Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 117 страниц)

Теперь сумасшедший рассказывал о казни своего предка. Сын Людовика Святого^[657], вознесись на небеса! Он называл по именам всех свидетелей смерти мученика на площади Согласия. При сем присутствовали Гней Помпей, Генрих VIII английский, Карл Смелый, Жозеф Кайо, Марион Делорм^[658] и еще несколько чертей, переряженных членами Конвента, с перьями на голове, чтобы скрыть рога…

Он говорил несколько часов подряд, пока не уснул.

Тогда стрелок сказал лейтенанту: – Вы можете уйти, господин лейтенант… только потише.

Что побудило стрелка сделать такое предложение Барбентану? Арман не спросил его. Одно из двух: либо он предлагал от чистого сердца, либо это провокация. В обоих случаях ответ был один: – Спасибо. Но я не хочу быть дезертиром.

Не успел он произнести эти слова, как сам же покраснел до корней волос, точно провинившийся школьник. Значит, в нем еще живы предрассудки его класса, того класса, из которого он вышел! Рабочий никогда бы не отказался, во имя какой-то условной морали, от возможности продолжать борьбу, иначе говоря, от возможности вырваться из рук врага, классового врага. И разве он, Арман, не понимал, что рабочий может в нынешних условиях быть защитником родины, только вырвавшись из рук тех, кто своим преступным ведением войны позволил неприятелю вторгнуться вглубь Франции? Вот тебе! Посмей после этого возмущаться людьми, которые противопоставляют рабочих интеллигенции, когда сам ты, дурак… Арман до крови прикусил губу. Теперь он воспользуется первым же случаем. Сегодняшний он упустил, должно быть, просто из трусости: куда удобнее сидеть в таком надежном укрытии, как церковь, чем очутиться на ничьей земле, которую простреливают со всех сторон.

Солдат отошел. Что он подумал?

VII

В это утро Этьен Декер еще отправился на шахту, как обычно. Как обычно, Шарль Дебарж приехал из Гарнса в Курьер на шахту № 9. Как обычно, старик Моро, отец Элизы Декер, проснулся у себя в Либеркуре в урочный час, точно ему тоже надо спускаться в забой: он никак не мог отвыкнуть от этого, и жена, как обычно, сказала ему, чтобы он поспал еще, а сама не уснула, лежала и молилась за всех близких, не верящих в бога. Ведь вчера опять кругом упало столько бомб! Бог знает, живы ли Элиза, Этьен, внучата… В Либеркуре Кэнтен Гийо только собрался встать, как вспомнил, что гудронный завод закрыт… с понедельника закрыт. В Либеркуре жене Элуа Ватбле тоже плохо спалось на рассвете. Ей все мерещилась Лоосская тюрьма.

В Карвене Катрин Бокет, как обычно, сунула завтрак в карман Гаспару, пока он пил кофе. – Ничего не скажешь, богатое одеяло! – заметила она, взглянув на вчерашнюю покупку. Вчера, в четверг, впервые после воскресенья, была тревога, и Бокет не пошел на шахту. Все предыдущие дни работали нормально. А вчера, когда он трудился над укреплением погреба, в дверь постучали. Это оказались два английских солдата. В тот день Карвен кишмя кишел англичанами. Никто особенно не удивлялся, они торчали здесь всю зиму. И эти двое были даже старые знакомые: они стояли на квартире поблизости – один был длинный, тощий, а другой низенький, звали его Арчи. Французские солдаты всегда ворчали, что томми^[659] слишком много платят, а посмотреть поближе – такие же они люди, как и мы грешные. Они выучились по-французски в Карвене, и речь их представляла дикую мешанину из английского языка и местного наречия. Проходя через Карвен, они зашли к Бокетам и предложили Катрин купить одеяло. Что это? Им деньги нужны? И просили-то всего двадцать франков. Гаспар сказал, что это военное имущество, – как бы потом не было неприятностей… Ничего не будет, одеяло их собственное. А зато какое одеяло! Таких здесь не увидишь, чисто шерстяное и шелковистое! Ясно было, что они не хотят таскать лишнюю тяжесть, а потом, в чужом месте спокойнее иметь при себе деньги. Что ни говори, а это дурной признак.

Итак, Гаспар, как обычно, еще в темноте с обушком на плече прошел через поселок, как обычно, переоделся, взял в ламповой шахтерскую лампу, пошел наверх ее проверить, вместе с остальными направился в спусковую, потом в клети спустился в штольню. Ух, какой ледяной ветер! Никогда к нему не привыкнешь. Бригада старалась шагать как можно быстрее, под землей надо было пройти около километра, и чем дальше, тем становилось теплее. Только очень быстро не зашагаешь: по коренному штреку^[660] проложено два ряда рельсов для мотовозов^[661], которые доставляют полные вагонетки^[662], а возвращают пустые. На конечных пунктах стоят подручные, которые их принимают и отправляют обратно. Внизу штольня суживается, до прихода утренней смены вентиляционный механизм выключен, и здесь уже жарковато. Возле подручного, который стоит на погрузке, обычно дожидались тех, кто спускался в других клетях. Ждать приходилось минут десять-пятнадцать, так как штейгер или старший в забое всегда задерживался. Тут-то и начинались самые разговоры, тут каждый с пеной у рта отстаивал взгляды своей газеты. Но теперь газеты не приходили. В одной смене с Гаспаром работали поляки, их старались использовать против наших. Если пропадал инструмент – кирка, пика отбойного молотка^[663] или же обушок, которые обычно прятали среди породы или за досками крепежного леса, штейгеры обязательно сваливали вину на поляков. И так уж унизительно, что со своим братом-горняком надо было держать ухо востро – из-за штрафов, – ведь за каждый пропавший или попорченный инструмент администрация отнимала у человека последний кусок хлеба. Это у них система – натравливать нас друг на друга… От штейгера только и слышишь, что про поляков! Это на руку администрации.

Гаспар разговорился с двумя поляками, оба худые, бледные, ей-богу, даже уголь на них кажется чернее! Один из поляков – парень лет двадцати – ухаживает за невесткиной двоюродной сестрой. По воскресеньям он надевает свой национальный костюм, весь расшитый, с широкими рукавами, и такую странную шапку. А вот и старший в забое, – все наверх, тревога! Бомба попала в шахту № 3 в Уаньи. Надо предупредить тех, что в забое… Пока товарищи спешат к выходу, Бокет обходит штольни, созывая уже приступивших к работе. Так он отшагал под землей не меньше двух километров… А когда выбрался на поверхность, ему представилось невообразимое зрелище.

Над лесом, со стороны Уаньи и Либеркура, поднималась, уходя клубами высоко в поднебесье, густая туча дыма, точно гигантский черный гриб. На окраине Карвена видны были и языки пламени. Несмотря на грохот бомбежки, возобновившейся со всех концов, люди стояли толпой и смотрели на дым. Гаспар наткнулся на брата, Феликса. У него жена родом оттуда, он бегал узнавать, что произошло. На вокзале в Либеркуре взорвался транспорт с боеприпасами, и огонь перекинулся на гудронный завод. Сегодня горняки уходили домой, как были, не приняв душа, черные от угля. У выхода их встретили неожиданным известием: шахта закрывается, начальство сбежало, работы больше нет! Позвольте, а жалованье? Все бросаются в контору. Толпа гудит. Гудят в небе самолеты. – Получай двести пятьдесят франков и устраивайся как знаешь. Мы-то что можем сказать?

Говорят, пол-Либеркура горит.

А в Карвене непрерывное передвижение войск. Что это? Англичане уходят? Транспорты все время увозят их по Лилльскому шоссе в самом срочном порядке… Говорят, что какая-то их часть еще занимает позиции в предместье Эпинуа. И в том районе, где живет Бокет. Правда, здесь, возле железнодорожного переезда, остались одни драгуны. – Погляди, Гаспар! По их виду похоже, что немцы подходят… верно? – Феликс на все смотрит глазами Гаспара. Гаспар пожимает плечами. Что тут поделаешь? Пойдем поработаем в погребе.

Весь участок впереди Карвена между мотодивизиями, которые обороняли его на правом фланге в сторону Ла-Бассе, а на левом – в сторону Дуэ, – весь участок впереди Карвена удерживала 1-я марокканская дивизия. В это утро вследствие отхода Frank Force в неизвестном направлении командующий французскими войсками снял свои части с позиций к северу от Ланса, оставив всю территорию вплоть до каналов, где образовалось нечто вроде большого пустынного гласиса^[664], который немцы заняли не сразу, потому что в это самое время их танки, пройдя Брюэ и Лиллер, вклинивались к северу от Бетюна, а другие, еще севернее, заняли Эр-сюр-ла-Лис и двигались к Мервилю. Только позднее, к середине дня, немецкая пехота и кавалерийские части, начав наступление к югу от Бетюна, достигли линии каналов, вынудили марокканцев оставить предмостное укрепление вокруг Ван-ден-ле-Вией и от Вандейского моста до Проклятого моста, начали форсировать Дейльский канал, который оказался не таким уж неодолимым препятствием. Марокканцы, надо отдать им должное, держались крепко. Хоть и без тюльпана на штыке, один против десятерых, отстаивали каждую пядь земли.

Над всем этим днем, точно гигантский гриб, навис черный дым горящего Либеркура. Его видели издалека, много дальше Карвена, только не понимали, что это такое. Тем более, что небо заволокло и вспышки молний перемежались со взрывами бомб. Дальние раскаты грома, сливаясь с грохотом взрывов, спускались к югу. Свинцовые тучи громоздились над равниной между Лиллем, Карвеном и Ла-Бассе. По шоссе от Лилля до Карвена невозможно было пройти. Самолеты гнались теперь за каждым транспортом. Войска перемещались с невиданной быстротой. Секлен, на полдороге между Карвеном и Лиллем, превратился в какую-то карусель, где самые разнородные части и вся английская армия кружили, словно подхваченные предгрозовым вихрем. Но не громоотводы возвышались вокруг гигантского столба, а антенны Лилльской радиостанции, такие тонкие, что, быть может, им удастся, как от дождя, увернуться от огненных брызг. К востоку от Секлена на Карвен, в обход шоссе, ведет незаметная тропа: стоит пересечь железнодорожное полотно и попасть на эту окольную дорогу, идущую между деревьями вдоль полей, как сразу же чувствуешь себя словно в укрытии. И тут среди кучки домов, по правую руку, если идти от Секлена, видны широкие ворота фермы, где с ночи разместился передовой пункт дивсанотряда во главе с Партюрье, а при нем, как всегда, Морльер, Монсэ, Филлу, Жокаст и две машины – Манака и Рауля. Словом, отборная команда! Сам дивсанотряд был где-то у чорта на куличках – за Лиллем, около Армантьера. Они тут находились в распоряжении дивизионного врача, полковника Ламирана, который поместился рядом с генералом, в деревушке возле Фалампена: надо сказать, что отсюда, из Ваттьессара, как именуется эта кучка домишек, дорога идет через Фалампен, довольно большой городок, потом сворачивает на Камфен, откуда опять выводит на Карвенское шоссе. Правда, можно пройти и напрямик, лесом, от Фалампена до Либеркура. Здесь на ферме у Партюрье санитары перемешаны с солдатами, потому что рядом пристроилась какая-то полковая канцелярия. Раненых, привезенных этой ночью, уложили на соломе, совсем в стиле франко-прусской войны.

Рауль вышел на дорогу за Ваттьессаром и смотрит вдаль, на огромный черный гриб. Как отсюда определить, где это? Скорее всего – в направлении Курьера. Может статься, там все горит, и дом, где он познакомился с Элизой, и малыш с голой попкой, и Этьен, которого ему не удалось повидать! Он спрашивает Монсэ. Тот принимает важный вид ученого топографа и говорит, что, нет, на его взгляд, это восточнее Курьера… Может, он и прав.

Видно, как самолеты пикируют на шоссе в районе Лилльской радиостанции. Проносится короткий теплый ливень, точно мокрая пощечина. Первый дождь с 10 мая. Вдалеке громыхает гроза. Сколько времени ждали дождя, а теперь на него наплевать. И самолетам, видимо, тоже. Впрочем, небо уже опять безнадежно синее. Духота нестерпимая.

Приехал полковник Ламиран. Завернул на минутку, по своему обыкновению. – Ну как, Партюрье? – При нем попрежнему его тень – курносый офицер с унылым взглядом. Ламиран объезжал свои полки, как он выразился. Иначе говоря, он с раннего утра отправился в район Монз-ан-Певель. Возможно, его не столько интересовали позиции танков на левом фланге легкой мотодивизии, сколько любопытно было взглянуть на это древнее поле битвы, где в конце августа 1304 года королевские войска, в надежде на скорое перемирие, скинув доспехи, среди бела дня расположились на покой, но Филипп Красивый^[665], застигнутый фламандцами врасплох в своей палатке, превратил битву, едва не ставшую поражением, в кровопролитную победу, и где подле короля пали два его военачальника и его знаменосец. Ох, как быстро испарились воспоминания четырнадцатого века при виде того, что происходило в это утро! Обратный путь из Монз-ан-Певель шел лесом от Ваганьи на Острикур и Уаньи и приводил прямо к дымовому фонтану, который взвился вверх после того, как вся земля содрогнулась кругом, а вдобавок еще началась гроза; вся местность, начиная от Уаньи, представляла сплошные развалины – всюду ажурные остовы из металла и камня, сломанные деревья, сорванные крыши, опрокинутые телеги, убитые лошади, развороченные мостовые – жалостное зрелище полуразрушенных рабочих поселков, опустелых, покинутых жителями… Ламирану едва удалось пробраться через лес возле Эпинуа, откуда был виден горящий Либеркур. Дорога вся была изрыта до самого въезда в Карвен, до его восточного фабричного пригорода, отделенного от поселка Гаспара Бокета железнодорожным полотном. Тут стояли драгуны. Они видели бегство жителей Либеркура, по их словам, злополучный городок превратился в огненное море, загоревшийся на заводе гудрон растекался по улицам, неся с собой пламя пожара.

Надо было забрать раненых из пригорода Сен-Жан, с перевязочного пункта драгун. За ними послали Манака с Морльером. Только там Алэн понял то, что рассказывал дивизионный врач. Туда перенесли жителей Либеркура, получивших ранения и ожоги. Шахтеры, поднявшиеся наверх, когда все уже было в огне, приходили сюда отыскивать своих близких. Они говорили, что бомбы прямым попаданием взорвали состав с боеприпасами, отведенный на запасный путь рядом с гудронным заводом. Товарную станцию всю буквально перекорежило, а все-таки нашелся такой смельчак-железнодорожник, который, когда все кругом взлетело на воздух, пробрался между вагонами, отцепил уцелевшие. Но достаточно было и трех вагонов, чтобы понаделать бед, – тут и гудрон, и взрывы на заводе! А каков молодец, этот железнодорожник! Он работал на рудничной ветке, свозившей уголь. Хорошо, что хозяин гудронного завода струсил и четыре дня назад закрыл завод! К счастью, там никого не было… Рассказчик, молодой кудрявый шахтер, напоминал задорного петушка, но лицо у него было худое, как у всех здешних жителей. Он пробирался в Вэнгль, к югу от Ла-Бассе, потому что, вернувшись домой, нашел на столе под стаканом записку от своих, где было сказано, что все они уходят в Вэнгль. Он считал, что это ни к чему. Ведь их-то дом уцелел. Он шел с тем, чтобы привести их обратно. Они забрали с собой стариков Моро. По дороге он известит Бокетов – потому что дочка Моро, Элиза, замужем в Курьере и, конечно, тревожится о своих стариках… а Бокет приходится Элизе двоюродным братом… Администрация рудника в Либеркуре навострила лыжи, как везде, как в Карвене; сунули в зубы двести пятьдесят франков, и проваливайте! Говорят, в Уаньи то же самое; только там выдали бумажку, по которой вам заплатят за две недели в Париже.

А как же раненые? Те две машины, которые имеются у Партюрье, могут в несколько рейсов доставить их в Ваттьессар. Но кто будет забирать их оттуда и куда? Сверху нет никаких указаний, хотя уже запрашивали штаб кавалерийского корпуса, запрашивали штаб армии.

Повидимому, в штабе корпуса и в штабе армии и так хватает забот. Настал час, когда надо принимать страшное решение. До сих пор все верили и даже сейчас еще верят в вейгановский план наступления. Вот как все было расписано: 26-го (то есть завтра) генерал Альтмейер, во главе 5-го армейского корпуса, при поддержке двух английских дивизий отобьет предмостные укрепления впереди Дейльского канала, которые должны служить исходной позицией, утвердится на них и 27-го утром предпримет наступление на юг, то есть на Камбрэ и Бапом. Кроме того, англичане должны сменить легкие мотодивизии, обороняющие Карвен, с тем чтобы они могли поддержать наступление Альтмейера, прикрывая его правый фланг от Энен-Льетара до Мон-Сент-Элуа, откуда потом их перебросят в район Скарпы, который им надлежит очистить от неприятеля. Все это при условии, если английская бригада совместно с перегруппированными французскими частями в ночь с 24-го на 25-е сменит войска, обороняющие каналы. И что же? Бригада не явилась, ее тщетно прождали весь день 25-го. А на те две дивизии, которые должны были поддержать Альтмейера, распространился приказ, отданный по всем английским войскам, и они отступили.

Помимо этого, Булонь в предыдущую ночь прекратила сопротивление. Кале вот-вот падет. Немцы форсировали Лис и канал у Эра; в Ньепском лесу шли бои. Дальше тех клещей, в которые немцы зажали наши армии, были захвачены мосты между Анзеном и Валансьеном, а Валансьенский выступ, и без того сильно уменьшившийся, сходит на нет. Еще одна опасность надвигалась из Бельгии, из района Куртре, – пути отступления к морю могли быть отрезаны с востока. Но никто еще с полной ясностью не представлял себе всей картины…

* * *

Майор Фовель добрался до Вейгана, когда тот уже отправил телеграмму о «неколебимой решимости». Следующая телеграмма пришла в Лилль только рано утром: Вейган предоставлял Бланшару право самому сделать выбор между наступлением и отходом на Дюнкерк. Это было следствием привезенного Фовелем сообщения, что англичане отступили на линию каналов. Где же утренняя «неколебимость»? Правда, вейгановский план предусматривал двухстороннее наступление: северных армий навстречу армии Фрера и армии Фрера навстречу северным армиям. Но после приезда майора Фовеля и известия об отходе англичан на линию каналов, генерал Бессон^[666], начальник штаба генерала Фрера, несомненно получивший соответствующую информацию от Вейгана, в тот же вечер послал Фреру телеграмму, предписывающую приостановить наступление. Итак, не дождавшись решения – наступать или отходить на Дюнкерк, которое мог принять один Бланшар, Вейган так повернул дело, что отпал самый смысл наступления. Несмотря на это, 25-го утром Вейган вызвал к проводу Бессона и отменил приказ: скажите, чтобы Фрер наступал на север. И в новой телеграмме Бланшару приветствовал подготовку к наступлению. Телеграмма была послана около 10 часов и помечена главной ставкой Жоржа.

Времени у Вейгана было в обрез, в одиннадцать часов ему полагалось явиться на ежедневное совещание в военном министерстве. Однако он улучил минутку для частной беседы с Полем Рейно и опять заговорил о необходимости перемирия, требуя неколебимой решимости на этот раз не от солдат, а от членов правительства. Он считал, что Париж будет взят, и долг министров, их обязанность – остаться в Париже, хотя бы им грозил плен… Внутренний порядок обеспечат уцелевшие, благодаря перемирию, остатки армии. Под руководством Вейгана, у которого будут развязаны руки после того, как он пожертвует Полем Рейно.

На совещании, которое, как обычно, началось в одиннадцать часов, майор Фовель, задержавшийся в Париже, настаивал главным образом на том, чтобы генералу Бланшару, преемнику Бийотта, было официально присвоено звание командующего 1-й группой армий. Таким путем рассчитывали уладить разногласия между ним и Гортом, поднять его авторитет в глазах Горта. Но на совещании присутствовал также генерал Спирс^[667], тот самый, что так хорошо говорил по-французски и при помощи радио стал за эту зиму известен всей Франции. Речь зашла о применении авиации, и тут выяснилось, что разногласия существуют не только между Гортом и Бланшаром. Вейган нашел, что английский генерал неуважительно отзывается о командующем нашей авиацией генерале Вюильмене. Вместе с тем генерал Спирс не верил в отправку английских войск в Англию – вопрос об отходе на Дюнкерк еще отнюдь не решен…

Как бы то ни было, а самолетов нехватает. На севере в воздухе господствуют немцы. Английские самолеты только прикрывают побережье. Откуда же взять то, чего нам нехватает? Действие происходит в полдень 25 мая.

В этот день, несмотря на приказ, генерал Фрер из-за полученных с севера известий отказался осуществлять вейгановский план наступления. В этот день, в десять часов утра Бланшар впервые усомнился в возможности осуществления вейгановского плана. Во-первых, потому, что легкие мотодивизии не были сменены англичанами на линии каналов. А во-вторых, обе английские дивизии, которые стояли наготове, чтобы соединиться с 5-м корпусом Альтмейера, ввиду назначенного на 27-е наступления, теперь готовились к отходу. В этот день, чтобы успокоить Бланшара, Вейган прислал ему еще одну телеграмму: «Вам единолично предоставляется решение, какими средствами спасти, что еще возможно, и прежде всего честь вверенных вам знамен».

Ни слова о неколебимой решимости, ни слова о том, чтобы драться, как звери! Только бы спасти честь и, между прочим, честь знамен. Однако через два часа десять минут после этой телеграммы Вейган докладывал военному комитету все о том же пресловутом наступлении 27-го числа, задуманном им, Вейганом. Правда, он по этому поводу заявил, что его долг быть готовым к худшему…

К худшему? А что для верховного главнокомандующего должно быть худшим? Поражение, пятнающее честь знамен… Вейган сказал, что речь идет о вопросе, который он уже затрагивал в беседах с господином Рейно… То есть о перемирии. Но на такую щекотливую тему можно говорить только с глазу на глаз… Здесь генерал Вейган стыдливо воздержался произнести слово перемирие. Ему важно в будущем ссылаться на протокол военного комитета от 25 мая 1940 года, где зафиксировано, что он обсуждал вопрос о перемирии совместно с Полем Рейно. К вечеру того же дня он вручил председателю совета министров план эвакуации через Дюнкерк, аннулируя при этом план Вейгана номер один и в то же самое время, как мы знаем, предоставляя Бланшару единолично решать, как можно спасти честь боевых знамен.

Все это происходило 25 мая. Непрерывные колебания верховного командования, вспышки надежды, частные беседы, идущие вразрез с телеграммами, которые посылались из ставки генералам, – все это должно было иметь какую-то серьезную подоплеку. Подоплеку, которая может вскрыться, если внимательно проследить все события этого решающего дня. Ведь известия, привезенные майором Фовелем и толкнувшие на путь Дюнкерка, успели уже устареть; им вопреки Бланшар попрежнему был намерен осуществлять вейгановский план, поскольку Вейган еще в то утро выразил по этому поводу удовлетворение… Дальнейшие известия были получены Бланшаром только ночью и, следовательно, не могли днем оказать воздействие на Вейгана в Париже…

Правда, стоял еще вопрос о самолетах…

* * *

25 мая 1940 года в министерских кругах уже дня два как было известно, что правительство его величества короля Великобритании решило направить своего представителя в Москву, и Советское правительство в ответ на сделанное представление заявило, что оно не возражает против кандидатуры господина Стаффорда Криппса^[668]. И в тот же вечер в инструкции, данной Л. О. Фроссаром цензуре, Люк Френуа с изумлением прочел: «СССР – Пропустить сообщение о поездке в Москву сэра Стаффорда Криппса, но воздержаться от комментариев относительно цели и значения этой поездки».

В тот же день министр авиации Лоран Эйнак, в присутствии Анатоля де Монзи, полуофициально дал понять поверенному в делах СССР в Париже, что Франции при том трагическом положении, в каком она находится, неотложно нужны для обороны самолеты. Что она готова возобновить традиционные дружественные отношения между Францией и Россией. Что правительство Республики предполагает немедленно направить в Москву с полуофициальными полномочиями господина Пьера Кота^[669], чтобы начать переговоры о покупке самолетов, необходимых для продолжения войны и для защиты столицы.

Если среди членов правительства Рейно имеются такие, которых отнюдь не радуют переговоры с Советским Союзом, а такие, несомненно, имеются, то они рассчитывают на проволочку в переговорах, чтобы доказать всю бесполезность этой затеи. Пока еще дождешься ответа из Кремля!

Однако телефонная связь, прерванная с Лиллем, повидимому, неплохо действует между Парижем и Москвой. Ответ пришел в тот же день. СССР выразил согласие. Пьер Кот был вызван на шесть часов вечера в министерство путей сообщения к Монзи. Не следует забывать, что все это пока носит и должно носить полуофициальный характер… Кстати, эта идея, хоть и одобренная Рейно и Даладье, но довольно кисло встреченная остальными министрами, родилась как-никак у Анатоля де Монзи. Потребностями в самолетах отнюдь не следует ограничиваться. Нельзя ли склонить Советское правительство к оказанию более широкой помощи? Но раз с переговорами связано имя Пьера Кота, надо прежде всего осведомить его, заручиться его согласием… И вот в этот теплый летний день в саду министерства общественных работ, между бульваром Сен-Жермен и Университетской улицей, Монзи излагал суть дела предполагаемому посланцу Франции. С полуофициальными полномочиями… В правительстве по поводу его кандидатуры возникли разногласия, кое-кто находит, что он был чересчур связан с Народным фронтом… Но вы побываете у Рейно…

Чего добивался Монзи? Спасал свое положение. Дело в том, что ему пришлось совершить сегодня крайне рискованный для себя шаг. Он подписал приказ о приведении в готовность в Модане запасного подвижного состава. Тем самым он признавал возможность нападения со стороны Италии. Понятно, сделал он это скрепя сердце, как будто собственными руками разрывал ту дружбу с Римом, на сохранение которой положил столько трудов. И винил он в этом не итальянское правительство, а французских политиков, шедших с 1935 года на поводу у Англии… И все же его дипломатические способности, очевидно, ценили, раз пользовались его посредничеством, делая теперь ставку на Россию… Кстати, СССР выразил согласие. Поверенный в делах должен завтра подтвердить это в министерстве и сообщить, какие конкретные условия ставит его правительство.

В семь часов вечера в Елисейском дворце состоялось заседание военного комитета, на котором Вейган открыто заявил, что надо быть готовым к худшему. В котором же часу он составил план отступления на Дюнкерк? До или после того, как узнал о миссии Пьера Кота? Так или иначе, он должен был знать, что правительство просит у Москвы самолетов, потому что их не может поставлять в достаточном количестве маршал авиации сэр Сир Неваль^[670], который к тому же не ладит с Вюильменом, а на президента Рузвельта рассчитывать нечего, во всяком случае в ближайшее время, о чем официально заявил на том же заседании в Елисейском дворце Поль Рейно, просивший помощи у Соединенных Штатов через Буллита неделю назад и еще не получивший никакого ответа. Правда, сенатор Пеппер^[671] внес в американский сенат проект резолюции, разрешающей Рузвельту продавать нам самолеты, но сенат в среду отослал эту резолюцию «для изучения» в свою комиссию по иностранным делам. Попросту похоронил ее… Однако не в одних самолетах дело. Имя Пьера Кота безусловно не по нутру генералу Вейгану. Так же, как Ибарнегаррэ, и Бодуэну, и самому маршалу…

Должно быть, Петэн и осведомил главнокомандующего о том, что замышлялось у Монзи, которого Вейган не любил. Да и какие основания скрытничать с ним – ведь самолеты нужны ему! Но тот же самый Вейган двадцать лет назад сидел в Варшаве и инструктировал польскую армию, воевавшую против большевиков… А теперь извольте быть их союзником… И тут в Елисейском дворце на заседании военного комитета, когда Вейган заявил, что надо быть готовым к худшему, маршал Петэн, все время отмалчивавшийся, впервые нарушил молчание и заявил, в свою очередь, что Франция ничем не обязана Англии, ибо получила от нее самую скудную помощь. Он тоже не произнес слова «перемирие». Но какую цель имело это заявление? Повидимому, только одну – показать, что маршал считает сепаратный мир возможным и желательным. Это именно и подчеркнул Вейган, когда потребовал начала переговоров с английским правительством для определения нашей позиции на случай, если произойдет худшее. Если произойдет худшее… К концу совещания генерал Вейган уточнил: нужно прямо заявить в Лондоне, что от французских вооруженных сил ничего не останется, если французская армия, спасая честь страны, будет бороться до конца… А такую возможность Поль Рейно только что выдвигал… – Нам нужно сохранить средства для поддержания порядка в стране, – добавил Вейган. Слышите? О чести этот главнокомандующий упоминает только в телеграммах: здесь же он говорит исключительно о поддержании порядка в обесчещенной стране. – Можно ожидать любых беспорядков, если единственные организованные силы, иначе говоря, армия, будут уничтожены, – заключил Вейган.

Люди по-разному понимают честь, в зависимости от того, что волнует их ум и сердце. Понятно, те, у кого есть сердце.

А Поль Рейно, который считает, что верность слову, данному Англии, для Франции – вопрос чести, даже не подумал в тот вечер ни удалить из правительства маршала Петэна, отрицающего это, ни отставить от командования генерала Вейгана. Все дело в том, что, козырнув этими двумя фигурами ради психологического эффекта, надо козырять ими и дальше или раскрыть карты и признать, что на руках у тебя одни фоски^[672]. Но на это у премьера нехватило мужества. Он поставил вопрос об отъезде правительства вглубь страны, в Бордо, и даже за пределы Франции.

Кабинет Поля Рейно раскололся на два лагеря. Петэн в этот вечер ясно выразил готовность возглавить группу, враждебную премьеру. Сторонники Даладье, у которых были свои счеты с Рейно, оказались между двух стульев, тем более что Шотан склонялся на сторону маршала. Зародилась идея военного кабинета. Выходя из Елисейского дворца, некоторые министры перешептывались об этом. Военный кабинет на случай наихудшего исхода… опирающийся на армию, призванную поддерживать порядок. Вот он – истинный план Вейгана.

В половине десятого вечера, в то время как министры, полные противоречивых чувств, расходились по домам, генерал Бланшар получил от Вейгана вторую телеграмму, ту, в которой говорилось о чести боевых знамен. Ему только сейчас стало известно, что Горт отвел на север те две дивизии, которые должны были, согласно плану Вейгана, в ближайшие дни поддержать наступление Альтмейера. Легкие мотодивизии, стоявшие на каналах, до сих пор не были сменены. По мнению Горта, французы могли без посторонней помощи осуществить вейгановский план наступления. Ему же пришлось передвинуть свои дивизии, потому что его фронт на востоке, в Бельгии, оказался под ударом, ввиду прорыва бельгийских позиций в Куртре; если немцы продвинутся дальше, северные армии будут разрезаны пополам, и путь к морю окончательно прегражден войскам, которые находятся в районе Лилля и южнее этого района.