Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

– Ты хладница, Элария. Твоя жизнь закончилась в тот момент, когда ты дала клятву. Если наставница не сумела вбить тебе это в голову, значит, это сделаю я.

Мир вокруг словно замирает. Я не дышу.

– Ты хочешь свободу? Я покажу тебе, что такое свобода для эриды.

Он перехватывает мою руку и тянет так резко, что я теряю равновесие.

– Стой… отец…

Он не слушает. Арвель тащит меня вдоль стены, в сторону неприметного узкого прохода, который я раньше не замечала, в темную арку, спрятанную между колоннами, будто часть самого камня. Внутри нее узкий коридор, камень сырой, свет факелов редкий и тусклый. Я спотыкаюсь, но его хватка только крепнет.

– Ты хотела уйти? – бросает он через плечо. – Прекрасно. Сейчас уйдешь туда, где тебя научат стоять на месте.

Мы сворачиваем еще раз, затем еще. Коридор приводит в небольшую камеру с высокими стенами и голым каменным полом. Только крохотное окошко над потолком дает блеклый луч света.

Отец впихивает меня внутрь так резко, что я падаю на колени.

– Встань, – приказывает он.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах.

Он подходит ближе, становится прямо передо мной.

– Видишь стены? Эта комната использовалась для эридов, которые забывали свой долг. Здесь учили тех, кто позволял эмоциям подчинять разум. Сейчас я тебя научу.

Отец делает шаг, и его ладонь ложится мне на плечо.

– Эмоции – твой враг, Элария. Ты должна их ломать, раньше, чем они сломают тебя.

Он тянется к стене, где висит кожаный ремень, как те, что использовали в Ордонансе для наказаний. Только этот шире и тяжелее.

Я чувствую, как внутри все холодеет.

– Отец… – шепчу я. – Пожалуйста…

Но он не слышит. Или не хочет.

– Встань у стены. Сейчас ты поймешь, что такое смирение.

Он толкает меня лицом к камню и я чувствую, как ладони сами упираются в холодную стену.

– В Ордонансе тебя жалели. – Он замахивается ремнем. – Здесь – нет.

Первый удар опускается на спину, и я едва удерживаюсь, чтобы не вскрикнуть.

– Помни, хладница не чувствует. Хладница не плачет. Хладница не бежит из замка.

Удар.

– Ты принадлежишь дому Эрданов.

Удар.

– Принадлежишь принцу.

Удар.

– Принадлежишь долгу.

Я стискиваю зубы, камень под ладонями царапает кожу. Грудь вздымается, дыхание сбивается, но я не позволяю себе издать ни звука. Даже когда на глаза наворачивается туман. Даже когда ноги хочется подогнуть.

Ремень опускается ниже. Удар ложится по ребрам, я втягиваю воздух, прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Наконец он останавливается. Ждет полсекунды. Слушает, дышу ли я, выдам ли себя хоть чем-то.

Я молчу.

– Вот так, – удовлетворенно произносит он. – Наконец-то слышу тишину.

Мне хочется просто сесть на пол, прижаться лбом к камню и не двигаться, но я стою, упираясь в стену, будто камень – единственная опора, которая у меня осталась. Медленно оборачиваюсь к нему Вижу, как отец смотрит на меня холодно, оценивая свою работу.

Пауза тянется.

– Ты думаешь, что твоя жизнь – твоя, – произносит он негромко. – Но с того дня, как ты надела хартан, ты – инструмент. И если инструмент ломается…

Я успеваю только выдохнуть, прежде чем его рука резко тянется к моим волосам. Пальцы грубо наматывают прядь на кулак.

– …его чинят, Элария. Чтобы служил дальше.

Он держит меня за волосы, тянет так, что боль отзывается в висках. Приходится смотреть ему глаза, в которых нет ни капли жалости.

– Запомни. Ты не просто хладница. С этого дня ты ни на шаг не отходишь от Адариса. Все, что покажется тебе странным – любой жест, слово, встреча, докладываешь мне.

У меня пересыхает во рту. Я стою, все еще чувствуя жжение на спине и ребрах, где ремень оставил следы, и смотрю на отца, пытаясь осмыслить его слова. Докладывать ему обо всем? Об Адарисе? Это же шпионаж внутри дворца.

– Это связано со смертью короля? С тем, что теперь кто-то должен занять трон?

Отец замирает, его пальцы в моих волосах на миг сжимаются сильнее. Лицо становится еще холоднее, если это возможно, но в глазах мелькает что-то похожее на осторожность.

– Смерть короля – трагедия для Веларрона, – Он резко отпускает меня, так что я с трудом не падаю. – А трон… трон займет тот, кто достоин. Дариан официальный наследник, но династия Эрданов всегда была сильна. Мы, Дарры, служим короне, и наша роль – обеспечить порядок. Ты будешь моими глазами и ушами у Адариса. Если он сделает шаг не в ту сторону… или если кто-то другой попытается использовать его… ты сообщишь. Это не предательство, Элария. Это долг.

Долг. Опять это слово. Но его слова подтверждают мои подозрения о том, что смерть короля открыла дверь для борьбы, и отец уже выбирает сторону. Или, может, играет на обе.

Я опускаю голову, притворяясь покорной, но мысли не утихают: если Адарис заявит права, отец поддержит его? Или предаст, чтобы остаться при Дариане?

В этот момент дверь камеры открывается, я поднимаю взгляд и вижу брата. Эзар выглядит как всегда: выбеленные, идеально гладкие волосы аккуратно уложены, осанка прямая, форма придворного помощника без единой складки.

Отец поворачивается к нему, все еще сжимая ремень в руке.

– Присмотри за ней, Эзар, – приказывает он. – Убедись, что урок усвоен, потом проводи в комнату. Она не должна показываться никому в таком виде.

Эзар коротко склоняет голову.

– Да, отец.

Арвель смотрит на меня еще секунду, потом разворачивается и выходит, дверь за ним закрывается с тяжелым стуком.

Эзар стоит в паре шагов, руки опущены. Лицо его бесстрастное, как у отца, но я вижу, как пальцы его слегка сжимаются.

– Ты… в порядке?

Я молча киваю, не доверяя голосу. Брат смотрит на меня еще секунду, потом подходит ближе и осторожно касается моей щеки, где след от пощечины все еще горит.

– Элария, – шепчет он тихо. – Что ты наделала? Отец… он в ярости. Но это для твоего же блага, ты слишком… живая для этого места. Слишком упрямая.

Я фыркаю тихо, несмотря на боль, злость резко вспыхивает.

– И ты туда же – верный пес его Величества. Всегда слушаешь, всегда выполняешь

– Я верен только себе, Элария, – произносит он спокойно, но в голосе сквозит сила, которая заставляет меня удивиться.

– Что? – шепчу я, не веря своим ушам. – Ты… верен себе? Но отец…

Он качает головой, его губы изгибаются в слабой, горькой улыбке.

– Иногда нужно подстраиваться под обстоятельства, чтобы эти обстоятельства не сломили тебя, – продолжает он, опуская голос, чтобы эхо не разнесло слова по подвалу. – Если поймешь это, сестра, тебе станет легче. Здесь, в этом замке, все носят маски. Но скоро все изменится.

– О чем ты говоришь? Что изменится?

Эзар оглядывается на дверь, убеждаясь, что мы одни, и наклоняется ближе.

– Ты сама понимаешь, о чем я. Король погиб не своей смертью, не по глупости. Кто-то отравил его намеренно. Кто-то хочет сместить действующую власть. И это только начало.

– Ты думаешь, это Адарис? Он… он убил отца?

– Нет, – отвечает он, качая головой, его взгляд становится серьезнее. – Я не думаю, что это Адарис. По крайней мере… не напрямую. Он слишком… открыто ненавидит. Если бы он хотел убить короля, сделал бы это так, чтобы все знали, что это его месть. А здесь все сделано тихо. Слишком тихо.

– Тогда кто? Кто-то из Совета? Советник? Или… Дариан?

Эзар замирает, словно я произнесла запретное имя.

– Я не знаю, Элария. Но я знаю, что кто-то очень хотел, чтобы Ровен умер именно сейчас. И именно так – не в постели от старости, не на поле боя, а за столом, на глазах у всей семьи. Кому-то нужно, чтобы династия пошатнулась. Поэтому будь осторожна, сестра. Если это Адарис, и если это будет доказано, то и тебе достанется. Ты уже стала его хладницей в момент покушения на короля. Если докажут, что Адарис решил узурпировать трон, то его хладницу обвинят в соучастии. Ты будешь первой, кого бросят в темницу. Тебя используют как доказательство его вины. «Она была рядом, она чувствовала его эмоции, она ничего не сделала». Так скажут. И никто не поверит, что ты не знала.

Я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть. Боль от ударов отца пульсирует, но эти слова бьют сильнее.

– Но… что мне делать? Если отец заставляет шпионить, а ты говоришь быть осторожной…

– Будь рядом с Адарисом, но не доверяй ему полностью. Слушай, наблюдай, но не вмешивайся. И если почувствуешь что-то… странное, если он заговорит о троне, о мести, о власти – приходи ко мне сразу. Я постараюсь тебя защитить. Но если ты останешься слепой… или слишком доверчивой… тебя сломают вместе с ним.

Эзар смотрит на меня еще секунду, затем он вздыхает тихо, отпускает меня и помогает отойти от стены.

– Нам пора идти, – добавляет он. – Урок усвоен, ты поняла, Элария? Подстраивайся под обстоятельства, как я тебе сказал, но помни – делай это только ради себя. Не для отца, не для принцев. Только чтобы выжить.

Я киваю Эзару, чувствуя, как слова застревают в горле. Мы выходим из подвала молча. Коридоры замка кажутся длиннее обычного. Пока мы идем к моей комнате, я думаю о том, что сказал брат. Подстраиваться под обстоятельства, чтобы выжить. Это звучит разумно, но внутри все болит от этой мысли. Я всегда боролась против правил, а теперь должна притворяться.

Но может, брат прав – нужно подстраиваться. Быть хитрой и изворотливой, погасить в себе этот открытый бунт, ради того, чтобы однажды сделать то, что я хочу. Сбежать, найти Сарена и отправиться с ним в Элмор. Не прогибаться, а делать только то, что нужно, чтобы выжить, накапливая силы для настоящего удара.

Эзар провожает меня до двери и останавливается, его рука на миг задерживается на моем плече.

– Отдыхай, Элария, – говорит он тихо. – И помни мои слова. Ты должна научиться играть по их правилам, но при этом ведя свою игру.

С этими словами он уходит, и я захожу в комнату одна. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Я сажусь на кровать, прижимая руку к щеке, где след от пощечины отца все еще жжет. Король мертв, и замок полон тайн. Если Эзар прав, то кто-то отравил его, и это только начало. Я не знаю, кому верить, но одно ясно: я должна быть осторожной. С Адарисом, с отцом, даже с Дарианом. Выжить здесь значит играть по их правилам, пока не найду способ изменить игру.

Глава 10. Добро и зло в одном

Я стою у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрю, как пальцы Адариса скользят по клавишам рояля. Комната полутемная, шторы задернуты, только узкий луч света падает на черный лак инструмента. Лицо принца кажется вырезанным из тени – резкие скулы, волосы, падающие на лоб, глаза полуприкрыты, будто он ушел куда-то далеко внутрь себя. Музыка заполняет все пространство, проникает в меня, и я не могу отвести взгляд, потому что в этих нотах слишком много боли, слишком много одиночества, которое я чувствовала в его имфирионе.

Три дня прошло с того жуткого вечера за ужином, когда король Ровен задохнулся на глазах у всех, и сегодня его тело предают земле. Прямо сейчас, в этот самый момент, где-то внизу, в королевском склепе, проходит церемония. Я слышу отдаленный, скорбный гул колоколов, который проникает даже сквозь толстые стены башни. Наверняка собралась толпа, рыдающая и шепчущая. Советники произносят речи, полные фальшивой скорби. Дариан стоит у гроба с каменным лицом и королева Лиора, наверное, с трудом держится на ногах. А я здесь. С ним. Запертая в этой комнате, потому что хладница не отходит от своего господина ни на шаг, и это ощущение ловушки душит меня, как невидимая удавка.

Мои мысли невольно возвращаются к разговору с Эзаром. Король погиб не своей смертью… кто-то отравил его намеренно. Кто-то хочет сместить власть. Я смотрю на Адариса, на его резкий профиль, на высокие скулы, холодный взгляд, полный теней, и спрашиваю себя: мог ли это быть он?

Музыка течет, и я не сразу замечаю, как она затихает. Последняя нота повисает в воздухе, и тишина становится оглушительной. Я моргаю, поднимаю взгляд – Адарис уже не играет, он повернулся на стуле и пристально смотрит на меня.

– Ты стоишь так, словно тебя наказали. – произносит он растягивая слова, как всегда, когда хочет меня задеть. – Словно ждешь, что я прикажу тебе подойти. Боишься?

– Я не боюсь, – отвечаю я, но голос слегка дрожит, выдавая меня. – Просто слушаю, как ты играешь. Это красиво.

– Красиво, – усмехается он. – Ты смотришь на меня, как на монстра, Элария. Не отрицай. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты думаешь, что я не замечаю. Ты стоишь у стены, боясь подойти ближе, будто мои эмоции снова сожгут тебя до крови, и в то же время слушаешь музыку, словно ищешь в ней что-то человеческое. Что ты там выискиваешь? Слабость, которую можно использовать, или просто оправдание для себя, чтобы не ненавидеть меня?

Внутри все содрогается от этой его способности читать меня, как открытую книгу, которую он перелистывает по настроению.

– Я не боюсь тебя. Просто не понимаю, как в одном человеке уживается такая печальная музыка и жестокость. И не могу не думать, что эта тоска в мелодии – маска для чего-то гораздо более темного.

Адарис смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом, словно пытается прочесть мысли за моим ответом. Его глаза слегка сужаются, и он плавно встает со стула, подходит ближе, останавливается в паре шагов, склоняя голову набок с хищной грацией.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Элария, – проговаривает он уверенно. – Ты смотришь на меня и видишь убийцу отца, думаешь, что это я отравил его за ужином.

– Нет, – отвечаю быстро, слишком быстро, и голос звучит неубедительно даже для меня самой. – Я не думаю так. Почему ты… почему ты решил, что я…

Адарис усмехается, его глаза сверкают в полумраке комнаты.

– Потому что ты смотришь на меня именно так. С подозрением. Со страхом. Ты думаешь, что я ненавидел отца, что жажду власти и мог это сделать. Разве не так? Ты уже обвинила меня в своих мыслях, а теперь цепляешься за мою музыку, за эту печаль в нотах, чтобы найти оправдание, но в итоге все равно решаешь, что это маска для монстра.

Я сглатываю ком в горле, стараясь собраться, но мысли путаются в вихре эмоций. Он прав – часть меня подозревает его. Но Эзар сказал, что Адарис слишком открыт в своей ненависти, чтобы прятаться за ядом. А если Эзар ошибается? Если это все часть плана Адариса – казаться очевидным, чтобы никто не поверил? Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочитать правду, но вижу только отражение своей собственной неуверенности.

– Знаешь, трудно не думать об этом, после того, как я видела тебя на рынке. Ты был жесток с тем мальчиком, держал нож у его горла, наслаждался его страхом и отчаянием. Ты мог убить ребенка одним движением, и в твоих эмоциях было это удовольствие от власти, от контроля над чужой жизнью. Как я могу не думать, что ты способен на большее? На убийство отца, на узурпацию трона, на все, что встанет на пути?

– Значит, все-таки ты уже обвинила меня в своих мыслях без доказательств, – произносит он, делая шаг ближе, так, что я ощущаю тепло его тела. – Ты видела меня на рынке один раз, почувствовала мою ярость, и решила, что этого достаточно, чтобы повесить на меня отцеубийство, чтобы видеть во мне монстра, готового на все ради трона. А что если я скажу, что это не я? Поверишь? Или твоя хладная интуиция уже все решила за тебя?

– Если не ты убил короля, – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, – то кто тогда? Несчастный случай, как говорит лекарь?

– Несчастный случай? – повторяет он с легкой усмешкой, но без веселья. – Лекарь говорит то, что велено говорить, Элария, чтобы не сеять панику, чтобы Совет мог держать все под контролем, пока не решит, кто сядет на трон. Но ты права – это не случайность. Кто-то хотел, чтобы это выглядело естественно, чтобы мы с Дарианом начали подозревать друг друга, чтобы семья раскололась изнутри, пока внешние силы подберут удобного короля – слабого, послушного, без этой нашей крови Эрданов. Не я, но кто-то близкий, кто сидел за столом, кто мог подсыпать в кубок или в тарелку, и теперь ждет, пока мы перегрызем глотки.

– И что будет дальше?

– Тебя это не должно волновать, – отрезает он. – Ты хладница, твоя роль – быть рядом со мной, а не копаться в королевских интригах.

Я чувствую, как внутри все закипает от его слов.

– Как не должно волновать? – спрашиваю я, повышая голос. – Если это ты сделал, Адарис, если ты отравил отца ради трона, то меня это волнует больше всего на свете. Потому что я связана с тобой, и если тебя обвинят, если Совет или твой брат докажут, что это твоя рука – я пойду под лезвие рядом с тобой, как соучастница, как та, кто гасила твою тьму и ничего не сказала. Меня казнят за то, что стояла рядом и чувствовала твою жажду власти, но не погасила ее.

Адарис молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с этим своим пронизывающим взглядом, в котором мелькает удивление, смешанное с интересом, как если бы мои слова задели в нем струну, которую он сам не ожидал. Он не усмехается, как обычно, а просто стоит, позволяя тишине растянуться, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет от этого молчания, от его близости, от того, как его имфирион вдруг тянется ко мне – не жаркий взрыв, а тихий, нежный шлейф, который касается меня, как пальцы по коже. Это ощущение неожиданно мягкое, и я невольно напрягаюсь сильнее, потому что не привыкла к этой тяге, которая не жжет, а манит, заставляя сердце биться чаще.

– Знаешь, Элария, – произносит он наконец, с долгой паузой. – Мне очень нравится, что ты смеешь говорить со мной так, с этим огнем в глазах, который ты прячешь под хладом. Это завораживает, потому что никто другой не осмеливается, все склоняют головы и молчат, а ты стоишь здесь, обвиняешь меня в отцеубийстве, защищаешь себя своими словами, и выглядишь при этом так красиво, будто готова драться до конца.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как тепло разливается по щекам, а его имфирион усиливается, обвивая меня невидимой нитью.

– Никому не позволю поднять лезвие на тебя, – продолжает он тверже, а глаза его уже заметно темнеют. – Если кто-то посмеет заподозрить меня и потянется к тебе, чтобы использовать как доказательство или наказать за мою вину – это лезвие упадет на него самого медленно и болезненно. Ты моя тень, моя хладница, и я не отдаю свое. Никто не тронет тебя, пока я жив, даже если весь замок повернется против нас.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг хватает меня за талию, и упирает спиной в рояль. Его тело вжимается в меня, бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую его желание, которое вспыхивает мгновенно. Его губы жадно впиваются в мои, словно он хочет выплеснуть в этот поцелуй весь свой накопленный жар, и забрать взамен мой хлад, высосать его до последней капли, чтобы наконец почувствовать облегчение.

Его поцелуй углубляется, требуя ответа, которого я не даю, одна рука сжимает мою талию так сильно, что пальцы впиваются в ткань хартана, почти до кожи, другая скользит вверх по спине, запутывается в волосах у затылка, тянет голову назад, чтобы шея обнажилась, и его губы перемещаются туда.

Я не хочу этого. Не хочу. Внутри все кричит: оттолкни его, вырвись, беги, ударь, закричи – что угодно, лишь бы не это. Это неправильно, это разрушает меня изнутри, слой за слоем снимает то, что осталось от меня самой, от моей воли, от моего тела, которое должно принадлежать только мне. Но я обязана. Я хладница. Мой долг – давать ему покой любой ценой, в любом виде, даже если его жар требует выхода через тело, через обладание, через то, чтобы я лежала под ним без сопротивления и гасила его огонь своей покорностью.

Адарис вдруг отрывается от моей шеи, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза так близко, что его сбившееся дыхание обжигает лицо. Его зрачки расширяются, в них эта тьма, смешанная с голодом. Он замирает, словно что-то в моем взгляде неожиданно ударяет его, и я вижу, как выражение его лица сменяется растерянностью.

– Проклятье, – зло шепчет он, резко отстраняясь, и отпуская меня так внезапно, что я едва удерживаюсь на ногах, упираясь ладонями в крышку рояля. – Я не должен был так делать, Элария, не должен был набрасываться на тебя, как зверь, заставлять терпеть это только потому что ты моя хладница и не можешь отказать.

Я смотрю как он тяжело дышит, нервно запуская пальцы в волосы.

– Прости меня, – добавляет он хрипло.

Я замираю, опираясь на рояль. Адарис извиняется? Адарис, холодный и жестокий – просит прощения? Пару раз моргаю, глядя на него, на его лицо, где теперь не жажда, а досада на себя, и не знаю, что сказать, потому что не ожидала от него такого.

– Это моя обязанность как хладницы. Приносить покой не только… не только через эмоции.

– Нет, – отрезает он. – Не так. Не из обязанности. Я не хочу, чтобы ты подчинялась так.

Адарис отступает еще на шаг, продолжая долго смотреть на меня потемневшим взглядом, взвешивая, что сказать дальше.

– Уходи, – произносит он наконец устало. – Иди, делай что хочешь – гуляй по коридорам, по саду, по башням, я предупредил стражу, чтобы тебя никто не трогал, никто не останавливал и не задавал вопросов. Иди куда захочешь, но в полдень ты должна явиться на дозорную башню.

Я удивляюсь его словам, чувствуя, как внутри все замирает от этой внезапной свободы. Личное время. Никто не потревожит. Иди куда захочешь. Это звучит как подарок, как глоток воздуха в затхлой комнате, но я знаю, что в этом замке «куда захочешь» – это все равно внутри стен. Высоких, толстых стен, которые не пропустят меня наружу.

– А если я захочу за ворота? Выйти в город. Просто пройтись.

– Тебе нельзя выходить за ворота, Элария. А если попытаешься выбраться получишь, стрелу в спину. Без предупреждения.

Его пальцы сжимаются, и я вижу, как напряжены его плечи, но уже не от гнева, а от чего-то другого. Сожаления? Или просто от того, что он сам в этой же клетке, только с видом получше?

Я молчу. Знаю, что это не его прихоть, но услышать это от него было необходимо.

– Поняла, – шепчу я наконец.

Адарис коротко кивает, и взгляд его на миг смягчается, но больше он не произносит ни слова, лишь отворачивается к роялю, садясь за него и кладя пальцы на клавиши так, что без всяких слов становится ясно – разговор окончен. Я делаю шаг назад, потом ещё один и, развернувшись к двери, наконец выхожу из комнаты.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, и я остаюсь в коридоре одна, с сердцем, которое бьется слишком громко в тишине замка. Губы все еще пульсируют от его поцелуя, кожа на талии и бедрах помнит давление его рук.

Адарис… он остановился. Извинился. Отпустил. Странный. Я не понимаю, что творится в душе этого человека, то он прижимает меня к роялю, то отстраняется, то дает свободу внутри стен. Его отношение сбивает с толку, потому что я не знаю, как относиться к нему теперь.

Личное время. Обычно для хладницы это строго один час в сутки, когда можно походить по замку или отсидеться в своей комнате. Я не знаю, куда хочу отправиться – в свою комнату, чтобы просто лечь и закрыть глаза, пытаясь забыть его губы на своей шее? Или в библиотеку, где пыльные тома и тишина заглушат мысли? Но ноги сами несут меня вниз по лестницам, через пустые коридоры, где стража смотрит на меня с любопытством, но не останавливает.

Мысли возвращаются к рассказам Миры. Она упоминала на днях о небольшом саде принца Дариана, который он высадил специально для своей прежней хладницы, Амелии. Говорила, что он сам сажал белые лилии и серебристые травы, чтобы она могла гулять там босиком. Я видела этот сад только из окна и теперь ноги несут меня туда.

Спускаюсь во внутренний двор, который сейчас пуст – траур по королю разогнал всех, даже слуг. Нахожу узкую кованую калитку с прутьями в виде переплетающихся ветвей, толкаю ее, и она открывается с тихим скрипом. Сад действительно крошечный, спрятанный от парадных аллей замка с их строгой симметрией и холодным камнем. Здесь все мягче и теплее. Узкие дорожки выложены белыми плитами, по бокам расположены клумбы с серебристыми травами и белыми лилиями, упрямо удерживающими последние раскрытые бутоны, не готовые признать осень. В центре расположен небольшой фонтанчик из мрамора – вода в нем тихо журчит, отражая серое небо над головой.

Делаю глубокий вдох, влажный запах травы и лилий немного кружит голову, и я сажусь на край фонтана, опуская пальцы в прохладную воду. Смотрю на тонкие белые лепестки и вдруг думаю, как же повезло той, для кого все это было создано – Амелии, которая могла гулять здесь босиком, чувствовать себя почти свободной под взглядом мягкого принца. Теперь ее место заняла Далия, и ей повезло не меньше. Дело даже не в статусе, не в том, что Дариан наследник и будущий король. Нет, дело в нем самом. Он другой. Мягкий, как этот сад, который он создал сам, сажал цветы, думал о ее покое, о ее чувствах. Он не проверяет на прочность, как Адарис.

Мои мысли прерывает шелест за кустом. Я замираю, прислушиваясь. Шелест повторяется, с легким хрустом веток и листьев. Соскакиваю с края фонтана и подхожу ближе, осторожно раздвигаю ветви и вижу девочку. Она хрупкая, как тростинка, в мятом сером платье, которое явно велико ей – рукава закатаны до локтей, подол волочится по земле. Лицо перепачкано землей, волосы спутанные, с прилипшими листьями и травинками. Она сидит на корточках и торопливо рвет цветы, так что лепестки сыплются на землю.

Я замираю, узнавая их сразу. Огневица. Те самые яркие, алые и оранжевые лепестки, что были в мешке у того мальчишки на рынке. Они с едким, горьким запахом, который теперь висит в воздухе и режет горло даже отсюда. Девочка жадно рвет их в клочья, лепестки летят во все стороны, и в ее движениях такая ярость, такое отчаяние, будто она хочет уничтожить их все до единого.

В этот момент со стороны калитки раздается громкий топот и резкий скрип. Дверца распахивается с силой, ударяясь о стену. В сад врывается мужчина – высокий, широкоплечий, в грубой рабочей одежде, с лопатой в руках. Лицо его краснеет от злости, глаза горят, а по вискам стекает пот.

– Ты! Жалкая дочь прислуги! – орет он грубым и полным ярости голосом. – Опять ты здесь! Рвешь то, что я выращивал месяцами! Эти цветы не для твоих грязных рук, вон отсюда, пока я тебя не выволок за ухо и не отдал надзирателю на порку!

Девочка замирает на месте, глаза расширяются от страха, она вся сжимается, пытаясь стать меньше. Мужчина подскакивает к ней в два шага, грубо хватает за руку и рывком тащит по земле. Девочка падает на бок, лепестки сыплются, но она не издает ни звука – только тихо всхлипывает воздухом, когда он волочит ее по дорожке, оставляя следы грязи и раздавленных цветов.

– Отпусти ее! – требую я, подходя ближе. – Немедленно!

Мужчина оборачивается, и замечая меня, на миг замирает. Он все еще держит девочку за руку, которая смотрит на меня большими глазами.

– Не лезьте не в свое дело, хладница! – рычит мужчина с тоном полным презрения. – Эта девчонка испортила все мои труды! Эта огневица для лекарей, а она рвет ее, как сорняк!

– Я сказала, отпусти, – повторяю я холодно. – Это сад принца Дариана. И если кто-то здесь решает наказания, то не ты, садовник. Отпусти девочку. Я сама с ней поговорю.

– А ты кто такая, чтобы мне указывать? – выплевывает он, но в голосе уже проступает неуверенность. – Думаешь, раз хладница, то хозяйка всему саду? Или за хладницу принца себя выдаешь? Тут свои порядки, и эта оборванка уже не первый раз сюда лезет!

– Отпусти девочку, – повторяю я в третий раз. – Или я позабочусь, чтобы принц Адарис узнал, как ты обращаешься с детьми в этом замке. И поверь, его наказание будет не плетью, а чем-то, от чего ты не оправишься.

Мужчина смотрит на меня еще секунду, и глаза его лихорадочно бегают, пока злость в них борется со страхом. Имя Адариса срабатывает лучше, чем имя Дариана, потому что в этом замке слишком хорошо знают, кто такой второй принц.

Наконец он фыркает, резко отпускает руку девочки и пятится к калитке.

– Все равно расскажу надзирателю, – бурчит он уже тише. – Пусть ее выпорют, как следует, а матери всыплют, чтобы понимала, как дочь воспитывать! Такие сорванцы только беды приносят.

Он наконец уходит, хлопнув калиткой так, что эхо отдается по саду и листья шелестят от удара.

Я опускаюсь на колени рядом с девочкой, осторожно касаюсь ее плеча – она вздрагивает от моего прикосновения.

– Ты в порядке? – спрашиваю я мягко, стараясь не звучать как взрослый, который сейчас начнет ругать. – Меня зовут Элария. Я не причиню тебе вреда. Расскажи, зачем ты рвала огневицу?

Она не отвечает. Только смотрит на меня большими глазами, с упрямо сжатыми губами, и вдруг поднимает палец к губам и качает головой. Жест понятный – она немая.

Я беру один из лепестков, упавших на землю, и протягиваю его ей.

– Огневица не простые цветы, – говорю тихо. – Я знаю, что ты рвала их не просто так.

Девочка смотрит на лепесток, потом на меня, и в ее глазах вспыхивает отчаяние. Она резко сжимает кулак, разжимает пальцы, тычет в лепесток, потом в себя, потом в сад вокруг. Делает это судорожно, повторяет снова и снова, качая головой. Показывает на небо, на землю, на все вокруг.

Смотрю на ее отчаянные жесты, и сначала не понимаю, но потом позволяю себе прислушаться к ее эмоциям, которые рвутся наружу неровными всплесками: тревога, спешка, отвращение, четкое и сильное, направленное на цветы.

– С ними что-то не так, – говорю я, чувствуя, как внутри поднимается неприятное ощущение. – Цветы приносят зло?

Девочка смотрит на меня широко раскрытыми глазами и кивает.

– Но это не плохие цветы, – осторожно объясняю, – они помогают людям, избавляют от боли. Иногда только огневица может унять страдания.

Девочка смотрит на меня внимательно, потом упрямо качает головой.

– Огневица принесла смерть ее брату – раздается за спиной знакомый голос.

Я резко оборачиваюсь, сердце подпрыгивает. На миг думаю, что это Адарис – силуэт высокий, волосы темные, но нет. Это Дариан. Принц стоит у калитки в простом траурном камзоле, и бледнмы лицом.

– Ее зовут Вивиан, – говорит он, глядя на ребенка. – Ее брат услышал о необычном свойстве огневицы и решил попробовать на себе.

– Необычном свойстве? – переспрашиваю я, хриплым от удивления голосом. – Каком?

Дариан переводит взгляд на меня, складывая руки за спиной.

– Если поджечь огневицу и вдохнуть дым, он затуманивает разум. Избавляет от боли, дает забвение от страданий. Для взрослых это облегчение. Но для детей он губителен. Ее брат вдохнул слишком много. Умер медленно, в бреду. Вивиан видела все и с тех пор она рвет огневицу везде, где видит. Думает, если уничтожит, то никто больше не пострадает.

Вивиан жмется к клумбе, тихо собирая остатки лепестков.

– Если огневица так опасна, – спрашиваю осторожно, – почему она растет в саду? Почему люди используют ее?

– Потому что иногда без нее не обойтись, Элария, – отвечает он голосом, полным усталости. – Сок огневицы лечит. Он снимает жар, облегчает боль, спасает от лихорадки, особенно детей и стариков. Лекари используют ее осторожно, в мазях и отварах. Она спасла сотни жизней в Веларроне.