Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 117 страниц)
Она уверена, что я струсил. Ну что ж. И ничего тут не было бы удивительного. Скажу даже совершенно честно – да, струсил. И не я один, уж поверьте! Иначе и желать бы больше нечего. Но я не верю в смельчаков, не знающих страxa. Надо испытать страх, чтобы стать смелым. И это не парадокс. Отец всегда говорил: хотел бы я посмотреть в Буа Лепретр[225] на тех храбрецов, что хвастают, будто им не знаком страх! А у самого крест за храбрость был. И много разных других ленточек. Он принадлежал к Революционной ассоциации бывших участников войны, вместе с Барбюсом и Вайяном-Кутюрье. Случается, что аристократизм передается по наследству. Правда, не всегда. Но в данном случае… Отец умер вскоре после Мюнхена. Я, конечно, не могу утверждать, что его убил Мюнхен: у него в легких остались осколки… а потом среди бывших участников войны оказались такие, что пошли за Дорио, – это тоже было тяжелым ударом для старика, хотя ему и твердили, что таких всего горсточка…
Н-да. Я струсил. И не думаю спорить. А вы полагаете, я не трусил девятого февраля на площади Республики[226]? Был я там или нет? Был. Страх у меня – это просто сознание опасности. Но я всегда поступал согласно долгу. Неужели же теперь я поступлю иначе? В конце концов, если я трушу, так это мое личное дело. Партии это не касается, раз я не стараюсь воздействовать на других своей трусостью, раз я сам с ней справляюсь. Так. Надо думать, товарищу Корвизар растолковывать это не приходится.
О роспуске партии Франсуа Лебек узнал из газет. Он читал «Пти паризьен»[227], потому что покупать «Попюлер» ему было противно. Консьержка, славная женщина, из сочувствующих, позвонила, подала газету и, остановившись в дверях, что-то сказала Мартине Лебек. – Что случилось, мадам Бернар? – крикнул в открытую дверь Франсуа: он пил кофе в столовой. В колыбельке пищала малышка. Бабушка Лебек уехала со старшей девочкой, Шарлоттой, в деревню к брату, в департамент Ло. Мартина ответила: – Франсуа, мадам Бернар не хотела, чтобы ты узнал из газет… она пришла сама сказать… Партия… – Не знаю, может быть, это и не существенно, но надо уметь понимать человека. Первой мыслью Лебека было: сегодня ни в коем случае нельзя опоздать в банк. Вы думаете, эта мысль была внушена ему страхом? Значит, вы плохо знаете человеческую душу. Так или иначе, это была его первая мысль.
Во всем их квартале уже стало известно, что ночью в Народном доме побывала полиция якобы для того, чтобы объявить о роспуске коммунистической партии. Франсуа доказывал, что при всем желании сообщение об этом могло появиться в «Офисьель» только сегодня утром, так как решение было вынесено советом министров накануне поздно вечером, а до опубликования в «Офисьель» полиция не имела права принимать какие-либо меры. – Возможно, что это и так, но они, как видишь, не посчитались! – заметила Мартина. Надо сказать, что Мартина всегда была спорщицей. Потому она и в партию не вступила. Она состояла во Всемирном союзе женщин и в Объединении квартиронанимателей и этим удовлетворялась. Она любила показать Франсуа, что смыслит в политике не меньше его.
Помещение Народного дома было опечатано, а Молинье забрали. Говорили, будто он оказал сопротивление и полиция избила его до полусмерти. А что с его женой? Никто не знал. Исчезла. Так было повсюду – и в Париже, и в пригородах. И не только в помещениях партии – в помещениях различных организаций тоже: в Обществе друзей СССР, в Союзе женщин на Лондонской улице, в Народной помощи, на биржах труда, в профсоюзах – под тем предлогом, что все эти организации якобы связаны между собой, – а также у товарищей на дому… Если такое творится по всей стране, сколько же полицейских сил пущено в ход! Сведения поступали самые различные: в одном, месте забрали всех, в другом никого. Полиция как будто старалась соблюдать еще какую-то видимость законности. Искали листовки, газеты… словом, предлог для ареста. Полицейские участки сейчас, должно быть, переполнены. И по всей вероятности, это только начало.
– Дома у нас ничего нет? Все уничтожили?
Выло около восьми вечера, они заглядывали во все полки. Не к чему хранить адреса. Вот и книги… Книги тоже надо бы запрятать. – Ты думаешь, книги их интересуют? – Ах, уж эта Мартина! Вечно ей кажется, будто страхи преувеличены! И вдруг – звонок. Они переглянусь. Опять звонок. Поди открой… Франсуа едва успел засунуть «Коммунистический манифест» за газовый счетчик. Пришла жена Блана. Ее мужа арестовали. Нагрянули к ним сегодня утром, нашли пачку подпольной «Юманите». Мадам Блан прикинулась дурочкой, разыграла недоумение. Тогда полицейские остались в швейцарской поджидать ее мужа. Бедная старуха Блан с ума сходила! Но как его предупредить? Никакой возможности. Не успел он войти – ага, попался, голубчик! Тебя-то мы и ждали! Теперь не отвертишься. В конце августа уже побывал в участке, тебя пожалели, отпустили, а ты опять за старое! И раз – в зубы! Старуха закричала. Ей зажали рот. Когда он сказал, что спрятал в швейцарской «Юманите» без ведома жены, она хотела возразить, но он ей мигнул, и она прикусила язык. Муж знает, что делает. Она привыкла не спорить с ним. Господи боже мой! Как они его били! Они все-таки хотели забрать и ее. А потом один, видно, начальник, сказал: «Ладно, оставьте ее – консьержка всегда может быть полезна по дому…»
– Знаешь что? – сказала Мартина. – Ведь и к старику Брийяну могли прийти… – К безногому-то калеке! Чорт знает что! На этот раз Мартина, пожалуй, права: раз сейчас производят обыски у тех, кого уже забирали в конце августа! Нет, к Брийяну полиция не приходила. Пока еще не приходила. Да, теперь мы на нелегальном положении. Партия нам этого не объявляла. Но тем не менее это так.
Секретарь секции мобилизован. Адреса его заместителя Франсуа не знает. А сидеть сложа руки сейчас невозможно. Что если мне повидать товарища Корвизар, думал Лебек в четверг, двадцать восьмого числа, считая кредитки, – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Ах, чорт, как бы не сбиться со счету… Простите, м-сье, я, кажется, ошибся… Сперва надо кончить, а потом уже буду думать о товарище Корвизар… – раз, два, три, четыре, пять… я два раза сосчитал пятьдесят… двести пятьдесят тысяч восемьдесят три франка сорок сантимов… точно… Сегодня утром он купил «Попюлер», мадам Блан сказала, что эта газета лучше других осведомляет об их делах. В сегодняшнем номере сообщалось о протесте депутатов-коммунистов против роспуска партии, об обысках, и не только в Париже – то же самое и в Дюнкерке, и во всем департаменте Нор, и еще в Па-де-Кале, Аббевиле, Амьене. Франсуа почему-то особенно заинтересовался сообщением об аресте в Перпиньяне, у входа в кафе, секретаря местного партийного комитета за пораженческие разговоры… В том же номере ополчались на меньшинство Федерации железнодорожников, которое голосовало двадцать пятого против резолюции, осуждавшей пакт: Мидоль, Турнемен… На них попросту науськивали полицию! Франсуа немного знал Мидоля. Он почувствовал удовлетворение, и даже несколько приободрился. Если Мидоль… уж раз Мидоль… – Нет, м-сье, пока обмен валюты не ограничен… об этом поговаривают… но, во всяком случае, до опубликования в «Офисьель»…
Позади клиента стоял человек, хорошо знакомый Франсуа Лебеку. Инкассатор из Национального банка по фамилии Шарпантье. Длинный, худой, но жилистый. Такой справится с гангстерами. Как раз подходящий для своей должности человек. Ну, когда же этот болван кончит задавать вопросы! Вот опять: сколько у меня осталось на текущем счету? Могу я выписать чек на тридцать тысяч? Ну, само собой, господин Бурдье… такой суммой вы можете располагать. За инкассатором стояла дама: – Я не спешу, – сказал инкассатор, – пожалуйста, мадам, если вы торопитесь… – Франсуа поднял брови: не родилась еще на свет божий та женщина, которая ответила бы: благодарю вас, я не тороплюсь.
Получив по чеку, дама – это была сильно напудренная стаpyxa – улыбкой поблагодарила любезного инкассатора. Тогда Шарпантье расположился со всеми удобствами: портфель положил сбоку, растопырил локти, наклонился к окошечку и средним пальцем пододвинул к Лебеку лист бумаги, потом соединил пальцы обеих рук и сказал: – Погода все еще держится, хотя на дворе уже осень…
Франсуа прочитал бумагу. Перечитал еще раз. Затем поднял голову и сказал тусклым равнодушным голосом: – Так, давайте деньги… – Понятно? – спросил тот, просовывая пачки кредиток в окошечко. Лебек кивнул в ответ, не отрываясь от счета тысячных бумажек: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… – Шарпантье был уполномоченным районного комитета профсоюза банковских служащих. Если у него какое-нибудь профсоюзное дело, ему следует обращаться к профсоюзному делегату их отделения. Их профсоюзный делегат – социалист, довольно-таки… ну, – словом, социалист! Но Шарпантье действовал сейчас от имени партии. Первым побуждением Лебека было сказать: «А чем ты подтвердишь законность своих полномочий?» Но тут он вспомнил товарища Корвизар. В сущности, поразительно, как все быстро делается. Вчера партия была запрещена, и уже сегодня с ним устанавливают связь; по самой своей должности Шарпантье, несомненно, чрезвычайно подходил, чтобы служить связующим звеном с товарищами, работающими в банках. А если кто вздумает упрекнуть его, Шарпантье, что он примешивает к профсоюзным делам политику, можно будет возразить, что Шарпантье о профсоюзе и не заикался.
Вот так, как сейчас, это я понимаю. Может быть, это и нелегально, но, во всяком случае, по всем правилам. Знаешь, чего держаться, знаешь, за что тебе отвечать. Шарпантье будет приходить каждый раз, как понадобится. Назначать время встреч незачем, часы работы банка известны. Шепнуть несколько слов нетрудно. Записку тоже легко подсунуть вместе с деньгами. Кроме того, всегда можно улучить минуту, когда народу мало. Итак, я теперь ответствен за пропаганду в четырнадцатом округе. Что сюда входит? Выпуск, редактирование и печатание листовок и газет, печатание на ротаторе «Юманите»… распространение лозунгов – все равно, в печатном виде или в виде надписей мелом на стенах домов, в учреждениях, на улицах… Да, так как же теперь, товарищ Корвизар? Трушу я сейчас? Честно говоря, да, немного трушу. Но я все сделаю. Добросовестно. Как и полагается мне, исправному банковскому служащему. Руководство уверено, что может на меня положиться. В партии меня знают. Хоть я и не рабочий.
Возвращаясь домой, Лебек нащупывал в кармане бумажку со всеми указаниями и номер «Юманите», который был вложен в пачку стофранковых кредиток… Попробовал бы кто-нибудь задеть его сегодня вечером – он бы показал, что он тоже не промах. Показал бы со всей страстью своего аристократизма, со всем классовым сознанием конторского служащего.
* * *
Горничная, около пяти часов вечера открывшая на звонок, явно заинтересовалась посетителем. Не то чтобы он был как-то особенно одет, да, кроме того, здесь она привыкла ко всяким посетителям, самым разномастным. Одет скорей хорошо, вполне приличный костюм, мягкий воротничок, что для данного времени года… Но это был приятный брюнет, а горничная господина Ватрена была неравнодушна к приятным брюнетам. Несколько сутулые плечи, крупный с горбинкой нос при довольно плоском лице, подстриженные усики над тонкими губами, странно кривившимися, когда он говорил… горничная господина Ватрена нашла особенно интересным его взгляд, какие-то не совсем одинаковые глаза, не то чтобы он косил… и почему это считается недостатком, когда мужчина косит? Предатели в кинофильмах обязательно косят. Ну где же тут справедливость?
Приятный брюнет не знал, что господин Ватрен мобилизован и что уже несколько дней, как его заменяет господин Летийель, а господина Летийель он беспокоить не хотел. Собственно говоря, ему надо бы повидать мадемуазель Корвизар, он знает, что это не полагается, и просит его извинить, но все-таки нельзя ли ей передать, что ее двоюродный брат Поль здесь проездом, – нет, нет, она его не ожидает, она будет очень удивлена…
Двоюродный брат? Ну и мадемуазель Корвизар! Кто бы мог подумать! Вот уж правда, что в тихом омуте… и потом приятный брюнет гораздо моложе ее. Ну и что ж, правильно. Надо пользоваться жизнью, пока можешь. – Мадемуазель Корвизар, здесь ваш двоюродный брат Поль, он говорит… – Ведь и вправду прикидывается, что удивлена, видно, приятный брюнет хорошо ее знает.
– Прости, Маргарита, но у меня не было иного выхода…
– Мог бы придумать что-нибудь поостроумнее, я чуть-чуть не ляпнула, что у меня нет никакого двоюродного брата Поля! Почему ты не пришел ко мне домой?
– Да ты сама прошлый раз говорила… А потом у тебя же мать; совсем не дело, еще начнет расспрашивать, ведь она меня знает…
– Ну, что случилось?
– Вот что, у тебя, верно, есть сбережения… деньги на книжке?
– Послушай, какое тебе дело? Ну, положим, есть. А дальше что?
– Не сердись. Сейчас скажу! Это не праздное любопытство. Слушай, возьми свои сбережения и внеси в «Сосьете женераль»[228], в нашу контору… или переведи к нам на книжку, мы откроем тебе счет…
– Ты что, в своем уме? С каких это пор ты зазываешь клиентов в свою лавочку?
– Постой, дай я тебе объясню. Кузен Поль не может то и дело приезжать из провинции к твоему патрону, дома у тебя мать, а вот если ты откроешь счет в нашем банке, ты можешь прийти к нам то, чтобы снять деньги, то за какой-нибудь справкой, то посоветоваться, как выгоднее поместить свои сбережения… Ну, дошло? А пока на вот, возьми. Да, это «Юманите», последний номер. Наладишь работу, как в тот раз. Где ротатор? У жены Гильома? Или она не оставила его у себя? Оставила, говоришь. Ну, и отлично. Ведь на заводе за ней нет слежки… она у Лекена работает?… там есть заводская ячейка, так скажи ей, чтоб отнесла пачку газет к Поттера. Запомнишь? Поттера, он работает на складе… я его знаю, он был уполномоченным секции… Поттера справится. Об остальных оттисках договоришься со стариком Вюильменом, он знает, кому поручить распространение. Слыхала, товарища Блана забрали, вот подлость! и Молинье… Брийяна лучше пока не трогать… Система такая: я встречаюсь только с тобой. Ты связана с Мишлиной и Вюильменом… и все. Никаких встреч с тем товарищем, который…
– Во всяком случае, мне надо ему сказать!
– Хорошо, один раз повидай. Понимаешь, ведь мы теперь – нелегальный аппарат…
Лебек торжествовал. Сегодня он отыгрался. Маргарита Корвизар явно посрамлена.
Уже прощаясь, он сам все испортил, задав лишний вопрос:
– Признайся, ты приняла меня тогда за труса?
– Нет, – сказала она, – за чинушу.
Чинуша! Этого было достаточно, чтоб испортить ему весь день. Потом, уже под вечер, он убедил себя, что, в конце концов, если товарищ Корвизар вкладывает определенный смысл в это дурацкое, нелепое, придуманное слово, это доказывает, что товарищ Корвизар не психолог, только и всего.
Тут он спохватился, что позабыл отдать ей лозунги для надписей мелом на стенах. Как глупо!
Он сунул их ей на следующий день, когда она пришла в банк.
– Мишлину видела? Какую вам угодно книжку: на двадцать или на пятьдесят чеков?
Одну фразу тихо, другую громко.
– Повидаю сегодня. Пожалуй, на пятьдесят. Восковка готова…
– Скажите, Лебек, как вы полагаете… – обратился к Лебеку его сослуживец Гриво. Они разговаривают друг с другом. Маргарита смотрит на сослуживца Лебека: бородатый господин в пенсне с вырезанными лункой стеклами и в пестрой жилетке. Слышал он или нет, как она сказала: «восковка»? Может быть, он не знает, что такое «восковка», этого многие не знают… Чтобы скрыть смущение, она вынула из сумочки зеркальце и напудрилась.
– Простите, сударыня, что я позволил себе оторвать моего коллегу…
Господин Гриво всегда чрезвычайно любезен с дамами. Он уже опять сидит за своей конторкой. – Да, Корвизар, как насчет лозунгов? Не забудь сказать Вюильмену, что надо привлечь молодежь… он знает, кого я имею в виду…
– Значит, теперь я вкладчица «Сосьете женераль»… Надеюсь, что мне не придется жалеть о прежнем банке, услугами которого я пользовалась в течение пятнадцати лет… но ваше отделение ближе… а сейчас это особенно важно…
– Да, мадемуазель, вы совершенно правы… сейчас это особенно важно. Я уверен, вам не придется раскаиваться в том, что вы поручили нам управление вашими ценными бумагами…
За мадемуазель Корвизар уже стояли двое – дама, похожая на англичанку, которая выложила из огромной сумки для провизии гору кредиток в десять и двадцать франков, и старый кюре, который, покорно вздохнув, возвел очи к небу и вытащил четки.
* * *
– Послушай, Маргарита… Ну, конечно, работать будем. Все готово… только… Ой, как мне это неприятно, ты бог знает что обо мне подумаешь.
– Что с тобой, Мишлина? Боли в животе?
– Да, немножко… только это не то, что ты думаешь. Это от ломтика сала… Вчера на работе я поела с таким аппетитом…
– Да, мы все время забываем, что ты беременна… Но ты понимаешь, какое сейчас положение… Сказать, что никакой опасности нет, нельзя. Но у тебя условия лучше, сосед ушел в армию, жена его эвакуировалась, и никто не знает, что ты коммунистка. Кому-нибудь известно, что ты вступила в партию?
– Я же тебе сказала, что у меня не те боли. Я с радостью готова делать все что угодно. Я отлично знаю, что….. мне сказал Гильом…
– Ну, так в чем же дело?
– Дело тут не во мне. А в ротаторе. Дай я тебе все расскажу, а потом уж ты рассудишь. Вот ты говоришь, никому не известно, что я в партии, а ведь это не так… Лемерль знает, и этого довольно!
– Я тебе сама говорила, что ему доверять нельзя, но Лемерль, верно, уже думать позабыл о тебе… ты была только на одном собрании… как раз перед самым концом…
– Дай мне сказать. Совсем это не то. Лемерль… с тех пор как мы были вместе у этого старичка, как его? Да, у Мерсье… С тех пор он никак от меня не отвяжется, понимаешь? Дожидается у ворот фабрики. Сюда приходит. Говорит, что вместе со всей ячейкой отвечает за меня перед Гильомом. Вот он и заботится обо мне… так заботится, что вчера вечером цветы принес… вон они, в банке из-под варенья.
– И ты их не выбросила?
– А зачем выбрасывать? Цветы красивые… разве цветы виноваты? Понимаешь, он за мной ухаживает, а я ему говорю: и как вам, господин Лемерль, не совестно приставать к беременной женщине! А он мне в ответ: почему вы меня называете «господин Лемерль»? И товарищем Лемерлем тоже не надо, меня зовут Фернан… Некоторые женщины, – это он говорит, – когда беременны, особенно соблазнительны…
– Гадость какая! Выгони его вон!
– Так-то оно так… да только он при каждом удобном случае старается напомнить про тот вечер у его приятеля Мерсье… и что ротатор сюда принесли, он отлично знает. Я ему, конечно, сказала, что ротатора давно уже нет… но ведь он не обязан мне верить… а потом тебя он тоже знает… Так вот, если он не совсем подлец, мне особенно бояться нечего. Ну, а если он настоящий подлец, лучше обезопасить себя от него…
– Мне уже досталось от… ну, словом, от того товарища, который поручил мне эту работу, когда я рассказала про Лемерля… А ведь мы с ним только один вечер… Он тебя шантажирует? Самым откровенным образом?
– Понимаешь, этого сказать нельзя… Пока у меня просто такое ощущение. А потом он жалуется, что несчастлив в семейной жизни, что у него жена, которую он жалеет и не бросает, потому что она уже не молодая… что с ней без него станется? Но жизнь она ему отравляет.
– Вот этому я охотно верю.
– Он поет романсы. Берет за руку. Приглашает пообедать с ним. Я всячески стараюсь от него избавиться. Но я его побаиваюсь. Ну, как, по-твоему, если придется постоянно пользоваться ротатором?..
– Да, надо подумать… Во всяком случае, сейчас нельзя терять ни минуты. Надеюсь, в такой поздний час он к тебе не заявится?
– Ну, что ты, Маргарита!
В голосе ее был такой упрек, и лицо она закрыла руками. Какая она еще девочка!
Они достали из шкафа ротатор, спрятанный там под бельем. Установили его.
– А твой Гильом тебе пишет?
– Не очень часто. Он не любит писать. Из последнего письма я поняла, что там с ним кто-то очень важный.
– Важный? Что это значит?
– Ну, словом, кто-то от нас, из партии, свой.
– Ишь, как ты научилась говорить: свой.
– Ну, конечно. Валье никогда по-другому не говорит. А кто для него свой, тот и для меня. Ох…
– Что с тобой?
Мишлина оперлась о стол.
– Так, пустяки… затошнило… от запаха краски, должно быть… Смешно, какой делаешься, когда в положении… Ну давай поскорей приниматься за дело.
В конце концов, раздумывала Маргарита, если этот чувствительный кот в самом деле приударяет за Мишлиной… ведь не донесет же он на нее… какой ему интерес? Во всяким случае, надо, чтоб они пореже видались. Посоветоваться с Лебеком я не могу… в банке очень трудно разговаривать… подробно все объяснять, да он и не поймет. – Осторожно, смотри, чтоб восковка не сдвинулась! – Только женщина может понять… Правильно, поговорю с Розой… мы условились с ней на понедельник… – Ну, как, начали?
* * *
– Нет, это уж ни к чорту не годится!
Хорошенькая Роза Дюселье покраснела от возмущения и несколько раз топнула своей крошечной ножкой. Она встряхнула кудрявой головкой, засунула руки в карманы жакета; выражение рта стало жестким, губы сжались… При других обстоятельствах Маргариту это рассмешило бы. Встретились они, как обычно, в Люксембургском саду, у фонтана Медичи. Небо хмурилось, погода стояла прохладная. И на этот раз Роза опять повторила: – Надо бы перенести наши встречи в другое место. – Она только что рассказала Маргарите об обыске, который был у них двадцать седьмого утром. Да, они попали в первую партию. Кто-кто, а Дюселье в их списках, конечно, был. Полиции не повезло. Дома его уже не оказалось. Три дня тому назад приходил… (она прикусила язык – чуть-чуть не сказала: приходил Мурр… Надо следить за собой. Если фамилии товарищей будут то и дело срываться у меня с языка…) да, так вот, приходил один товарищ и предупредил его, чтоб он скрылся… Вот как обстоят дела.
– А с вами как же, Роза?
– Я уже просила вас называть меня Маринеттой. Позабудьте о Розе. Не Роза, а Маринетта. Как со мной? Это же самое и я спросила у Дюселье… Можете себе представить, я даже его конспиративной клички не знаю! Тот товарищ сказал ему, что надо исчезнуть. Ну, тогда он сказал мне: я исчезаю… Согласитесь, что это не легко, так, сразу… Если бы я еще не принимала никакого участия в работе… Я его спросила: так это что же – развод? Он сказал: брось глупости говорить, если партия приказывает… Тогда я ему говорю: ведь я буду беспокоиться… А он говорит: нет, ведь ты же работаешь… это я буду о тебе беспокоиться, сам я буду в полной безопасности, с фальшивой бородой… Пожалуй, этого тоже не следовало говорить?
– Чего говорить?
– Да про бороду. А может быть, никакой бороды у него и нет, так просто сказал. Ведь все мы еще новички. Как вы думаете, надо мне покрасить волосы? Говорят, в Америке негритянки проходят специальный курс, чтобы волосы стали у них гладкими. Может быть, мне тоже это проделать, какая я тогда буду?
Они весело рассмеялись. Какой-то старичок, крошивший хлеб голубям, посмотрел им вслед и покачал головой.
– Так вы, Роза… то есть Маринетта, сказали, что Дюселье дома не оказалось… Вы были одна?
– Не совсем одна. Была двоюродная сестра, она боится спать дома с тех пор, как мужа призвали… Ну, я и предложила ей… вдвоем веселей… Они пришли утром, ровно в четыре. Спросили: где Дюселье? Уехал в провинцию, на днях возвращается… Ну, и дураки же! Не велели ему писать, что был обыск. Все вверх дном перевернули. Вы бы полюбовались, что у нас делалось после их визита! Живем мы тесно, но в комнате чисто, прибрано. Они всюду нос совали. Три часа провозились. Книг у нас уйма. Вся партийная литература. Всю и забрали, мерзавцы. Лифт не работал, а живем мы на пятом этаже. Ну и попыхтели они, пешком-то вверх и вниз. Так им и надо, небось ноги до сих нор гудят…
– Ничего не нашли?
– Ничего. Можете себе представить, у нас была речь Молотова. Я постоянно ею пользуюсь… она лежала на радиоприемнике. Они все осмотрели, поднимали радио, глядели, нет ли чего под ним, а брошюры не заметили…
– Какая же это речь?
– Как? Вы не знаете! А как же вы тогда можете разъяснять пакт? Та речь, в которой Молотов во всеуслышание заявил, что французы и англичане не стремились к соглашению с СССР, что они просто отвлекали общественное мнение и поэтому само собой разумеется… У вас этой речи нет? Я вам достану. Ее необходимо распространять… Она опрокидывает всю их аргументацию… их лицемерное удивление…
– Но если нам больше нельзя встречаться…
И Маргарита рассказала о своей новой работе, о директивах Лебека. Вот тут-то Роза и вспыхнула: – Опять старая история пошла! В нормальное время и то раздражала эта манера отбирать друг у друга работников… Неужели этот товарищ никак не может без вашей помощи организовать распространение листовок в своем секторе! Подумаешь, какое хитрое дело! С этим любой справится. А я рассчитывала на вас для другого, где именно вы были бы самым подходящим человеком. Мне нужен кто-нибудь для связи с судом… с адвокатами… Вас знают как секретаря господина Ватрена, и если теперь, когда он призван, вы зайдете к Левину, или к Виала, или к Виллару… вы даже можете пойти к ним не на квартиру, а в здание суда… Кроме того, я имею в виду не только членов партии, а и остальных адвокатов тоже, мы и с ними будем работать… среди них есть честные люди, молодежь, да и старые либералы, которых возмущает современный способ воевать за демократию, предварительно зажав рот рабочему классу… Да вот хотя бы ваш Ватрен. Что вы о нем скажете? Нет, нет, никак нельзя этого допустить! На вашего ответственного я сумею нажать. Жаль только, что уйдет много времени. В подполье на все уходит много времени. Надо пройти всю цепочку… каждый раз дожидаться свидания с вышестоящим товарищем… а есть товарищи, которые редко встречаются и очень заняты, огромная нагрузка. А затем потребуется еще столько же времени, чтобы по той же цепочке спуститься обратно… Но все равно… вашему ответственному товарищу будет дано указание.
– А пока?
– А пока, конечно, делайте то, что он сказал. Я не собираюсь разваливать работу низовой организации. Но смотрите, чтоб вам не засыпаться. Вы нужны мне… Поняли? По правилам полагается прекратить наши встречи… никакой связи между работниками отдельных участков… это закон… Необходимая мера предосторожности… партия в таких делах не шутит. Все же скажите вашему ответственному товарищу, чтоб он немедля подготовил вам замену. Даже если вас и не перекинут к нам. Надо заранее все предусмотреть на случай провала – кем заменить товарища, как сделать так, чтобы тот человек был автоматически предупрежден, как снова наладить связь. Вы понимаете, надо все придумывать. Разумеется, мы делаем много глупостей. Без этого нельзя. Но как только вам дадут знать, что Маринетта хочет вас видеть, – тогда в ближайший же понедельник в обычный час… только не здесь… пожалуй, условимся в Пале-Рояле в боковой галерее, вот, – и носком полуботинка она начертила на песке план Пале-Рояля, – вот памятник Мюссе… вот Государственный совет…
Розе, то есть Маринетте, очень не понравилось то, что Маргарита рассказала ей про Мишлину и Лемерля. – Тут дело серьезное… надо подумать… Прежде всего, вы вполне уверены, что она вас не обманывает? Что между ними ничего нет? Ну, знаете, когда дело касается отношений между мужчиной и женщиной, тут верить нельзя.
– Нет, я голову дам на отсечение…
– Не делайте этого, товарищ, не стоит рисковать головой, голова – вещь слишком ценная… Давайте разберемся получше: вас этот субъект знает? Когда вы печатали ту листовку, которую я вам давала, он вас видел? Он знает, где вы живете?
– Не думаю. Но мою фамилию он должен знать, в ячейке меня обычно звали Корвизар, а не Маргарита…
– И ему, конечно, известно, что вы все время общаетесь с этой девочкой…
– Представьте себе, нет. Она оказалась гораздо хитрее, чем можно было ожидать; как-то она ввернула ему, что окончательно во мне разочаровалась, что в начале сентября я просто горела желанием, а теперь, вероятно, из-за поляков, я ни ее, ни других знать не хочу, на улице отворачиваюсь… – словом, что я, верно, пошла на попятный, во всяком случае, уклоняюсь от всяких объяснений…
– Хорошо придумано! Девочка не глупая. Только этим она дала ему в руки козырь против себя. Если теперь Лемерлю вздумается с вами поговорить, так уж вам придется разыграть комедию. Скажите, что с тех пор много воды утекло, что вы с ним вместе гусей не пасли. Ну, что-нибудь в этом роде придумаете. Но как быть с Мишлиной? Заметьте, это меня не касается, это участок вашего ответственного, а не мой. Мне кажется, ей лучше тайком съехать с квартиры. Какая у них в доме консьержка?.. Надо вашему ответственному сказать, а уж он пусть решает… Это опять тот же, которого в первый раз вы никак не могли уломать? Ну, что поделать. Работаешь с теми людьми, которые есть… Вот мне, например, повторять не пришлось. Полиция была у нас в ночь со вторника на среду. Ну, а в среду я просто ушла из дому. Даже не оглянулась. Двоюродная сестра осталась… она – это дело другое. Я знаю, у нас уже были такие случаи; для некоторых товарищей бросить насиженное гнездо кажется чем-то ужасным. А посмотришь иногда на это гнездо – о чем жалеют! Всякие люди бывают.
На прощанье Маринетта поделилась с ней новостями. Видела ли Маргарита последний номер «Юманите»? Ах, да, конечно… А она уверена, что последний? Что там было? Теперь Маргарите тоже придется придумать себе партийную кличку. Взять, например, какое-нибудь мужское имя, для тех, кто с ней связан. Ну, хотя бы Филипп… ах, нет, я позабыла: Филипп у меня уже есть! Ну, а против Жерара вы не возражаете? Ладно, пусть будет Жерар. Итак, Жерар, знаете, в среду наши депутаты образовали в палате новую группу: Рабоче-крестьянская группа… Вчера в «Офисьель» напечатано постановление о конфискации имущества коммунистической партии… Да, я видела сегодня в утренних газетах… Мы надеялись, что нам удастся еще выпустить газету «Французских девушек». И что же? Ровно через сутки полиция была уже там. Мы думали, что перехитрили ее, переменив типографию, – перешли в типографию на улицу Амело… но полиция, конечно, пронюхала… во вторник, мы просидели с Мари-Клод весь вечер в типографии, и вдруг в ту же ночь к нам нагрянули. Просто зло берет!
– В тот самый вечер, когда вы трудились в типографии, совет министров еще только постановил распустить партию, но шпики, надо думать, ждали лишь сигнала…
– Но какая обида! Как бы это было хорошо, если бы газета вышла! Из всей нашей прессы только «Ви увриер»[229] не прикрыта.
