Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 117 страниц)

– А танки командиров взводов, оснащенные 37-миллиметровыми пушками, – это почти артиллерия, – сказал один из капитанов.

Все возмутились: – За столом об оружии не говорить! И о политике тоже! И о службе нельзя! Штраф! Штраф! – Тогда о чем же разрешается говорить? – спросил Партюрье. – О чем? О тряпках, – ответил Нуармутье. – И еще о бабенках. Я лично стою за отложной воротник, как у летчиков. Наплевать на традицию! Отложной воротник гораздо удобнее. И напрасно лейтенант де Версиньи воображает, что высокий воротник заменит ему подбородок!.. – Нуармутье стал рисовать ножом на скатерти особый фасон воротника, при котором он из кавалерийского стоячего мог превращаться в отложной, как у летчиков.

– Что ты там делаешь, Нуармутье? Скатерть испортишь! – забеспокоился хозяин столовой Ла Мартельер. Один из капитанов, вглядевшись в портновский чертеж Нуармутье, вмешался в обсуждение фасона: – Но тут со знаками различия будет неладно. Откинешь воротник, и они окажутся не на месте, лягут косо…

– Господин капитан, этого можно избежать, – совершенно серьезным тоном возразил Нуармутье. – Тут только надо решить маленькую задачку по геометрии. Вот, смотрите: достаточно поставить значки под углом в сорок пять градусов, и тогда…

Лейтенанты взволновались: – Да неужели? Что ты говоришь, Нуармутье? А ну-ка, покажи, покажи! На, возьми мою ручку… У кого есть бумага? – Я не силен в математике, – признался Ла Мартельер… – Это кто тебя научил? Твой портной? – Долой математику! За столом запрещается! Штраф! – Да бросьте, за что? – взмолился Ла Мартельер. – Это ведь не тригонометрия! – А впрочем, я уже где-то слышал о такой штуке. Не новость.

* * *

Водители машин после обеда пошатались по городу. V танкистов кормят хорошо, во всяком случае лучше, чем в санотряде. Манак, коренастый бретонец с короткой шеей, не дурак выпить, заинтересовался памятником какого-то древнего полководца, поставленным на главной площади. – Как, говоришь, ему фамилия-то? – И в третий раз прочел надпись на цоколе: – Пуаллю де Сен-Мар^[499]… Что же он такое сделал, за что этому пуалю поставили памятник? – В конце концов для упрощения Манак стал уже называть статую «генерал Пуалю». Бланшар пожал плечами. В здешних краях все больше судовщики и лодочники, о мелкой буржуазии я не говорю. Возят по каналам и по Шельде каменный уголь. Помнишь, в «Юманите» писали о Конде, когда были большие забастовки в речном флоте? – Нет, Манак на это не обратил внимания: он был водителем автобуса, что ему баржи!..

А Бланшара привлекала пристань. Он глядел на рослых грузчиков, которые шли гурьбой пропустить рюмочку в баре рядом с тем домом, где поселился лейтенант Блаз. Один из грузчиков был негр, и Бланшару вдруг вспомнился кабачок около завода Виснера, где он крепко поспорил с Тото перед мобилизацией. В баре пело радио. Женщин не было. Все поеживались от вечерней сырости. – Слушай, ты как думаешь, много здесь коммунистов? – Манак ответил: – Понятия не имею. На шахтах наверняка много, тут шахты недалеко. А в этом городишке… Не думаю. Очень уж тут все старое. Погляди-ка на дома… Поди, еще при Адаме строились. – Эх ты, умник! Лучше на этих парней погляди, это тебе не каменные истуканы, мохом не обросли…

После привала в кабачке шестерка водителей обошла весь город. Сначала он показался им большим, потому что они уже привыкли квартировать в поселках величиной с булавочную головку. А все-таки… какой же это город! Ну, разумеется, не Париж. Шофер Крювилье, который вез в своей машине дантиста Железку, по настроениям был скорее пацифистом. До войны он служил в гараже агентства по распространению газет и журналов. Как и многим другим, ему полагалось бы оставаться в тылу. Но он был антимилитарист, и его держали на заметке еще с тех пор, как он отбывал военную службу. Крювилье тревожило вторжение в Норвегию: – Что же это! Оказывается, в Осло давно уже сидели немецкие солдаты! Их заранее засылали туда. Приезжали в штатском, а в чемоданах везли мундиры… А когда высадился десант, они…

– А я вот что скажу, – перебил Манак, – газеты что-то уж очень стараются убедить нас, что немцы там первые начали. Кто же, спрашивается, в этом сомневался? Уж слишком усердствуют, даже подозрительно, – Бланшар пробормотал, что все они хороши, воры и жулики, одним миром мазаны.

– Легче на поворотах! – посоветовал Крювилье и, скорчив гримасу, покосился на низенького Томазини, который никому из них не внушал доверия: у этого молодца был странный круг чтения.

Уже стемнело, «генерала Пуалю» окутал сумрак. В сущности, в наших колымагах куда удобнее, чем у санитаров. Видал, какая там грязь? Вот только неловко в самом, можно сказать, центре города умываться у фонтана. Ладно, иди мойся! Заметь, это категорически запрещено. Что запрещено? Ночевать в санитарных машинах. Ничего, брат, всяко бывает, приходится… Партюрье и дантист сами подали пример.

Партюрье, ложась спать, даже не снял башмаков.

Бланшар устраивается на ночь. Он один в машине. Сначала проверил, все ли в порядке, – на случай, если внезапно придется выехать ночью. А ведь в самом деле хороши эти новые машины, все блестит, пригнано аккуратно. И подумать только, что здесь будут стонать раненые!.. Так… тряпка на месте, гаечный ключ тут… Бланшар поднял кожаную подушку сиденья, удостоверился, что ничего в ящике не тронуто, – вспомнил о Томазини и решил проверить. Становишься подозрительным… Ничего не поделаешь, – держись начеку. Выдвинул носилки, натянул как следует полотнище. А где будет лучше спать – внизу или наверху? Под голову вместо подушки – вещевой мешок. Носилки коротковаты, ноги торчат… и все скатываешься вбок… Не беда, бывает постель и хуже. Рауль думает о своем приятеле Праше. Жаль, что Праш остался в части с грузовиком. С ним есть о чем поговорить, с ним приятно и помолчать – он не из говорливых. Все-таки хороший товарищ. «Все-таки» означает, что у Праша имеются недостатки: во-первых, – не настоящий рабочий, во-вторых, – не парижанин и тугодум: пока-то он мозгами пораскинет, пока до сути дела доберется и поймет… Ну что ж, не все ведь одинаковы. Вот, например, Манак. Он, конечно, товарищ, коммунист. Выполнял ответственную работу в своей организации. Насчет текущих дел на него вполне можно положиться. Он отнюдь не глуп. Но тяжел на подъем… И уж очень любит жить с удобствами. Не подготовлен для нынешней обстановки. Встречаются такие. Если б его не мобилизовали и он вел бы работу в подполье, наверно, теперь бы уже немного изменился. Работа перевоспитывает людей. А сейчас, может, я и напрасно так думаю, а все-таки, по-моему, Манак трусоват.

И тут мысли путаются в голове Бланшара. Это еще не дремота, не сонные грезы. А что-то певучее и волнующее. Он как будто играет в прятки с воспоминаниями, тщетно старается убежать от них. Хочет думать о Праше, а от Праша мысль уносится в Сен-Любен, и он видит деревенский домик стариков и лужайку, где Мондине пасет козу. И ему слышится детский голосок, – малыш старается басить, как дядя: «Эй, шалая!» И вдруг над этой мирной картиной встает образ Полетты… Ей грозит смертная казнь…

Доктор Блаз возвратился от Жильсон-Кенеля довольно поздно: майор задержал его, чтобы поговорить с глазу на глаз; но сразу лечь спать не удалось – хозяева ждали его с угощением. Госпожа Депре испекла пирог, сварила кофе и даже подала к нему коньяку… – Право, боюсь, не засну. – Да что вы, доктор, бросьте. Здесь у нас кофе пьют с утра до вечера, и ничего – спят. Какой это кофе? Черная водичка…

Старик Депре принялся рассказывать, как он работал в Аррасе, какие он делал хорошие скрипки… Во всем, что он говорил, чувствовалась страстная, просто физическая привязанность к этим поющим коробкам, к цвету дерева, из которого вырезают дощечки, к их форме, к точности сборки… Он был уроженец Конде, и на склоне лет сбылась его мечта: они с женой вернулись в родной город. Да и самое уж имя Депре…

– А разве здешний народ что понимает?.. Гордятся какой-то актеркой!

Старик разгорячился, полный забавного гнева против знаменитой актрисы Клерон^[500], памятник которой украшал Зеленую площадь. Подумаешь, есть чем гордиться! Во времена этой комедиантки церковь даже запрещала хоронить актеров на кладбище. А церковь знала, что делает!.. Госпожа Депре перекрестилась и сказала с укором: – Ну, что ты, Жокен! Нехорошо! Где же христианское милосердие?.. – Старики заспорили, а потом госпожа Депре сказала гостю: – У мужа, видите ли, имя такое, вот он и находит, что это несправедливо…

Блаз, хоть убей, не понимал, что она хотела этим сказать, – он, наверно, никогда не слышал о великом музыканте, которого старичок Депре, скрипичных дел мастер, считал своим предком. Много есть на свете Депре, но не все они являются потомками Жокена Депре^[501], регента капеллы Людовика XII, другой знаменитости города Конде, несправедливо забытой согражданами ради актрисы Клерон… – Нет, благодарю вас, от второй чашки увольте…

* * *

В Конде стояли уже третий день в полной боевой готовности, а приказ все не приходил. Партюрье тосковал. Делать было совершенно нечего. Санитары шатались по городу, лодырничали. Начальство не знало, куда их девать. Дурной пример для танкистов. Майор Жильсон-Кенель съездил в штаб полка, в Валансьен. Командиру полка ничего не было известно. По ту сторону границы усилили заставы. Но баржи попрежнему плыли по Шельде в Бельгию. Известия о событиях в Норвегии были весьма неопределенные. Бои на море, бои на суше… Пока что норвежцы, видимо, помощи еще не получили. Совершенно ясно, что все оккупированные порты были захвачены путем военной хитрости, при поддержке пятой колонны; значит, немцы не надеялись на собственные силы… Зона военных действий на море растянулась на семьсот километров… И вот Поль Рейно разразился в сенате торжествующей речью: отныне Германии отрезан путь, по которому она всегда ввозила железную руду.

Речь произвела сенсацию даже в офицерской столовой; попреки запрету, наложенному на разговоры о политике, за завтраком все толковали об этом заявлении Рейно – оно подогрело атмосферу. До тех пор Блаз неоднократно замечал, что господа офицеры проявляют некоторый скептицизм в отношении норвежской операции. Во-первых, наших войск там не было, только английские, – уж эти англичане! А кроме того, непонятно, для чего это делается. Но теперь все стало ясно. Правда, газеты противоречили друг другу и сами себе: то будто бы Гитлер вынужден был бросить свои войска в Норвегию, хотя ему совсем этого не хотелось делать, то сообщалось, что германский генеральный штаб давным-давно подготовлял вторжение. Впрочем, возможно, господа кавалеристы, которые всегда умели отдавать должное противнику, понимали, что в данном случае не все можно принимать на веру, надо учесть и пропаганду… Рейно, который не пользовался в этой среде особыми симпатиями, на этот раз покорил их своей декларацией…

Однако дантист Железка вынес довольно неприятное впечатление из разговора, который у него был в то утро с доктором Анджиолини. Тот попросил его зайти посмотреть зубы у двух кирасир-танкистов. Ну что ж, коренные зубы у обоих испорчены… нечего с ними возиться, надо попросту вырвать у обоих по два, по три корешка… Анджиолини явно терпеть не мог председателя совета министров. Не верьте вы нашим конникам! Это они только так говорят, тут все люди благовоспитанные и при вас не станут ругать правительство. Но разве вы не видите, что с Норвегией хотят устроить такую же штуку, как с Польшей! Германская армия… будем говорить всерьез – германская армия непобедима, это же всякому известно! Что, спрашивается, выиграли англичане своей политикой? Только то, что сами заставили Гитлера захватить плацдарм как раз напротив их острова. А еще кричат: «Лишили немцев руды! Железной руды!..»

Партюрье испугали не столько речи Анджиолини, сколько их действие на дантиста. Заморыш Фаро всему готов был верить. До войны он практиковал в маленьком городке около Франконвиля и жил в непрестанном страхе перед революцией, разделяя взгляды многих своих пациентов, для которых основой всех их рассуждений служили собственные дачки, грядки с помидорами и кусты выращенных ими роз. Да неужели здешние офицеры, такие, в общем, симпатичные люди, думают так же, как доктор Анджиолини? Надо попытаться что-нибудь выведать у Нуармутье. Но, по правде сказать, Партюрье был никудышный дипломат.

Он отправился с Нуармутье прогуляться в сторону границы. Чутьем, как молодые щенки, они сразу поняли, что могут подружиться. Правда, Нуармутье немного пугал аптекаря рассказами о своих любовных похождениях. Но это отчасти и привлекало. Настала весна, и Партюрье втайне чувствовал, что его добродетельное благоразумие становится шатким. Они брели по берегу канала, глядели на ровную, без единой морщинки, поверхность воды. На другом берегу уже начинали зеленеть деревья. Воздух был чистый, легкий, а небо чуть зеленоватое. У берега пришвартовалась баржа; там хлопотал какой-то смуглый коренастый человек в кожаной безрукавке. На носу баржи стояла женщина и смотрела вдаль – туда, где была Бельгия. Стройная женщина в черном платье; ветер развевал ее широкую сборчатую юбку. Она пела песню низким гортанным голосом. Женщина была молода и по-своему красива. Когда она повернулась и бросила взгляд на военных, остановившихся на берегу, Партюрье подумал: статуя… Но что общего между этими людьми и нами? Право, это совсем особое племя, физически более совершенное. Эта женщина – точно древняя статуя, изваянная вольным ветром, что гуляет над реками. По палубе пробежали наперегонки двое ребятишек и затопали по трапу, который спускался в трюм. Издалека донесся гудок паровоза.

– Уж скорее на испанцев похожи, чем на французов… – сказал Партюрье, а Нуармутье, зашагав в ногу с ним по дорожке, заметил: – Они всегда с теми, на чьей стороне сила… Завтра они с таким же успехом могут стать немцами… – Дома теперь попадались реже, узкая дорожка упиралась в пограничный пост. Вон то дерево растет уже в Бельгии. Это и есть граница? Как-то, право, не верится. Ничего внушительного в ней нет.

– Если б не война, – сказал Нуармутье, – поехал бы я куда-нибудь далеко, в Сирию или в Марокко… Я, конечно, кавалерист… Да только на заводных лошадках мне скакать не по вкусу. Что? Анджиолини? А вы не обращайте внимания на его слова. Наш доктор сердит на англичан из-за Наполеона, – это у них в роду! Да, он, кажется, вступил в партию Дорио… У нас, знаете ли, политикой не интересуются… Разумеется, все стоят за графа Парижского… а как же иначе? – ведь тут все потомки старинных родов: де Версиньи, де Ла Мартельер, де Ла Рош-Тюренн и так далее… О своих взглядах они никогда не говорят, к чему? Это само собой разумеется. Но превыше всего для них – армия… Мы, дескать, рождены для того, чтобы сражаться, рисковать жизнью на поле брани, в открытую… Довольно с нас свинских махинаций, парламентской говорильни. Но согласны мы или несогласны с правителями, а вот увидите, господа, как мы умеем драться и умирать в бою. Право, право, можете мне поверить, доктор-аптекарь. Разумеется, нас пропагандой не возьмешь. Немцы – это немцы, а мы – французы. Этого достаточно, что тут разговаривать! Нечего взывать к таким доводам, которыми стараются убедить людей, не имеющих родины: насчет евреев, фашизма и так далее. К чорту! Все это идиотская брехня. А германская армия все-таки сильна!.. Что перед ней поляки!.. Вы же видели. И, знаете ли, все эти политиканы, все эти профсоюзы, масоны и тому подобное… Как хотите, а нам – я хочу сказать, кадровому офицерству – по духу ближе наши противники… Ремесло у нас одно, потребности одинаковые и одинаковый здоровый уклад жизни военных людей. Мы можем понять друг друга. Что у меня, например, общего с каким-нибудь французским учителем или чинушей из Карпентра или из Клермона? А вот с офицерами рейхсвера^[502]… Ладно… Судьба наша – убивать друг друга, но интересно было бы с ними потолковать. Знаете, дружище, что больше всего нам, танкистам, пришлось по сердцу? Одна книга. Интереснейшая книга. Написал ее немецкий генерал Гудериан^[503]. Нас с ней знакомили в училище. Вот, скажу я вам, теория!.. Отдай все, и того мало…

На заставе пограничники козырнули двум молодым военным. Сообщили, что у них был разговор с одним бельгийцем. Оказывается, по ту сторону границы два дня стояли мотоциклисты в полной готовности. Но вот только что они получили приказ отойти…

По Шельде медленно скользила баржа; вот она прошла через пограничную линию. Вода в реке одинакова по обе стороны границы.

* * *

В тот же день, под вечер, Манак и Крювилье сидели в кафе за картами с двумя танкистами. Один танкист был парижанин, другой – откуда-то из-под Орлеана. По соседству устроился Бланшар, разложив на столе сегодняшние и вчерашние газеты. Читал их, сравнивал. Сидел, ссутулившись. Вид у него был усталый…

С танкистами уже начали завязываться приятельские отношения. Ну и ребята, их только танки и интересуют!.. Поговори-ка с такими! Гордятся своими машинами, пыжатся. Офицерам нетрудно было убедить их, что танкист – это царь и бог. А ты как думаешь? Вот, скажем, ползешь ты в своем тарантасике, впереди – дерево. Ты и в ус не дуешь, прешь прямо на него. Подмял твой танк дерево, трах! – в щепки!.. Проехал по пеньку, хлоп, хлоп… А тебе хоть бы что, валяй дальше!.. Ну, ясно, царь и бог. А уж хвастуны! Боши? Погоди малость, мы им покажем! У них танки, говорят, куда хуже наших! Броня не та… В Польше это обнаружилось… Специалисты утверждают…

Какой-то сапер (в Конде прислали саперную часть для работ по укреплению границы. Долговременные укрепления? Нет, от них заранее отказались), какой-то захмелевший сапер, которого подзадорили товарищи, встал и вышел на середину комнаты. Кругом зашикали: тише! тише! – Да ну тебя, надоел! – крикнул солдат, в одиночку, для собственного удовольствия, гонявший шары на биллиарде. – Не мешай, заткнись! Непомюсен, затягивай! – И Непомюсен затягивает:

…Она в уборе драгоценном,

Очарует непременно,

Красотой с ума сведет…

У певца был хороший, но не поставленный тенор; он пел, запрокинув голову, и кадык у него ходил ходуном. Каждую строку куплета он подчеркивал короткими взмахами рук, все одним и тем же жестом.

– А ну, получайте! Десятка, десятка и туз! – объявил Крювилье. – Что, обставили вас, кожаные штаны?

Весь кабачок хором подхватил песню. С саперами сидели девицы. – Погляди-ка на ту маленькую, в голубом. Вот бы приударить за такой! – Манак повернулся к Бланшару: – Да будет тебе, уткнул нос в газеты!

– Ты читал речь Рейно? – спросил Рауль.

– Читал. А что? Почему спрашиваешь? – Для приятного разговора… Нет, верно, слушай… ты заметил? – Что заметил? – Числа. – Какие числа?

И две головы склонились над столиком. Водя пальцем но строчкам, Рауль показывал Манаку некоторые места в речи Рейно: – Ну, видел? Чуешь? Нет? Экий бестолковый! Читай: «Военные действия с нашей стороны начались в понедельник, в пять часов утра. Они имели целью покончить c положением, которое длится уже семь месяцев…» Замечай – в понедельник, в пять часов утра. Нынче у нас четверг, – верно, четверг? А теперь читай во вчерашней газете, от среды: «Осло, 9 апреля. – Радио Осло в восемь часов утра сообщило: в ночь с восьмого на девятое апреля военно-морские силы Германии вошли в Ослофиорд, несмотря на сопротивление, оказанное норвежским флотом и артиллерией». А вот тут, гляди: «Копенгаген, вторник, 9 апреля. Сегодня в 5 часов утра по местному времени германские войска перешли границу…» Ну, что? Нарисовать тебе, что ли, на бумаге? Да ведь и так все ясно. Рейно говорит: военные действия, военные действия с нашей стороны, начались в понедельник восьмого апреля в пять часов утра… а в ночь с восьмого на девятое немцы напали на Норвегию, а девятого в пять часов утра они вторглись в Данию… Сделаем выводы: кто же начал первый? А затем… Что там еще сказал Рейно?.. В водах Норвегии ставят мины и прочее… Словом, результат таков: две страны захвачены Гитлером, по всей Норвегии идет война, а этот самый Рейно говорит: «Решающее значение имеет следующий факт: Германия лишилась шведской руды и может теперь удовлетворять только половину своей потребности в стали – и то мирного времени». А вот дальше напечатано: «Таким образом, союзники приобрели важнейшее и длительное преимущество…» Короче говоря, Рейно возрадовался, потирает руки. Этого как раз ему и надо было, вот что он называет «покончить с положением, которое длится уже семь месяцев…» Впрочем, он и не отрицает: «Правительство берет на себя полную ответственность за эту операцию союзников, направленную против Германии…» Ну, так кто же провоцирует войну?..

Манака покоробили эти слова. Он взял газеты, стал искать, сравнивать. – Ага, погоди, ты забыл сказать, Рейно еще вот что заявил: «Между действиями союзников и двумя недавними вторжениями Германии нет ничего общего!» – Бланшар посмеивается: – Ты что же обрываешь строчку? Там еще напечатано в скобках: «Бурные аплодисменты». Разумеется, немцы вторглись, а союзники спровоцировали вторжение, они его хотели, чтобы «покончить с положением, которое длится уже семь месяцев», – и, оказывается, «решающее значение имеет… длительное преимущество», которое они извлекли из этого вторжения, – вот что сказал Рейно. Вор у вора дубинку украл, две разбойничьи шайки спорят, кто нарушил воровскую честь, а решающее значение имеет тот факт, что ни в чем не повинных людей грабят и мимоходом убивают…

– За пиво платят проигравшие, – сказал Манак официантке. Танкисты стали шарить у себя в карманах. Солдатское жалованье – всего пятнадцать су в день. Не то, что у англичан. Один из солдат, внимательно слушавший разговор соседей, повернулся к Бланшару и, понизив голос, спросил: – Так ты говоришь… мы в понедельник начали, в пять часов?.. Утра или вечера?

XIV

Иву Дюплесси устроили очную ставку с членами ТКРД, которых пока еще держали под замком. Повидимому, все это были только «стрелочники». Локюти отказался от своих первоначальных показаний. Впрочем, и без того считалось неправдоподобным, чтобы оба инженера могли одновременно попасть на один и тот же завод, да еще дважды. Бувье и Форан в момент убийства братьев Роселли были еще новичками у кагуляров, и вряд ли кто-нибудь посвящал их во все тайны организации. То же относилось к Иву… И к Фреду Виснеру и к Лебозеку. Правда, оба они учились когда-то в одном лицее, но это еще ничего не доказывает. Арестованные, которым предъявили на допросе фотографию Фреда, как будто опознали в нем водителя серой машины. Во всяком случае, личность убийцы была установлена.

Тут возобновилось следствие по делу Лерера, и был принят ряд мер, ранее отмененных под давлением разных высокопоставленных лиц. Успех возможен только при условии, если вести расследование втайне от военного министерства. В палате депутатов был сделан запрос по поводу ареста офицера, выступившего с разоблачениями господина Монзи. Как могло случиться, что этого офицера до сих пор допрашивали только его же начальники? Запрос в парламенте привлек внимание к этому делу, но так как офицер-разоблачитель проходил в данный момент психиатрическую экспертизу, вряд ли было уместно давать делу ход. А инспектор полиции, сунувший нос в эту историю, был смещен. Агент Второго отделения, чье неуместное усердие, повидимому, подогревалось кем-то из ближайшего окружения Даладье, признался, когда его приперли к стенке, что майор Бенедетти всячески старался пустить его по следу Виснера. Ну, погоди!.. В Северной Африке как раз крайне нуждались в услугах этого агента. Что же касается майора Бенедетти, то, как выяснилось, в министерстве вполне могут обойтись без него. Ведь майор Бенедетти и сам, кажется, еще недавно просился в действующую армию! Итак, он командируется в армию генерала Хюнцигера^[504].

Ясно, что дело Виснера, лично Виснера, прекращено. Из материалов следствия явствовало (и теперь уже на этом сходились все показания людей, которые содержались в тюрьме и были, так сказать, под рукой у следователя), что один из убийц братьев Роселли, и, повидимому, именно непосредственный исполнитель, ушел из квартиры на авеню Анри-Мартен в полном убеждении, что он оставил там бездыханный труп Фреда Виснера, своего бывшего товарища по лицею, какового он пытался шантажировать. За исключением Локюти, выдавшего убийцу и пока оставленного за решеткой, органы правосудия стали выпускать на свободу, одного за другим, разных лиц, которых трудно было уличить в сознательном соучастии в убийстве, как бы ни казались ясны мотивы, которые должны были побудить их к соучастию. Все это были люди, сумевшие своевременно, еще в тот период, когда Франция проводила совсем иную политику, распознать первые признаки коммунистической опасности, угрожающей отечеству. Так или не так? А если так, то, согласитесь, не очень-то логично держать их в тюрьмах, когда эти тюрьмы переполнены агентами Москвы… Конечно, дело Дюплесси – более деликатный случай: все-таки он дезертир. Что ж, пусть им займутся военные власти. Но в различных кругах уверяли, что пребывание кагуляров в тюрьме может быть расценено в военных и даже в правительственных сферах как проявление недоверия к некоторым высокопоставленным особам… А что будет, если по ходу дела вы наткнетесь на подданных нейтральных стран? Смотрите, как бы тут не пострадали наши отношения с Мадридом и Римом! Следовало даже, по мнению некоторых, смягчить участь офицера, выступившего с нападками на Монзи, учитывая антикоммунистическую деятельность этого офицера в дни Народного фронта. Его делом занялся лично командующий сухопутными силами Северо-восточного фронта. В результате забияка был вызван в Ла-Ферте-су-Жуар, в штаб генерала Жоржа. Но Жорж не мог решить дело собственной властью. Не мог полностью прекратить следствие. Зато не было ничего легче, как освободить офицера из-под стражи. А парижский военный трибунал поручил ведение дела своему следователю.

Все эти события происходили как раз в те дни, когда генерал Одэ высадился в Норвегии, в Намсосе. Англичане, заняв Нарвик и Тронхейм, также вступили на норвежскую землю. Положение оставалось неясным. Хотя на страницах газет мы ежедневно одерживали блистательные победы, общественное мнение проявляло тревогу: как бы все это не окончилось на финляндский манер. А люди более осведомленные были просто недовольны. Не проходило дня, чтобы из Швейцарии, Швеции, Голландии не распространялись слухи о предстоящем где-то, и притом в ближайшее время, наступлении немцев. На Балканах арестовали бывших министров, которые готовились открыть границы Гитлеру. После того как в Осло было образовано правительство Квислинга, фактически тут же обращенное в гитлеровских марионеток, людям повсюду мерещилась пятая колонна. Во Франции это было использовано для усиления преследований коммунистов. Но зато, как только обнаруживалось, что следы пятой колонны ведут к испанскому или итальянскому посольству, – дело немедленно старались замять: мало вам, что ли, германских дивизий, которые угрожают вторжением? Захотелось драться еще на каком-нибудь другом фронте? Главное, никаких инцидентов, ради бога, только без инцидентов!

Пока что пришлось отказаться от планов вступления в Бельгию. И это уже во второй раз. Полностью повторилась январская история. Король отверг помощь союзников. Войска, выдвинутые к границе, были отведены меньше чем через неделю. Получилось что-то вроде больших маневров. Конечно, маневры – дело полезное, если не считать того, что теперь многие оказались посвященными в наши планы. Только бы не было перебежчиков!.. После того как был дан отбой, французские части вернулись на свои исходные позиции. Иначе гитлеровская разведка без особого труда разгадала бы наши планы… А ведь бельгийский вариант может пригодиться в следующий раз: представьте себе, что король все-таки согласится призвать нас на помощь или же Гитлер первым нарушит нейтралитет наших соседей.

Фред Виснер решил провести свой отпуск в Антибах, куда его пригласила Жоржетта Лертилуа. Что может быть лучше для выздоравливающего, чем безмятежное антибское существование!.. К удивлению Фреда, Сесиль, которая всегда так любила чету Лертилуа и при первой возможности мчалась в Антибы, на этот раз как будто не собиралась сопровождать мужа. Отношения у них были натянутые. Но ни он, ни она не касались вопросов, которые могли вызвать столкновение. Сесиль, повидимому, не очень жаждала получить объяснение событий тридцать первого марта. Она удовлетворилась официальным толкованием, которое дал Фред после того, как поговорил с дядей и внезапно почувствовал, что к нему вернулась память. Даже неполнота этого толкования, слишком многое оставлявшего в тени, казалось, не особенно беспокоила Сесиль. Раз или два, правда, когда Фред заводил разговор о загадочном покушении, у Сесиль вырывался нетерпеливый жест. «Что ж, ты меня дурой, что ли, считаешь?» – означал этот жест… Фред сразу замолкал… У него были жестокие мигрени. Отдых, и только отдых на лоне природы… А там видно будет.

По правде говоря, Фред побаивался, что его дело удалось замять лишь ненадолго. Какой-нибудь поворот в политике, любое непредвиденное событие, и снова подует такой ветер, что дело Виснера всплывет само собой. Ведь Фред-то хорошо знал: что было, то было… Но раз Сесиль угодно оставаться в неведении, не навязываться же ему самому с объяснениями. Выиграть время – вот главное. А там – кто знает? Разразится какая-нибудь катастрофа, и его дело, его совершенно частное дело, потеряет всякий интерес… Таково было мнение дяди. В те дни, при полной неопределенности исхода норвежской операции, при полнейшем затишье на Северном фронте, когда казалось, что «странная война» продлится еще бог весть сколько, немало было людей, взыскующих катастрофы и рассчитывавших на то, что светопреставление поможет им спрятать концы в воду.

* * *

Вернется ли Сесиль в Конш, к Жозефу? Она подумывала об этом. Но Париж, вся эта история с Фредом проложили пропасть между нею и слепым, и Жозеф сразу почувствовал бы это. Их близость, казалось ей теперь, отошла в далекое прошлое. Как могли возобновиться их милые, дружеские отношения, когда ее со всех сторон обступили мрачные тени, страшные догадки? Госпожа Виснер вспоминала, как года три назад она почувствовала, что Фред внушает ей какой-то брезгливый ужас, – а ведь она верила, что любит его, – и то же чувство вызывали в ней приятели Фреда, посещавшие их дом. Иногда она даже упрекала себя за это. Может быть, я просто выдумываю все эти страхи? – спрашивала она себя. Ведь она сама не могла бы привести ни одного конкретного факта, оправдывавшего то гадливое чувство, которое она испытывала. Просто в ней поднималось непреодолимое отвращение к этому человеку, слишком красивому, слишком богатому, слишком сильному, у которого она ни разу не подметила ни одного движения сердца. Никто бы не понял ее, если бы она попыталась объяснить, какое ощущение вызывали у нее встречи с друзьями Фреда, их разговоры. Может быть, они плохо отзывались о людях, которых она любила? Оскорбляли ее убеждения? Обращались с ней недостаточно корректно? Нет. Просто все они, и Фред тоже, склонны были считать первопричиной всего низость, – не свою, конечно, а людскую низость. Сесиль думала: а вдруг они действительно правы? Во всяком случае, в те времена Сесиль больше ничего за ними не замечала. А если замечала, то не пыталась объяснить.