или за то, что я едва не умерла из-за своей глупости?

В какой-то момент тишина становится слишком плотной, и я слышу, как он тихо вздыхает.

– Знаю, что ты не спишь, Элария.

Я замираю, дыхание сбивается на миг, притворяюсь еще секунду, потом сдаюсь и поворачиваюсь в его сторону, приоткрывая веки. Вижу в темноте его силуэт, сидящий на диване – плечи широкие, ноги вытянуты, руки сложены за головой.

Не вижу его лица, но чувствую, как он улыбается.

– Как ты узнал?

– Ты слишком напряженная, когда пытаешься казаться спокойной, – отвечает он после короткой паузы. – Ты вся натянута, Элария, словно струна. Я чувствую это даже отсюда.

Я тихо фыркаю, сажусь в постели, подтягивая одеяло выше.

– Струна? Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, – говорит он, не меняя позы. – Ты всегда такая рядом со мной. Напряженная, будто в любой момент ждешь, что я попрошу тебя сделать невозможное или выкину что-то опасное. Даже сейчас.

Я молчу, чувствуя, как его слова бьют в цель. Да, напряжена, потому что он рядом, потому что мне неловко от того, что он здесь и слышит, как я дышу.

– Я должна уйти в свою комнату, – произношу наконец. – Чтобы ты мог нормально поспать. На кровати. На диване неудобно, ты выше меня, тебе там тесно.

Он молчит секунду, потом тихо смеется, и теплый звук его голоса разливается в темноте.

– Уйти? Нет, Элария. Ты остаешься здесь. Я настоял, чтобы ты была в моей комнате. Здесь безопаснее. А диван… диван мне привычен. Спал и на худшем.

Я качаю головой, хотя он вряд ли видит.

– Но это твоя кровать. Я не могу занимать ее. Это неправильно.

– Неправильно было бы оставить тебя одну после того, что случилось, – настойчиво отвечает он. – Ты думаешь, меня заботит кровать? Я вообще не сплю нормально уже много лет, так что сегодня мне без разницы. Главное – ты здесь, и я знаю, что с тобой все в порядке.

Вижу, как он проводит ладонью по волосам, задерживая дыхание.

– Или… Ты боишься. Думаешь, что я могу захотеть… воспользоваться тем, что ты здесь одна, в моей комнате?

– Не боюсь, – отвечаю слишком быстро. – Просто я не привыкла делить комнату… с мужчиной. У меня не было этого, чтобы ты знал. Никогда ни разу, ни в каком виде. Нам, хладницам, запрещено иметь связи. Мы должны быть только при своем господине, и даже тогда, только если это нужно ему.

Слова выходят тихо и стыдно.

– Никогда… – повторяет он с ноткой удивления и чего-то теплого, что заставляет мое сердце подпрыгнуть. – Ты хранила себя? Даже не зная, кто будет твоим господином?

– Да.

Слышу, как диван тихо скрипит, когда он наклоняется вперед, локтями упираясь в колени, и между нами словно становится меньше воздуха.

– А если бы тебе достался кто-то старый? Какой-нибудь лорд с седой бородой, с брюхом и руками, которые трясутся? Ты бы все равно хранила себя для него? Лежала бы под ним, думая о долге?

Я сжимаю пальцы на одеяле, не сразу находя ответ. Мысли путаются, потому что он произнес вслух то, чего я старалась не представлять. Голова начинает болеть от этих образов, но я знаю точно, что это было бы хуже любого наказания и любого отцовского ремня.

Адарис ощущает мое напряжение – я знаю это по тому, как диван снова скрипит, как шаги его тихо приближаются по ковру. Матрас прогибается, когда он садится на край кровати.

– Можно? – спрашивает он осторожно, словно и сам не знает, как к этому подступиться.

Я киваю в темноте, подвигаюсь в сторону, и он осторожно ложится рядом.

– Ты уже все обо мне знаешь, любопытная хладница, – продолжает он. – Мои тени, мою музыку, мою ярость… А я о тебе почти ничего. Кроме того, что у тебя есть друг, и что ты играла на виели – той, что спрятана где-то в казармах.

Я отвожу взгляд и сразу в голове возникают белые стены Ордонанса, ровные ряды кроватей, щелкающие каблуки наставниц, бесконечные голоса, требующие быть покорной. Я провела там большую часть своей жизни, но почему-то сейчас не хочется говорить о плохом. Вспоминаю то, что осталось в памяти как приятное. О тех редких минутах тишины после вечерней переклички, когда можно было спрятаться в уголке библиотеки. О длинных вечерах, когда мы с Виеной тайком читали хроники под покрывалом и шептались до рассвета, тихо смеясь, чтобы не услышали наставницы. Вспоминаю, как однажды на весеннем солнце мы с Сареном карабкались на крышу, чтобы посмотреть на город. Мы сидели там, пока нас не нашли, и придумывали, куда сбежим, если вдруг решимся.

– Ты прав, я любопытная, – говорю я наконец. – И если хочешь знать обо мне… то слушай. Жизнь в Ордонансе была… строгой. Отец отдал меня туда раньше всех – в девять лет. Сказал, что мой характер слишком упрямый, и нужно выжечь это пораньше, чтобы я стала идеальной. Другие эриды приходили в десять, а я уже стояла на гальке босиком, повторяла клятвы и училась гасить эмоции, которых у меня тогда было полно.

– Упрямая с девяти лет? Не удивлен.

Я улыбаюсь и продолжаю, чувствуя, как воспоминания теплеют внутри.

– Были забавные случаи… ну, или забавные теперь, когда вспоминаю. Мне было двенадцать, мы стояли в общем зале, ждали наставницу Рейлин, а я вдруг начала ее изображать. Встала перед всеми, скопировала ее походку, сложила руки за спиной, как она любит, и стала вести урок ее голосом. Я подумала, что у меня получилось даже лучше, чем у самой наставницы, и уже собиралась закончить, – я отвожу взгляд, не сдерживая улыбку. – Наставница все это время стояла за моей спиной. Она дослушала до конца, вывела меня в центр и всыпала десять ударов ремнем прямо при всех. А ночью она пришла ко мне, принесла банку с мазью и молча намазала спину, – я улыбаюсь, смотря в потолок.

Адарис усмехается, и я даже слышу в этом смехе удивление.

– Рейлин? Та, что железная? Не верится.

– Верится, – шепчу я, улыбаясь шире. – А с Мареком… он был человеком, которого отец дал мне для «практики» – учиться гасить эмоции пока в школу не приняли. Марек… он никогда не злился, даже когда я путала ноты или скрипела смычком. А однажды я пришла к нему, у меня все вываливалось из рук, – говорю я, вспоминая ту комнату с деревянным полом. – Я пыталась поставить виель на подставку, уронила смычок, задела локтем табурет, а потом села и зацепила виель ногой, она покатилась по полу и едва не врезалась в дверь. Я так испугалась, думала он разозлится…

Вижу в памяти, как Марек смотрит на меня с теплой, усталой улыбкой поверх очков.

– Он поднял виель, сел рядом и сказал: «Ты, Элария, как котенок с клубком – все путаешь, но мило».

Я опускаю голову, поправляяя складку на одеяле и тихо улыбаюсь.

Адарис молчит, но я чувствую, как его ладонь осторожно ложится поверх моей руки. Мне хочется инстинктивно отодвинуться, спрятать руку под одеяло, но я вдруг замираю и позволяю себе немного остаться в этом касании.

– А Сарен, он… близок для тебя? – спрашивает он уже тише, не отпуская моей руки. Его пальцы остаются на моей коже, и в этом прикосновении чувствуется, что он ждет ответа не только словами, но и тем, как я дышу, как замираю или напрягаюсь в эту секунду.

В груди становится тесно, потому что имя Сарена в этой комнате, в этой постели, рядом с Адарисом, звучит как предательство. Я смотрю на его руку, чувствую каждый его палец на своей коже, и не могу нормально вдохнуть. Сарен – это другая часть моей жизни, почти забытая, но когда Адарис спрашивает о нем, слова не складываются в привычную холодную фразу. Я вспоминаю, как Сарен вытягивал меня за рукав, когда я задерживалась в зале после уроков, как однажды закрыл за мной дверь, чтобы никто не заметил, что я осталась в библиотеке дольше положенного, как он улыбался даже в тот день, зная, что его отправляют в опасное место.

– Он был рядом, когда мне это было нужно, – говорю я после паузы. – Не было никого, кто знал бы меня лучше в тот момент. Мы… дружили. Тайком, конечно – хладницам нельзя быть близко с усмирителями, но он находил способы. Приносил мне цветы из сада, рассказывал о мире за стенами, о море, которое видел часто в разъездах. Обещал, что однажды покажет мне его. Он добрый.

Рука Адариса на моей ладони сжимается сильнее. Его имфирион вспыхивает ревностью.

– Добрый, – повторяет он с горькой усмешкой в голосе. – Обещал море. А я могу дать только опасности, тревоги, вечные стены, прислугу и стражу за дверями. Звучит заманчиво, да?

Я тихо хмыкаю, не могу удержаться – эта его ревность, скрытая под самоиронией, такая очевидная, что хочется поддеть.

– Ой, ну перестань ныть, принц Тьмы, – шепчу я, толкая его локтем в бок. – Тьма… ну, в темноте хотя бы не видно, сколько у меня синяков. А море – это, конечно, романтично, но там же волны, соль в глаза, и рыбой везде пахнет. Твои стены хотя бы предсказуемые – знаю, где дверь, где окно, и никто не укусит за ногу, как краб.

Адарис замирает на миг, потом его грудь вздымается от тихого смеха, который я чувствую ладонью на его руке.

– Краб укусит? – переспрашивает он с хрипотцой, полной усмешки. – Ты меня с крабом сравниваешь? Я думал, хуже – с медузой или акулой.

Я хмыкаю снова, прижимаясь ближе.

– Акула – это слишком лестно. Акулы хотя бы плавают свободно. А ты… ты как тот краб, который сидит в норе и щиплет всех, кто подойдет слишком близко.

– Щиплю? Только тех, кто заслуживает. А тебя… тебя я скорее держу, чтобы не уплыла к этим своим крабам и медузам.

Я улыбаюсь, чувствуя, как ревность его уходит, сменяясь этой теплой игрой.

– Держишь, чтобы не уплыла? Звучит мило, принц Тьмы. Но теперь моя очередь спрашивать. Расскажи о себе. О настоящем себе. Не о принце, не о тени. Все плохое и печальное я уже знаю о тебе – про отвержение, про отца, про то, как тебя сделали оружием. Но ведь было же тоже что-то смешное? Что-то, от чего ты сам смеялся до слез, как мальчишка?

– Смешное? Ты хочешь услышать, как второй принц Веларрона однажды утонул в пруду, пытаясь поймать золотую рыбку для матери, которая даже не посмотрела на подарок?

Я киваю, не сразу замечая, как уже кладу руку ему на грудь.

– Расскажи. Звучит забавно.

Он усмехается в темноте, но я чувствую, как под этой усмешкой прячется что-то другое. Матрас едва заметно прогибается, когда он поворачивается ко мне. Его грудь под моей ладонью поднимается медленнее, и я понимаю, что он решает, сколько готов мне открыть.

– Мне было десять, – начинает он, глядя куда-то в потолок. – Дариан уже учился этикету, а меня отец отправил тренироваться с Кираном фехтованием. Но я увидел в саду пруд с золотыми рыбками и подумал, что будет здорово, если я поймаю одну и подарю матери. Снял башмаки, полез в воду – пруд был мелкий, но илистый и скользкий. Я схватил рыбку руками, она выскользнула, я поскользнулся, упал лицом в ил, наглотался воды и начал тонуть в луже по колено. Киран вытащил меня за шиворот, как котенка, а я стоял весь в тине, с рыбкой в кулаке – она уже сдохла от моих «нежных» рук. Мать даже не вышла посмотреть. А Киран смеялся до слез и сказал: «Ваше Высочество, в следующий раз ловите рыбу сетью, а не лицом».

Я улыбаюсь, представляя маленького Адариса, перепачканного илом, с зажатой в руке мертвой рыбкой, и этот образ так не вяжется с принцем Тьмы, что внутри становится теплее.

– Бедная рыбка и бедный ты. Но Киран прав – лицо не лучший инструмент для рыбалки.

Чувствую, как его рука скользит по моей, рисуя пальцами круги на коже.

– А еще? – спрашиваю я, голос уже сонный, но любопытство не уходит. – Было же что-то еще смешное?

Он задумывается, перебирая в памяти что-то давно забытое.

– Однажды я украл у Дариана его любимого деревянного коня, которого отец подарил ему на день рождения. Спрятал в своей комнате, чтобы он поревел. Но забыл, где спрятал. Искал неделю, перевернул все вверх дном, а конь нашелся под кроватью у Кирана, хотя я был уверен, что спрятал его у себя в сундуке. Дариан каждый день устраивал допрос, ходил по всему крылу, спрашивал у слуг, злился на весь двор, а я только поддакивал и делал вид, что тоже ищу этого несчастного коня.

Его рука легко ложится мне на плечи, и тело само поддается, когда он тянет меня ближе.

– Ты был ужасным ребенком, – шепчу я, голос уже засыпает.

– Был, – соглашается он. – И остался. Но с тобой… с тобой я могу быть просто Адарисом.

Я молчу, чувствуя, как сон тянет меня вниз, но внутри все теплеет от его слов, от этой близости, которая неожиданно согревает. Мне казалось, что я не смогу быть с ним вот так, как с кем-то привычным и спокойным. Но сейчас я просто лежу, прижатая к нему, и его рука лежит на моих плечах, так естественно, что внутри постепенно стихает напряжение. Никто никогда не обнимал меня, и я ловлю себя на том, что не хочу отодвигаться, не хочу освобождаться, не хочу думать о том, что будет дальше.

Вдруг в голове всплывает деревянная шкатулка, которую Киран забрал с полки. В ней лежит то, что Адарис не хотел, чтобы я случайно увидела… Может, что-то из его прошлого? Так хочется спросить прямо сейчас, но я не решаюсь – боюсь, что вопрос разобьет эту хрупкую нежность, вернет его в броню, и он снова станет далеким и холодным принцем Тьмы.

Адарис подтягивает меня ближе, его рука обнимает крепче, тело прижимается ко мне, и я чувствую, как его губы мягко касаются моих волос.

– Спи, – шепчет он успокаивающе, его голос звучит как колыбельная, которую я никогда не слышала в детстве. – Спи, Элария. Я буду охранять твой сон.

Его слова обволакивают меня, как одеяло, и я позволяю себе утонуть в них, закрывая глаза, чувствуя биение его сердца под ладонью. Вина за Лиру все еще жжет где-то глубоко, вопросы о шкатулке, о Сарене, о заговоре кружат в голове, но его объятие гасит их, как хладница гасит ярость, и сон приходит неожиданно. Впервые в жизни я сплю без страха, без этой вечной настороженности, просто в тепле его рук, и мир за окном, полный теней и интриг, кажется почти нереальным.

Тени всегда темные, но в этой темноте есть он, и сейчас мне больше ничего не нужно.