Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 97 (всего у книги 117 страниц)
И тем не менее Поль Рейно не отставил от командования французскими армиями человека, который посылал их умирать, а сам в это время считал, что надо сдаваться. Поль Рейно умолчал об этом разговоре, хотя у него на миг мелькнула мысль заменить Вейгана… но кем, кем – вот в чем загвоздка!.. Бийотт убит, Жиро взят в плен, Жорж потерпел поражение. Хюнцигер… да, и Хюнцигер тоже! И потом Поль Рейно знает, что его обвиняют в легкомыслии, он не хочет прослыть непостоянным, не хочет, чтобы про него говорили, будто он меняет генералов, как перчатки.
А насколько это было бы честнее!
Правда, Вейган оправдывает свое неожиданное заявление тем, что, заключив перемирие, мы сохраним армию, которая сумеет поддержать порядок. Поддержать порядок. Это все тот же животный страх, который охватил их еще 16 мая. Вейгану нужно сохранить армию не для того, чтобы перестали убивать французов, а чтобы остались французы, способные стрелять в других французов. Ему нужно заключить мир с Гитлером, чтобы иметь военную силу для гражданской войны. Так он сказал 24 мая Полю Рейно.
Поль Рейно не был способен не только послушаться, но даже понять его. Однако в тот день он оказался также неспособен отдать Вейгана под суд.
Судьба страны решается не только на полях сражений. Председателя совета министров поразила в словах Вейгана отнюдь не навязчивая идея сохранения порядка и не все перекрывающее желание оградить данный общественный строй от возможного народного гнева, а враждебная позиция главнокомандующего по отношению к Англии. Вот что задело Поля Рейно. Ведь он в конце марта подписал декларацию, связывающую нашу страну с Англией до победы над врагом. Заявление главнокомандующего он воспринял только как нарушение этого обязательства, как измену честному слову. Однако он предоставил и далее вести войну главнокомандующему, по убеждению самого Рейно, ни во что не ставившему честь Франции. Правда, если бы он выгнал Вейгана, многих из его приближенных озадачил бы такой поступок. Что поделаешь! Поль Рейно всего лишь человек… ему нужно одобрение окружающих. Особенно в эти трудные дни. Столько дела, столько вопросов, которые ему не под силу, и, наконец, он просто устал…
* * *
В пятницу 24 мая преемник Бийотта генерал Бланшар, командующий группой армий, – во главе 1-й армии на его место поставлен генерал Приу, – со своим командным пунктом находится в Лилльской крепости и готовится не к перемирию, а к наступлению на юг. После поездки Вейгана в Ипр план наступления было пересмотрен и исправлен ввиду отхода англичан и сдачи нами ряда позиций, но основная задача остается в силе: прорвать заколдованный круг, отрезать немецкие танки от их базы и соединиться с армией Фрера. План наступления попрежнему именуется планом Вейгана. Бланшар отправился к Горту, но вместо него застал генерала Паунелла, того самого, который заменял главнокомандующего во время совещания у бельгийского короля в замке Касто 12 мая, когда англичане фактически признали верховное руководство Бийотта. Как быть теперь? Отходить к Дюнкерку или, несмотря ни на что, осуществлять вейгановский план наступления? Паунелл – за наступление. Тем не менее Бланшар решил отправить в Париж майора Фовеля, чтобы сообщить Вейгану о возникших трудностях и получить от него подтверждение прежнего приказа. Генерал Горт прислал генерала Адамса[655] к Бланшару для совместной подготовки вейгановского плана наступления с одной оговоркой: что наступление начнется в воскресенье, 26-го. Пусть будет в воскресенье! Лишь бы сражаться. Таков и план Вейгана: сражаться во что бы то ни стало. На этот счет беспокоиться нечего, генерал! Цель наступления: Бапом. Будем драться, как звери. Такова, очевидно, была точка зрения Вейгана еще утром, когда он телеграфировал Бланшару: «Спасение в развертывании ваших наступательных операций. Жду от всех неколебимой решимости…» И как мог Бланшар, закончивший в течение дня подготовку к наступлению, усомниться в чем-либо, когда поздно вечером получил эту телеграмму?
Ни в неколебимой решимости, ни в людях, готовых драться, как звери, недостатка не было. Разве заколебались хоть на миг танкисты, которые вчера еще из Нотр-Дам-де-Лорет, из-за могильных холмов наших воинов, павших двадцать лет назад, ударили в тыл немецким танкам, наступающим на Бетюн? Разве не дрались, как звери, целых двенадцать дней марокканцы, которых генерал Мелье отвел к каналам, – помните, те самые, что шли 10 мая с тюльпаном на штыке? Разве не так поступают на всем пути из района Шельды в район Карвена алжирские стрелки генерала Дама? И моторизованный драгунский полк в преддверии горняцкого края, и кирасиры, на которых враг наталкивается повсюду, с юга до самого севера, все на тех же самых!
Нет недостатка в людях, готовых драться, как звери. Взять хотя бы тех, у кого отняли их лейтенанта, и они, не успев опомниться, роют окопы вдоль Сансэ для 5-го армейского корпуса, который должен идти в наступление завтра, послезавтра или еще через день, тех самых, у кого отняли винтовки, а взамен опять дали лопаты… Взять хотя бы капитана Кормейля и сержанта Огюста Делоня, не отходящих от своих орудий. Взять хотя бы тех, кто бесстрашно подбирает на дорогах раненых, и пусть уже трое водителей из отряда Давэна де Сессак не вернулись в часть, Рауля или Манака все равно не остановит ничто. Ничто не остановит юного Алэна Морльера, Жана де Монсэ, отчаянного Партюрье. Вся эта армия, которая без отдыха мечется по замкнутому кругу и чьи командиры уже со страхом поглядывают на дорогу к морю, к той прибрежной полоске на севере, что сужается день ото дня, – разве эта армия 24 мая помышляла о перемирии? У нее одно желание – сражаться. Она горда своим оружием, она творит чудеса, она поверила в воскрешение Фоша, она верит, что Вейган ведет ее к победе, она не представляет себе Францию поверженной. Я утверждаю, что она была полна воодушевления даже в этот день 24 мая, когда генерал Бланшар впервые заколебался и не знал, отходить ли на Лис и Дюнкерк или по вейгановскому плану наступать на юг?
Он обратился за советом в Венсен. И из Венсена ответили: наступать. Сражаться. Начать наступление на юг.
Кого тут обманывали?
* * *
Нет недостатка в людях, готовых сражаться, но люди, готовые сражаться, распылены, их не спешат включить в организованные части. Командиры с подозрением смотрят на остатки разгромленных дивизий, на тех, кто не был ни убит, ни взят в плен. Передвижения войск и так уже до крайности затруднены толпами беженцев, следовало бы закрыть бельгийскую границу… А тут еще подбирай, проверяй, ободряй этих солдат-одиночек; за исключением немногих специалистов, они тоже лишь балласт для войск, которым в силу боевой обстановки нужно быстро перемещаться и спешить на угрожаемый участок.
В Рэмском лесу попытались было заново сформировать остатки разбитых частей, а потом пришлось приостановить это дело и заняться выравниванием фронта ввиду ухода англичан. Если не считать гудения самолетов да единичных бомб, время от времени падающих на лес, артиллерийский взвод бывшей Североафриканской пехотной дивизии генерала Сансельма живет здесь эти дни точно в каком-то глухом гарнизоне. Офицеры бегают в соседние штабы. Орудия не установлены на огневые позиции. Солдаты ловят и бьют одичавшую скотину, потом разводят костры и жарят куски мяса на самодельных вертелах.
Жан-Блэз и аббат подружились. Первое время взвинченное состояние священника, его непрерывные рассказы о разрушениях вызывали у Меркадье любопытство, но не симпатию. Из дальнейших разговоров ему стало ясно, что в действительности аббат Бломе разыгрывает комедию не столько для других, сколько для самого себя, чтобы сделать мало-мальски терпимой ту жизнь, которая должна была всячески претить ему в силу его воспитания и убеждений. Он шумел, чтобы заглушить внутренний голос. Он боялся собственной жалости, боялся дать волю врожденной доброте. Он кричал о своих похождениях, словно хотел сказать: вот я каков, ничего удивительного, что я это могу перенести, сами видите – я чувствую себя, как рыба в воде. Настоящий аббат Бломе, не тот, что был сапером второго класса, с Жан-Блэзом становился самим собой. Быть может, к этому побуждало его сознание, что сержант Меркадье – скульптор, потому что для священника типа аббата Бломе скульптор – такой особенный человек, что перед ним можно даже исповедаться.
Но Жан-Блэзу мало было догадаться самому. Он спросил: – Почему вы напускаете на себя какое-то ухарство? Зачем, собственно, вам это нужно, господин аббат? – Аббат снял пенсне, может быть, чтобы протереть его, а скорее, чтобы обратить к небесам неприкрытый стеклами взгляд. Оказывается, глаза у него голубые.
– Есть впечатления, картины, слишком страшные для меня… мне хочется их забыть, сержант. Я и пытаюсь забыться, дурачу себя и других. Не знаю, верите вы в бога? Простите мое неуместное любопытство… Не верите? Так я и думал. Для меня это загадка, особенно в художнике… в человеке, который соприкасается с непостижимым… Сколько в жизни мучительных противоречий… Не смейтесь!
– Я не собираюсь смеяться, господин аббат, но…
– Нет, не надо. Не объясняйте. Между верующими и неверующими столько недоразумений из-за слов… Я хотел, я хочу об этом забыть… Но прежде чем забыть навсегда, мне надо рассказать кому-нибудь… облегчить душу. Вы, конечно, не верите и тому, что слово, исповедь несет с собой облегчение?
Так и есть. Ему нужно исповедаться. А скульптор на худой конец сойдет за духовника. И аббат Бломе рассказал Жан-Блэзу, чтó произошло 16 мая к концу дня.
Итак, это было в прошлый четверг. Вместе со своим отрядом аббат очутился на бельгийской равнине, примерно километрах в восьми к югу от Шарлеруа. Во всяком случае, города уже совсем не чувствовалось. Среди полей, невдалеке от шоссе, идущего с севера на юг к Филиппвилю, к западу от этого шоссе, чуть пониже дороги, которая отходит на Наллин, разбросано несколько домиков. Это поселок Бюльтия… там расположился штаб армейского корпуса, нашего 2-го армейского корпуса. Под штаб заняли большой дом, относительно большой: он казался таким, потому что стоял один у проселочной дороги, в двухстах метрах от окраины деревни в сторону Наллина. Палисаднички с фруктовыми деревьями, улица, вымощенная щебнем, как повсюду в Бельгии. Вся деревушка величиной с ладонь. На южной стороне – небольшая рощица. Рота ушла утром, после жестокой бомбежки, и разместилась в Наллине, на расстоянии пяти километров от нас. А наша группа осталась в распоряжении штаба корпуса. Штаб дивизии стоял в одном из пригородов Шарлеруа. Мотоциклисты все время шныряли взад и вперед с донесениями на командный пункт генерала Буффе. Буффе был командир корпуса. Все местечко точно еж ощетинилось противотанковыми орудиями, 25-миллиметровками. Положение было тяжелое, враг мог нагрянуть с любой стороны. Что происходило на севере? Поговаривали, что неприятель просочился в Шарлеруа… За три дня мы, отходя с боями, уступили всю местность, от самого Мааса: Ивуарский мост, Биуль, Сен-Жерар, Деван-ле-Буа, Метте, Гуньи… взрывали… нет, об этом довольно! Мы последними отошли от Мааса, понимаете – последними! И при этом знали, что на юге все погибло. Мы собственными глазами видели вдребезги разбитую бронетанковую дивизию – нашу последнюю надежду. На юге немецкие танки были замечены много западнее нас, Филиппвиль взят, говорили, что Бомон тоже… страшно было поверить…
Наши машины стояли в стороне от дороги, во дворе небольшой фермы; на расстоянии двухсот метров, а то и ближе, красовался большой дом у дороги, где генералы и полковники решали вопрос, быть нам или не быть, как спасти честь оружия и куда направляться. А в погребе… надо вам сказать, что вся местность опустела, жители – бельгийцы – ушли, им велели уходить. Но хозяин той фермы, где мы стояли, рослый белокурый малый с грубоватым лицом, отказался уйти. У него было трое детей, старшей девочке девять лет. Он недавно овдовел и не хотел таскаться с ребятишками по дорогам. И вот он кричал нам из погреба, чтобы мы уходили, иначе его дом будут бомбить. Он нас ненавидел. Время от времени он показывался во дворе и говорил, тыча пальцем в 25-миллиметровые пушки вокруг штаба генерала Буффе: – Если бы я это раньше знал! – Но теперь уж поздно было пускаться в путь. В небе кружили самолеты, со всех сторон слышались взрывы бомб. Громыхали орудия. Словом, сущий ад под самым боком. Где-то поблизости, должно быть, шли танковые бои. Фермер снова нырял в погреб, там в темноте блестели грустные ребячьи глаза. Вот когда я готов был поверить, что настал конец света. Мы возвращались, выполнив задание… насчет склада боеприпасов. Я ехал открытым полем, там, к югу, было настоящее кладбище танков, машин, лошадей. Очевидно, после рейда немецких танков одной из частей нашей дивизии удалось расчистить некоторое пространство вокруг КП армейского корпуса.
На этом КП находилось примерно тридцать офицеров и полковой священник, очень благочестивый и почтенный человек, исповедавший меня перед самым вступлением в Бельгию. Я увидел, что поблизости маячит его сутана; он носил сутану нараспашку, бархатные штаны, заправленные в сапоги, большой наперсный крест и каску. Я подошел к нему. Он печально поздоровался со мной. Вести были дурные. С минуты на минуту ждали генерала Буффе, уехавшего к нашему дивизионному командиру, генералу Буше, в Куйе, близ Шарлеруа. Только что сообщили, что наши драгуны были перебиты утром в Буа-л’Аббе, близ Сен-Жерара, и что придется отходить на Авен, во Францию.
Святой отец спросил, не хочу ли я исповедаться снова. Обстоятельства были мало подходящие, и, да простит мне бог, я почти рассердился. – С тех пор, как мы с вами расстались, брат мой, – сказал он, – вы способствовали делу истребления… а мы ведь песчинки в руках божьих, и господь может призвать нас к себе… – Никогда не прощу себе своего ответа и посейчас не понимаю, как это сорвалось у меня. – Неужели господь почтет грехом то, что мы все эти дни преступали пятую заповедь? – возразил я с некоторым раздражением. – Бог ведает, как невелика наша доля вины, ибо на него падает все ее бремя! – Несмотря на такой еретический ответ, он благословил меня и вернулся в штаб, куда только что подъехала машина генерала Буффе. Как сейчас вижу, какая суета поднялась вокруг дома… Офицеры носились взад и вперед с донесениями, но едва добрался я до фермы, как послышался гул самолетов.
Только в помрачении рассудка можно было избрать для КП этот дом, стоявший обособленно, на виду, в двух шагах от перекрестка, и когда я увидел, как ринулись вниз, поднялись и снова спикировали вражеские самолеты, мне сразу стало ясно, что они бьют по определенной мишени, и меня охватил ужас. Не то чтобы жизнь командиров была мне дороже, чем жизнь рядовых, но когда на корабле гибнет кормчий… Мне уже однажды пришлось видеть в Ивуаре, как вместе с мостом, который мы минировали, взлетел на воздух командир одного из наших полков, и с тех пор я не мог отмахнуться от чувства ответственности за жизнь военачальников. А возможно, что это просто наследие классической трагедии, где все вращается вокруг судьбы цезарей. Кто его знает?
КП в Бюльтии был стерт с лица земли. Прямым попаданием. От него остался только дымящийся остов и трупы… все погибли… весь штаб… а ведь это тоже люди, сержант! Жалости достойные создания божии! Генерал Буффе, не меньше тридцати офицеров, около сорока унтеров и рядовых… Дом, где мы спрятались, забились в погреб вместе с хозяином, проклинавшим французов, и испуганно глядевшими детьми, содрогался над нами, как в день страшного суда. Что мы увидели, когда наконец можно было выйти! Вокруг горящего здания словно в насмешку торчали жерла разбитых пушечек… Я тщетно искал сутану под обломками, из-под которых извлекли очень мало раненых. Однако среди щебня и щепок я увидел вот это…
Аббат достал из-за пазухи крест вороненой стали, в деревянной оправе. Помолчал немного, потом, глядя на крест, продолжал рассказ.
Так, вернувшись на ферму, смотрел он на крест в своей руке, как вдруг с проселка, проходившего позади фермы, вынырнул вездеход и остановился около аббата. Из машины выскочил солдат и распахнул дверцу перед высоким сухощавым человеком с красным, обветренным лицом. Аббат Бломе хорошо знал этого человека. Это был генерал…
– Впрочем, зачем называть вам его, сержант, принимая во внимание дальнейшее?.. Для нас он был сам генерал, наш генерал, как мы его звали. Помню его по ту сторону Мааса, когда мы уже мнили себя покорителями Европы… В тот вечер он явился в Бюльтию рапортовать своему начальнику генералу Буффе о положении на вверенном ему участке. Выполняя задание, о котором я уже говорил, я побывал там утром на своей машине. Я знал, как неприятель громил танки генерала Брюно к югу от Метте накануне и всю прошлую ночь… Истребление продолжалось и в течение дня уже на подступах к Бомону. Войска нашей дивизии оказались без прикрытия после разгрома танковой дивизии и потеряли связь с 11-м корпусом на юге; пока возможно было, генерал находился с войсками, руководя арьергардными боями. А только что он отдал приказ раздробленным, отрезанным от тылов частям уничтожить свои транспортные средства, взорвать орудия и отступать в одиночку. Это был полный разгром. С того места, где мы находились, видно было пламя пожаров в рощице на расстоянии двух километров. Это пылали склады горючего. Боеприпасы. Генерал приехал в Бюльтию, потрясенный зрелищем разрушения, осуществлявшегося по его приказу. Я оказался первым солдатом, которого он увидел, и он спросил меня, здесь ли еще и в каком доме находится штаб корпуса? Мне незачем было отвечать – я молча указал на огромный костер.
Он спросил: – А генерал Буффе? А начальник штаба?
Он выслушал мой рассказ, я показал ему крест. И тут, когда он осознал весь ужас происшедшего, – вы только представьте себе, что это для него значило, – после того как у него на глазах погибла его дивизия и сам он отдал приказ сжечь машины, уничтожить броневики, взорвать орудия, – тут он мне сказал: – Ваше лицо мне знакомо, сапер… Я как будто видел вас в ночь сдачи Синея. Ведь это вы взрывали укрепления у Марша, по ту сторону Мааса? А потом Ивуарский мост? Я слышал, что вы священник… – У меня комок подступил к горлу; в такую минуту вспомнил, кто я и что я делал. Я ответил утвердительно, а он продолжал ужасающе спокойным тоном: – Очевидно, мне больше нечего делать в Бюльтии. Давайте зайдем на ферму, мне хочется сказать вам несколько слов…
Когда мы вошли в дом, на кухню, я увидел его глаза, и мне стало страшно. Я решил, что он хочет говорить со мной как со священником, и судорожно стиснул в руке стальной крест. Я помнил свой ответ тому, кого не стало, и считал себя недостойным принять исповедь этого человека. – Господин генерал… – Он прервал меня: – Вы ошибаетесь, господин аббат… Я неверующий… может быть, бог или что-то такое существует, но… словом, я никогда в жизни ни перед кем не преклонял колен, не преклоню и теперь. Катастрофа не лишила меня здравого смысла. А вы нужны мне как свидетель, как достойный доверия свидетель…
Он присел у потухшего очага и умолк. Я боялся прервать его раздумье. Хозяин выглянул из погреба, верно беспокоился, не грабят ли его. – Оставьте нас, голубчик. – Генерал сказал это таким твердым тоном, что тог успокоился и опять спустился в погреб, к детям.
– Я не верую в бога, – заговорил генерал. – Если бы я, на свое счастье, был верующим, я бы в вас, надо полагать, не нуждался. Вопрос был бы ясен. Нет, допустите другое: вы попали в кораблекрушение, и в тот самый миг, когда вы можете спастись, ну, скажем, на плоту или ухватившись за доску… небо над вами вдруг разверзается и все, что было для вас смыслом существования, ваша святыня, ваш бог, оказывается дьявольской насмешкой. Я не кощунствую, господин аббат, – ведь я же неверующий. Я только спрашиваю: в ту минуту, когда все зависит от вас, а земля вокруг мертва и небо – пустыня, скажите, во имя чего хвататься за эту жалкую доску, не лучше ли пойти ко дну?
Я не находил ответа. Снаружи где-то недалеко раздавались взрывы. Допустим, я перестал верить в бога… классический пример ложной предпосылки, – ведь я не переставал верить. Я попытался объяснить ему это, он перебил меня: – Бросьте казуистику, господин аббат, это для меня очень важно… – Итак, мне пришлось вообразить невообразимое, немыслимое… Если я не верю в бога, какой смысл мне тогда жить? Разумеется, никакого, и незачем убегать от смерти… только все это бессмысленно… Он застал меня врасплох, а я и в самом деле никогда не мог понять, как живет атеист, не находящий поддержки в вере… Но как разъяснить этому человеку всю нелепость его вопроса? – Господин генерал, вы должны понять, насколько этот вопрос не имеет для меня смысла. Допустим, в бога вы не верите. Но верите же вы во Францию, в честь армии, в честь вашего знамени… – Он посмотрел на меня и рассмеялся. – В том-то все и дело, – сказал он и добавил: – Я же вам говорил, что мне нужен свидетель…
Лицо его было страшно – оно выражало гордость, близкую к презрению, и вместе с тем неудержимую боль, нестерпимую муку, отчего оно было еще краснее обычного. Я не понял его движения: он слегка отвернулся, словно устыдившись, и поднес руку к виску. Раздался звук выстрела, он тут же рухнул на пол. Я не поверил своим глазам и крикнул: – Господин генерал!
Зрелище было ужасное, у него… Нет, к чему подробности… Я опрометью выбежал из дома. Вам известно, сержант, как церковь относится к самоубийству. Оказалось, что после бомбежки все, кто уцелел из штабного персонала, ушли из Бюльтии в Наллин. Налетела новая волна бомбардировщиков, и все вокруг дрожало от взрывов. Опять началось бог знает что…
Аббат встал, – они сидели в овражке, устланном листвой, – и принялся шагать под деревьями; очевидно, эти воспоминания были слишком мучительны для него. Артиллеристы вели по тропинке мимо Жан-Блэза и аббата двух крепко связанных штатских. Их накрыли с сигнальными полотнищами, указывающими неприятелю расположение наших войск. Они молча сносили пинки. Повидимому, это были французы. Вокруг столпились солдаты, и оживленный обмен мнений продолжался и после того, как шпионов поволокли дальше. Аббат, казалось, ничего не заметил, он был еще весь во власти своего рассказа. Жан-Блэз взял его под руку, и они зашагали вместе, пока не очутились в относительно уединенном уголке.
– Вы не кончили своего рассказа, господин аббат…
Тот словно спустился с облаков. Да, да… верно! Ну что ж… он похоронил генерала. Похоронил, а креста не поставил на могиле самоубийцы. Но когда он начал засыпать тело землей, то он… он не мог поступить иначе…
– Бог мне судья, я не мог поступить иначе и благословил могилу… Этого уже не изменишь. – Он взглянул на Жан-Блэза и прошептал: – И вы тоже не верите в бога? Как же вы можете жить… посреди этого ужаса?..
– Как могу? Если я правильно понял, ваш генерал требовал от вас невозможного ответа… А вы от меня чего требуете? Для вашего генерала все гибло в кораблекрушении, все, во что он верил: армия, честь… Но зачем он ставил свою честь, свою святыню непременно в зависимость от победы, от успеха? Видите ли, у меня тоже есть свой генерал. Нет, он мой сверстник и служит в банке. Так вот, рядом с ним ваш генерал, господин аббат, просто младенец. Да, младенец! Разумеется, мой генерал тоже во что-то верит… только не в бога… И, тем не менее, я не представляю себе такого случая, когда бы он не ухватился за доску… потому что для него вопрос чести – никогда, ни при каких обстоятельствах не идти ко дну.
Аббат был изумлен. Стало тихо, насколько может быть тихо под гул самолетов. Потом сапер второго класса Бернар Бломе сказал:
– А все-таки он, должно быть, верит именно в бога…
– Вот вы какой! Неужели вы не понимаете, господин аббат, что после этих слов такому человеку, как я, надо крепко держать себя в руках, чтобы просто-напросто не начать поносить попов?
* * *
Передвижение войск за ночь совсем сломало линию фронта впереди Рэмского леса. Артиллеристы внезапно снялись с места, но не взяли с собой зуавов. Последовал приказ собрать всех пехотинцев-одиночек и объявить им, чтобы они собственными средствами добрались к утру до сборного пункта в районе Оршù. Таким образом, Жан-Блэз с товарищами снова оказались неприкаянными. Аббата Бломе присоединили к колонне, которую направляли в другое место. Жан-Блэзу это было досадно. Он собирался высказать аббату еще кое-какие соображения по поводу генерала, не пришедшие сразу ему в голову.
Например, насчет Франции. Насчет других людей. Насчет того, имеем ли мы право распоряжаться собой… Мне хотелось рассказать аббату о Франсуа Лебеке и ему подобных. Но я всегда задним умом крепок. Бесспорно одно: в вопросе о самоубийстве, например, мы почти сходимся с ними во взглядах – только по совсем иным причинам… по совсем иным причинам. Жан-Блэз думал: мы почти сходимся… И это значило, что отныне он и Франсуа Лебек – едины. Чтобы убедиться в этом, стоило встретить аббата Бломе…
Сборный пункт находился немного южнее Оршù, в лесистой местности, с памятным названием «Три девы»; когда их группа человек в пятьдесят пришла туда около семи часов утра, там никого не оказалось. Следы постоя были видны, но часть уже снялась с места. Выходит, опять они одни. Прежде всего надо подумать о еде. Те, у кого были винтовки, рассыпались по лесу. Сколько на пятьдесят человек нужно настрелять птиц! Вот если бы посчастливилось напасть на кроликов!
Оршù… что это за город, большой или маленький? Других названий в здешних краях они не знали. И потому решили идти в Оршù…
* * *
Не сбиться со счета дней…
В Камбрэ мы были в воскресенье утром. И в тот же день добрались до Дуэ. Вечером меня арестовали. Допрашивали в понедельник утром… Единственный раз, когда мне задавали какие-то вопросы… Так: воскресенье – какое это было число? 10-го была пятница, 12-го – Троицын день, значит в Дуэ я был 19-го, значит, понедельник, вторник… В понедельник к вечеру его перевели в Кэнси, откуда 1-я армия уже отошла на Ланс. Там он пробыл один около суток, а вчера вечером, это выходит во вторник, 21-го, его перебросили сюда… в неизвестный ему городок, окруженный терриконами, которые он смутно различал в сумерках. Железнодорожная ветка, ряды кирпичных домиков, посередине – улица; он слышал, что где-то здесь есть канал. Заперли его в церкви. Какой мрачной и огромной кажется пустая церковь! Сначала сюда приносили раненых, потом их эвакуировали. Прошла ночь, потом день, – значит, это было 22-е, потом еще ночь. Его сторожили тунисские стрелки. Спал он на отведенной церковному старосте скамье, на которую бросили охапку соломы. Унылая церковь, кирпичная, как и здешние дома… Скоро настанет утро 23 мая… Зачем его привезли сюда? Теперь уж почти никто толком не знал, почему арестовали и обезоружили этого офицера, чем он, собственно, провинился. Его сбывали с рук на руки, в эти дни все были заняты совсем другим. Арман решил, что из Кэнси его посылают в Ланс, раз штаб армии находится там. Его и повели, пешком, по направлению к Лансу; в общем, они успели пройти километров двенадцать-тринадцать. Когда его передавали стрелкам, он услышал, что армия уже ушла из Ланса. Что ж теперь с ним будут делать? Пока что он сидел здесь, в церкви, и ждал.
Привели еще одного подозрительного, какого-то капитана. Он забился в другой угол церкви и сначала не желал разговаривать с незнакомым лейтенантом. Ему, капитану, не в чем себя упрекнуть. Кстати, он и не арестован, он только под наблюдением. И только потому под наблюдением, что в Мормальском лесу, где он геройски сражался и, естественно, был слегка возбужден, у него время от времени… И кто он такой, этот лейтенант?
Что ж, Барбентан вовсе не жаждал вступать в разговор.
Однако вчера, когда стало смеркаться, у капитана явилась потребность излить душу. В Мормальском лесу…
Барбентану это в высокой степени безразлично. Он готов поверить, что капитан – герой и все это одно недоразумение. Но когда он увидел, как его собеседник что-то украдкой пишет на клочках бумаги, а заметив, что Барбентан следит за ним, комкает и глотает эти бумажки, Арману все стало ясно: нет, капитан не герой и не шпион, он – сумасшедший. В первую минуту ему показалось приятнее не быть одному в пустой церкви с позолоченной богоматерью и изображением крестного пути, а теперь, когда он убедился, что имеет дело с помешанным, ему стало очень не по себе. Помешательство капитана проявлялось преимущественно вечером. И вот теперь капитан говорил безумолку. И говорил на такие темы, которые мало имели общего и с героизмом и с Мормальским лесом. Он утверждал, что все претенденты на французский престол – самозванцы. Не подумайте, что он сам на него претендует! Нет, ведь у нас в стране действует салический закон. А он, хоть и единственный потомок Людовика XVI, но по женской линии.
– Хотите доказательства? – спросил он. – Вот взгляните!
Он распахнул френч, оторвал пуговицу на рубашке и обнажил шею. – Ну, подойдите же! Взгляните! Свет слабоват… Лучше дайте мне руку… Дайте руку… вот… пощупайте. Чувствуете? Рубец от гильотины!
И действительно, под самой шеей был длинный и широкий рубец, от пореза бритвой, вероятно…
– Родовой знак! Стигмат! Унаследован по женской линии. И, знаете, у меня такие же способности к слесарному ремеслу, какие были только у старших сыновей в нашем роду. Вы как-то странно смотрите на меня. Не бойтесь, лейтенант. Я не опасен. Я унаследовал врожденную доброту нашего последнего законного короля… Кстати, я родился в Варенне. Волнующее совпадение. Вы думаете, я сумасшедший? Не отрицайте, лгать нехорошо. Не выношу лгунов. Королевская лилия не терпит лжи. Нет, лейтенант, я не сумасшедший. Вот если бы я считал себя наследником престола, тогда бы я был сумасшедшим… Если бы я воображал, что происхожу от Людовика XVI по мужской линии, как тот мошенник… Наундорф[656]!
Это имя привело его в состояние бешенства. У него началось сердцебиение. Он выпучил глаза. Задыхался. Хрипел. Потом утих…
– Гнусная церковь! Даже святой воды нет – ноги помыть. О чем это я говорил? Ах, да, вспомнил, о… Лучше мне не произносить этого имени, а то я опять выйду из себя. Так вот – какой же я сумасшедший, раз я вполне разумно сознаю, что происхожу от Людовика XVI по женской линии… А с отцовской стороны… Но нет – это семейная тайна! Я вам ее не выдам!
Как тут уснешь в таком обществе? Около одиннадцати часов был обход. Часовой с порога раза два посмотрел в их сторону. Потом подошел послушать, о чем они говорят, и сел в первом ряду стульев, поставив винтовку между колен. Оба арестанта расположились на клиросе. Над их головой – позолоченная статуя XVIII века: успение божьей матери со скульптурными ангелочками в облаках. Повсюду кругом следы недавней стоянки войск, большой ящик с красным крестом…
