Текст книги ""Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Корнеев

Глава 18. Из тепла до холода

Я медленно просыпаюсь, но не открываю глаза. Все тело тяжелое от крепкого сна, какого не было уже давно – может, никогда. В голове крутится сон: шутки в темноте, низкий, вибрирующий смех принца, его рука на моей руке. Это был сон – странный, и яркий, где Адарис не принц Тьмы, а просто мужчина, который держал меня, чтобы не уплыла.

Но что-то не так. Тело мое лежит не на своей узкой кровати в комнате хладницы, а на широкой и мягкой. Простыни шелковые, пахнут кожей, металлом и чем-то острым, как свежий ветер. И… кто-то обнимает меня сзади. Теплая рука лежит на моей талии, грудь касается спины, ровное дыхание щекочет шею. Сердце подпрыгивает, я замираю, не открывая глаз – это не сон. Это реальность. Адарис. Он здесь, в постели со мной, обнимает, как будто это естественно, как будто мы всегда так спали.

Вчера… все было правдой. Шутки, объятия, его «спи, я охраняю твой сон». Я уснула в его руках, и эта близость теперь обжигает кожу, заставляя дыхание сбиваться.

Но что теперь? Проснуться, открыть глаза, посмотреть на него и что сказать? «Доброе утро, принц Тьмы, удобно ли тебе обнимать свою хладницу?» Или притворяться дальше, подождать, пока он проснется первым?

Замечаю, как его дыхание меняется, становится глубже. Рука на моей талии сжимается сильнее, пальцы скользят выше, к ребрам, и в этот момент я понимаю, что он просыпается. Сердце резко подскакивает, я замираю еще сильнее, сдерживая дыхание, но это уже не имеет значения. Он уже знает – всегда знает.

– Доброе утро, Элария, – шепчет он хрипло. – Опять притворяешься?

Я наконец открываю глаза, поворачиваюсь к нему лицом, и вижу его – волосы растрепаны, глаза полуприкрыты.

– Не притворяюсь. Просто… не привыкла просыпаться… так.

Он усмехается, наклоняясь ближе, так, что его нос касается моего.

– Привыкнешь. Я не против повторять такое каждый день.

– Наглец, – я толкаю его в грудь ладонью, просто чтобы скрыть, как по телу пробегает волна жара от его слов. – А если я скажу, что ты храпел всю ночь?

– Врунья. Я не храплю. А ты… ты спала крепко. Как котенок. Даже не шевелилась.

– А ты… часто просыпался так? До меня?

Чувствую, как щеки наливаются теплом. Что я спросила? Это вырвалось само, из этой близости, из тепла его тела, из желания узнать, единственная ли я для него в этом моменте, или просто очередная в его постели.

– В объятиях женщины? – переспрашивает он.

– Я… не то имела в виду… просто… просыпался так… рядом с кем-то… ну, ты понял.

Он молчит секунду, потом тихо смеется, и его рука на моей спине прижимает меня обратно.

– Любопытная моя хладница. Я спал с другими женщинами, если ты об этом. Но никогда с ними не просыпался.

– Это как? – спрашиваю с удивлением, которое не могу скрыть. – Спал… но не просыпался рядом? Они уходили? Или ты… прогонял?

– Уходили. Или я уходил. Это было… просто. Тело, удовольствие. Ничего больше. Просыпаться рядом – это значит позволить кому-то увидеть тебя слабым и уставшим. Я не позволял. Никому.

– А со мной… позволишь?

– Уже позволил. Ты здесь. В моей постели. Просыпаешься в моих объятиях. И я не хочу, чтобы это кончалось.

Короткий стук в дверь разрывает тишину. Адарис мгновенно напрягается, как зверь, который услышал лишний звук.

– Это Киран, – выдыхает он, отпуская мою талию и одним плавным движением поднимается с кровати.

Я чувствую, как вместе с этим движением все утреннее тепло начинает медленно испаряться. Наблюдаю, как Адарис быстро умывается из чаши, что стоит в углу, потом застегивает рубашку, берет сюртук со спинки стула, приглаживает волосы, и всего за несколько секунд он выглядит так, будто и не ложился.

– Я скоро вернусь, – бросает он, направляясь к двери, открывает ее, но вдруг замирает прямо на пороге.

Я слышу из коридора тихий голос и несколько коротких фраз. Слов не разбираю, но по интонации понимаю, что это что-то важное. Адарис кивает, принимая сверток, благодарит и уже с порога оборачивается ко мне.

– Это не Киран. Мира приходила. Принесла это. – Адарис раскрывает сверток, внутри которого лежит аккуратно сложенный хартан. – Тебе нужно одеться, Арвель Дарр собирает всех хладниц в большом зале.

От его слов в груди перехватывает. Отец собирает всех хладниц. Зачем? Я цепляюсь за мысль, что это никак не связано с тем, что произошло на арене, но понимаю, что этот разговор, как бы я ни старалась его отсрочить, все равно ждет меня.

Я киваю, быстро сползая с кровати, подхожу к умывальнику, зачерпываю прохладную воду, которая смывает с лица остатки сна. Волосы приглаживаю пальцами, потом снимаю ночную рубашку. Адарис отворачивается, смотрит в окно, изучая утренний свет, а может, просто дает мне возможность переодеться спокойно. Я всегда воспринимала свою наготу как нечто обычное – тело есть тело. Но сейчас, стоя в тишине этой комнаты, ощущаю, как в животе появляется странное волнение, словно мне бы не хотелось, чтобы он сейчас обернулся.

Быстро надеть хартан не удается, так как тело все еще болит после падения. Когда тянусь к застежкам за спиной, плечо тут же отзывается болью, и я прикусываю губу, сдерживая стон, который все равно вырывается.

– Не выходит? – спрашивает Адарис, не оборачиваясь. – Помочь тебе застегнуть?

Я несколько секунд молчу, внутренне ругаясь на все – на боль, на этот дурацкий хартан, на себя, потому что не люблю просить помощи. Но понимаю, что по-другому не получится, особенно когда надо быстро идти в зал.

– Да… пожалуйста, – выдыхаю я, поворачиваясь к нему спиной и отводя волосы с шеи, чтобы ему было легче добраться до крючков.

Слышу, как он подходит ближе, как его пальцы осторожно находят первую застежку, и внутри от его присутствия рождается странное чувство. Легкое раздражение на собственную беспомощность переплетается с неожиданной благодарностью за то, что он рядом и делает это без слов.

Пальцы Адариса ловко застегивают крючки один за другим, не прикасаясь к коже, но все равно каждый его осторожный жест отзывается во мне – то ли от того, что болит плечо, то ли просто потому что он стоит так близко. Принц заканчивает с креплениями и аккуратно поправляет мои волосы, возвращая их за спину. Когда я оборачиваюсь, наши лица на секунду оказываются совсем рядом. В комнате становится тише, чем было до этого. Ловлю себя на том, что не двигаюсь, а просто стою, ощущая, как его рука неожиданно сжимается на моей. В этой паузе есть что-то странное. Мы оба забыли, что надо спешить, и я вдруг понимаю, что не хочу уходить и заканчивать это утро. Хочется сказать что-нибудь, попросить его не отпускать руку и позволить мне остаться еще на пару минут. Хочется вернуться в постель, не думать о зале и людях, забыть, что он принц, а я хладница. Но все равно мысленно считаю время – отец и так зол на меня, а если сейчас задержусь, это станет для него лишним поводом упрекнуть меня, и этот страх тихо подталкивает отпустить ладонь Адариса, и отступить на шаг.

– Спасибо, – говорю негромко, чтобы не выдать дрожь в голосе. – Мне пора.

Я быстро подхватываю плащ и выхожу из комнаты, стараясь идти ровно, пока за спиной закрывается дверь.

***

В зале жарко, солнце скользит по темным каменным стенам и оставляет блики на полу. Я стою напротив длинного стола, за которым портнихи перекладывают ткань и что-то быстро записывают на пергаменте. Рядом собрались плотные ряды хладниц, каждая держит в руках маску белой совы с мягкими белыми перьями и серебряным клювом, которые нам раздали сразу после построения.

Я слежу взглядом за Лиавель, которая ходит между рядами. Ее белые волосы строго собраны в хвост, а на висках нет ни одной выбившейся пряди. С тех пор как не стало короля Ровена, она стала главной среди всех хладниц во дворце. У нее больше нет господина, и никогда не будет, потому что когда эрида проходит слияние с человеком, ее уже нельзя прикрепить к другому, несмотря на то, что после гибели господина их связь обрывается. Обычно хладницы просто дают клятву служения человеку, и если он умирает или отказывается от нее, она может перейти к другому. Но после обряда слияния это невозможно, правила строго запрещают повторное служение. Теперь Лиавель принимает имфирион от своего слуги, это как если бы я питалась чувствами Миры, на случай отсутствия рядом Адариса.

Лиавель по очереди называет имена, хладницы одна за другой встают на помост, портнихи быстро обхватывают их лентами, отмечают линии плеч, талии и бедер. Всех служащих во дворце эрид собрали, чтобы взять мерки, потому что для нас будут шить платья из серебристой и белой ткани, ведь уже через две недели состоится праздник Серебряной тени.

В этот день дети выбегут на улицы в белых туниках, волосы будут посыпаны мукой и блестеть на солнце, будто каждая из них – маленькая эрида, и фиолетовые лепестки ирисов разлетятся по камням мостовой, оставляя за собой яркие следы. Люди будут радоваться, петь, поднимать за нас бокалы с Элморским вином и зажигать костры на площадях. А вечером во дворце начнется Великий бал, где эриды будут танцевать в масках белых сов, с перьями и серебряными клювами. Люди наденут золотые маски ястребов, чтобы показать уважение, но и разницу. Мы – совы ночи, мудрые и тихие, они – ястребы дня, сильные и яркие. Это день, когда мы равны, когда нас чествуют, поднимают кубки за наш хлад, за то, что мы гасим их ярость.

Но я этот день ожидаю с тревожным предчувствием, ведь в этот вечер мне предстоит пройти обряд слияния с Адарисом, он объявит о себе народу, а это значит, что начнется открытая борьба за трон. Совет и придворные уже не смогут делать вид, что он никто, а те, кто поддерживает Дариана, сразу начнут действовать против нас.

– Элария Дарр, – проносится голос Лиавель по всему залу.

Я делаю шаг, чувствуя, как взгляды всех, кто стоит в зале, сразу цепляются за меня. Выхожу на помост и пока портниха скользит лентой по моим плечам и талии, я стою неподвижно и смотрю поверх ее рук.

Девочки вокруг начинают перешептываться, вертя маски в руках и примеряя их к лицам. Я стою, сжимая свою в ладони и взгляд сам по себе уходит в сторону, туда, где стоит Далия. Она держится отдельно от остальных, маска в ее руках опущена, а пальцы сжимают ее слишком крепко. В ее позе нет обычной уверенности, плечи напряжены, взгляд направлен куда-то мимо зала, она здесь и одновременно не здесь. Я ловлю себя на мысли, что она просто волнуется перед обрядом слияния с Дарианом. Внутри меня тоже екает от этой мысли, потому что никто ни разу не говорил, как именно все будет происходить. Словно это какая-то опасная тайна, знание которой может навредить. Обряд существует, к нему ведут, но о нем молчат, и от этого внутри становится неспокойно.

Портниха отступает, отмечая мои замеры на листке, и я делаю вдох глубже, возвращаясь на свое место в строю.

– Смотрите на нее, – шепчет Арисса, наклоняясь ближе к другим хладницам, так что ее белоснежная коса скользит по плечу. Она указывает подбородком на Далию, и взгляд ее становится насмешливым. – Далия Расс, будущая хладница короля, а стоит, как провинившаяся. Наверное, уже представляет, как будет гасить королевские капризы, и боится, что не справится. Или просто зазналась так, что с нами, простыми, теперь не разговаривает.

– Точно, – подхватывает Мирель, поджимая тонкие губы. – С тех пор как ее выбрали, она нос задирает выше крыши. Думает, что теперь особенная, раз хладница наследника, который вот-вот станет королем. А мы так, для порядка. Интересно, как она будет выглядеть после слияния? Все такая же надменная или хоть раз потеряет это выражение, когда поймет, что чужие эмоции не так легко держать под контролем.

Арисса фыркает, кивая, а Виена, бледная и хрупкая, поправляет прядь волос, которая выбилась из короткого хвоста.

Все хладницы вокруг убеждены, что именно Дариан станет королем, слова Ариссы и Мирель только подтверждают это и никто не думает об Адарисе. Мне хочется вмешаться, сказать вслух, что он тоже принц и его право на трон ничем не меньше, чем у Дариана. Даже если король годами скрывал его, даже если придворные делали вид, что второго сына не существует, кровь у них одна.

В этот момент в зал вбегает Вивиан – ее маленькая фигурка мелькает между рядами, большие глаза настороженно оглядываются по сторонам, пока она стремится прямо к нам. Девочка подбегает к Лиавель и показывает содержимое своей сумки, потом жестами показывает сначала на нас, потом опять на Лиавель, энергично размахивая свободной рукой.

– Раздавай, – отвечает хладница, заглядывая в сумку. – Только по очереди, не создавай толкучку.

Вивиан тут же принимается раздавать из своей сумки маленькие стеклянные бутылочки. Она подходит к каждой эриде, протягивает с детской серьезностью, как если бы она выполняла важную миссию. Старшие девушки, давно служащие при дворе, берут их спокойно, без лишних вопросов. Младшие принимают с осторожностью, перешептываясь между собой.

Арисса настороженно смотрит на свой, прищурив глаза.

– Простите, а что это такое? – спрашивает она, поднимая флакон на уровень глаз и поворачивая его в пальцах, так и не решаясь сразу убрать в карман.

– Хладницам нельзя иметь детей от своих господинов, – объясняет Лиавель, переводя взгляд на Ариссу. – Это решит проблему. Раз в месяц будете получать такой отвар, пить надо в течение трех дней по одному глотку. Те, кто раньше не пил подобное, могут испытывать головокружение – это нормально. Привыкнете.

Сжимаю флакон в ладони, и внутри все замирает от мысли, что я еще ни разу не была с Адарисом настолько близко. Вижу, как девочки переглядываются. Виена одна из первых, кто решительно откупоривает крышку и делает глоток, не дожидаясь, когда останется наедине.

Последняя пара хладниц выходит на помост, мой взгляд невольно уходит в сторону и случайно встречается с Далией. На ее лице появляется что-то неуверенное, она явно хочет подойти, но не решается, только крепче сжимает свой флакон в ладони. И именно в этот миг тишину разрезает громкий стук трости о каменный пол. Арвель Дарр выходит в центр зала, заставляя всех замереть.

– На сегодня все закончено, – произносит он, оглядывая нас ледяным взглядом. – Мерки сняты, ткани выбраны, теперь каждая из вас возвращается к своему господину. Не задерживайтесь.

Волна движения проносится по залу, все хладницы одна за другой выходят из строя и направляются к выходу. Я тоже следую за ними, опуская бутылек в карман хартана, но неожиданно отец тростью перекрывает мне дорогу.

– Останься, Элария, – требует он коротко, не глядя на остальных, только на меня. – Следуй за мной.

Я застываю на месте, краем глаза наблюдая, как другие хладницы уже выходят из зала. Вижу, как Далия медлит в дверях, бросая тревожный взгляд в мою сторону, но быстро исчезает вместе с остальными. Мне тоже хочется уйти, исчезнуть с ними, раствориться в коридорах дворца и отложить этот момент хотя бы еще на немного. Но я только делаю вдох, заставляя себя повернуться к нему, принимая то, что этот разговор все равно бы настал, сколько бы я ни делала вид, что его можно избежать.

Отец не ждет, пока я что-то скажу, только жестом указывает идти за ним. Я послушно шагаю следом, слушая, как его трость глухо стучит по полу в такт шагам. Идти за ним не хочется до боли, потому что я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие разговоры. Ни один из них не приносил мне облегчения или ясности, каждый раз это был новый урок смирения, новый повод напомнить мне о долге и о том, где мое место.

Мы проходим мимо пустых ниш, мимо картин, которые я никогда не рассматривала. Отец идет быстро, не оглядываясь, а я стараюсь не отставать. У двери в его кабинет он останавливается на мгновение, открывает ее и ждет, пока я войду первой.

Переступая порог его кабинета, сразу ощущаю, что воздух внутри пахнет бумагой и старым деревом, здесь тише, чем в зале. Отец входит за мной и дверь за нами закрывается. В кабинете мало света, только на столе лежит раскрытая книга, рядом аккуратно сложены несколько писем. Я стою у двери, не двигаясь, жду, когда он заговорит.

– Ты выводишь меня из себя, Элария, – он смотрит на меня так, будто давно готовился к этому разговору и сейчас просто устал от ожидания. Его пальцы крепче сжимают трость, в глазах скользит усталость, смешанная с раздражением, и видно, как он старается сдержаться. – Я очень долго учился контролировать свои чувства, – он делает шаг ближе. – Мне пришлось потратить не один год, чтобы держать себя в руках и не позволять эмоциям брать верх. Только ты, Элария, – он останавливается, бросая на меня тяжелый взгляд, – только ты умеешь довести меня до такого состояния, когда вся эта сдержанность рушится за одно мгновение. Ты думала, что если переждешь ночь рядом с Адарисом, я забуду и не вернусь к этому разговору? Нет, Элария. Ты пыталась сбежать и своей выходкой подставила под удар не только себя. Ты поставила под сомнение мою репутацию, честь нашего рода и имя своего брата. Ты хоть представляешь, чтобы началось, если бы кто-то решил, что Дарры не умеют держать себя в узде? После такого случая нас бы выгнали из дворца.

Он отводит взгляд в сторону и я понимаю, что ничего в его отношении ко мне не меняется и никогда уже не изменится. Да, я и правда не думала о том, что делаю, и, может быть, мой поступок мог повлиять на имя семьи, как он говорит. Но почему я всегда должна думать о них, и никто никогда не думает обо мне?

– Один твой поступок, – продолжает отец, все так же холодно, – мог перечеркнуть годы моего труда, доверие Совета, все, что я строил ради того, чтобы наш род оставался сильным. Люди здесь держатся за власть зубами, каждый ищет повод сместить другого. Ты могла разрушить все только потому что захотела почувствовать себя свободной. И ты, и твой брат, и я – мы все заплатили бы за твое решение.

– Я не хотела…

– Не хотела? – он резко обрывает мои слова, стискивая трость так сильно, что рука едва заметно дрожит. Я впервые вижу, как отец едва держится, чтобы не сорваться и не применить эту трость на мне прямо сейчас.

– Не хотела… – повторяет он, теперь уже тише, – Ты думаешь, что это оправдание? Ты всегда «не хотела», Элария! Не хотела учиться в Ордонансе, не хотела служить, не хотела подчиняться! А теперь? Ты едва не погибла из-за своей глупости, из-за этого побега, который мог стоить мне не только должности, но и жизни во дворце? И ты «не хотела»?

Его слова бьют по мне, как когда-то ремень в подвале, заставляя меня сжаться до комка. Он говорит о жизни во дворце, о должности, о Совете, а мне хочется спросить, когда в этом списке появлюсь я. Но слова застревают, потому что я знаю ответ заранее.

– Ты слишком заметная, Элария, – отец приближается, придавливая на меня всей своей фигурой, и я ощущаю, как спина сама прижимается к стене. – Ты притягиваешь к себе внимание, Элария. Все беды в этом доме почему-то начинают кружиться вокруг тебя. Ты не просто сама нарушаешь порядок, ты заставляешь других делать то, чего бы они никогда не сделали. Думаешь, что та служанка напала на тебя просто так? Нет. Все здесь реагируют на тебя, потому что весь замок видит эриду, которая не на месте, которая смотрит в глаза, как равная. Ты притягиваешь ненависть, как свет мотыльков, и они горят, но и ты сгоришь, если не остановишься.

Отец говорит так, словно я виновата в чужой жестокости, будто нож в руках служанки появился из-за моего взгляда или походки. Внутри все сильнее нарастает раздражение, и удерживать его становится труднее. Спина касается стены, ладони сами сжимаются, и в какой-то момент я понимаю, что больше не могу молчать и просто принимать его обвинения.

– Служанка напала, потому что ненавидит всех эридов. Не только меня. – слова вырываются быстрее, чем я успеваю их удержать. – Это не моя вина, отец. Это ненависть к нам всем – к тебе, ко мне, к Эзару, к хладницам и усмирителям!

– Даже сейчаст ты споришь со мной? – цедит отец сквозь зубы, глаза его темнеют от этой злости, которую он не может погасить. – Ты позор, Элария. Позор роду Дарр. Если бы ты была как все – молча служила, не лезла везде со своей «жизнью», то ничего бы не было. Ни нападения, ни этой твоей «свободы», которая едва не стоила нам головы. Ты разрушаешь все вокруг своей дерзостью, и теперь… теперь я должен тебя спасать, выкручивать из твоих же глупостей?

– Спасать? – Я задерживаю дыхание, не сразу понимая, что он вкладывает в это слово. – Ты спасал меня? Нет, ты ломал меня всю жизнь! И если я хотела сбежать – это потому что твоя «служба» душит меня, как цепь! Ты стыдишься меня, но это ты позор, потому что не можешь принимать даже собственную дочь!

В этот момент дверь открывается, и в кабинет входит Эзар. Он не удивляется ни моему крику, ни лицу отца, явно ожидая застать нас именно так. Его взгляд спокойно проходит по мне, задерживается на Арвеле, и только после короткой паузы он медленно снимает перчатки и бросает их на край стола.

– Я только что говорил с Тареном, – сообщает он спокойно, рассеивая напряжение в комнате. – Мне удалось убедить его, а вместе с ним и остальных, что все случившееся на арене было несчастным случаем. Теперь официально считается, что лошадь укусила змея и она понеслась, а дальше ты, Элария, не справилась с поводьями.

– Версия со змеей? – спрашиваю, не скрывая удивления.

Эзар кивает.

– Да. Версия простая и убедительная. Мы распространили слух, что лошадь укусила змея, Лира взбунтовалась и в панике понесла тебя к забору. Лучник подумал, что хладница хочет сбежать, и выстрелил. Тарен согласился, что это возможно. Он сам не раз говорил на Совете о том, что на арене встречаются змеи. Я только напомнил ему об этом, и он взялся все объяснить перед остальными.

Отец тяжело выдыхает, наконец позволяя себе расслабиться. Взгляд его становится жестче, но в нем уже меньше злости и больше усталости.

– Скажи спасибо брату. Только вмешательство Эзара спасло тебя от разбирательства, – произносит отец, хмурясь так, словно ему неприятно признавать это вслух. – Если бы не Эзар, сейчас бы весь Совет обсуждал не только твое поведение, но и мое место здесь.

Я сдерживаю раздражение, ощущая, как внутри все сжимается. Они делают это не ради меня, им важно сохранить свое положение, свою власть и свое имя. Я не просила их о спасении и никогда не стану просить.

Поворачиваюсь к Эзару, чувствуя, как внутри все закипает от этой лжи, которую они плетут так легко.

– Спасибо, брат.

Эзар коротко кивает мне, отец отворачивается, показывая, что разговор на этом окончен. Я несколько секунд смотрю на книгу на столе, на аккуратные стопки писем, на то, как свет от окна скользит по полу. Они начинают говорить между собой, а я наконец разворачиваюсь и тихо выхожу из комнаты.

Иду, не разбирая, куда ведут ноги. Слова отца и брата все еще звучат внутри – спасение, позор, долг, наказание. Хочется громко выдохнуть, чтобы весь этот залитый светом коридор наконец принял мою усталость. Я не чувствую ни облегчения, ни благодарности. Только пустоту, как если бы изнутри что-то вынули и оставили только оболочку, которая идет сама по себе, никуда не сворачивая.

Вокруг шумят шаги слуг, кто-то быстро несет свертки с тканями, кто-то переговаривается о предстоящем бале, но все это проносится мимо меня. В голове держится одна ясная мысль, простая и упрямая, что в этом замке есть только один человек, который видит во мне не хладницу, не дочь Дарра и не проблему, а просто Эларию. Адарис не говорит со мной о долге и не взвешивает мои поступки на весах выгоды, только ему можно сказать правду и не бояться, что за нее накажут. За это чувство хочется держаться из последних сил, потому что больше держаться здесь не за что.