Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 117 страниц)

– Извините, что вы сказали, сударыня?

– Я насчет пенсии… есть у вас бланк?..

Положим, я не пригласил бы Гриво, а он пойдет и разболтает другим… а если я выкажу ему доверие… он неплохой человек… и куда это задевалась та монакская марка, что я отложил для него? Мне казалось, я сунул ее в бумажник, в отдельный кармашек, вот сюда. Ах ты чорт!

Они пошли в кафе «Версаль» (Гриво живет в конце улицы Ренн). Война, не война, а в укромном уголке большого, довольно безлюдного кафе влюбленная парочка позабыла обо всем на свете. Завсегдатаи читают газеты, играют в карты. Смутное беспокойство Франсуа передалось и Гриво; он, видимо, чувствовал себя неловко. То и дело притрагивался к жилетному карману, к тому, где у него лежал сложенный кусочек бумаги, и говорил общими фразами о самых общих предметах, а в рюмках переливалась темнокрасная и желтоватая жидкость. И Франсуа невольно пришла на ум аптека, та аптека напротив, где ночью кто-то написал такую многозначащую фразу, ничего не значащую для Гриво, чьи беспокойные пальцы все время ощупывают жилетный карман, но так много значащую для будущего.

Так вот он, Гриво, считает нужным сказать своему сослуживцу, что в общем, в общем, теперешние преследования… ну, словом, он расценивает… как преследования. Сколько депутатов арестовано – тридцать шесть, сорок? И это еще те, о ком знаешь. Но если даже говорить только о депутатах… нельзя же все оправдывать войной… какой же тогда толк от того, что у нас республика? Его, Лебека, он ни о чем не спрашивает, заметьте, – ни о чем. Но никогда еще преследования не могли вынудить людей отказаться от своих убеждений. Разве что трусов. Самое отвратительное, что трусов-то и превозносят в газетах. Под тем предлогом, что сейчас война. Да, война трусов. Понимаете, молодой человек… И вдруг стало видно, что господин Гриво человек пожилой, с опытом войны четырнадцатого года. Франсуа никогда не думал о прошлом господина Гриво, не думал даже, что у него есть прошлое… у господина Гриво свои взгляды на то, как было создано Священное единение в четырнадцатом году. У него с того времени ненависть к Лаведану, генералу Шерфису, к Жану Экару – тогдашним социалистам… Он не может не уважать людей, которые сегодня, перед лицом капитана де Муассака, подтверждают свои вчерашние убеждения. Это не значит, что он считает их взгляды в основе, в самой своей основе, правильными, но все же… – Я не люблю трусов, – сказал он и глотнул мутную жидкость, налитую в рюмку.

Франсуа спросил: – Как вы считаете, кто из наших сослуживцев подкладывает эти самые?..

– А не все ли мне равно? – резко оборвал Гриво. – Даже если это не вы… не качайте головой, я вам верю!.. Даже, если это не вы, так или иначе в банке вам это все равно первому повредит. Еще бы! Ваше имя стояло в избирательном списке на последних муниципальных выборах, вы думаете это прошло незамеченным? Да? Франсуа Лебек, банковский служащий… Директор несомненно видел эти списки на щитах для объявлений, даже на соседнем с банком доме. Знаете, лучше уж я вам прямо скажу: на той неделе был разговор… у директора… дверь была открыта, и я услышал…

– С кем? С господином Сомезом?

Господин Сомез – профсоюзный делегат. Господину Гриво неприятно признаваться, что с Сомезом… но что поделаешь, раз действительно с Сомезом… Да, с Сомезом. Скверная история. Но в конце концов лучше знать. Куда он денется, если выгонят со службы? Мартина, дети, мамаша…

– У них нет оснований меня увольнять… сослуживцы…

Бедняга Лебек! Господин Гриво пожимает плечами, протирает пенсне. Сослуживцы… И вы на них надеетесь! Трусы, все трусы!

Лебек почти не слушает. Он слышит только, как клокочет в нем гнев. И к гневу примешивается подозрение. Справедливо или нет, а надо считаться с тем, что Гриво, может быть, говорит с ним как честный человек, а может быть, – как провокатор. Итак, значит, сослуживцы… то есть те, которых, как и его, считают чинушами, те, которых он готов защищать от всяческих нападок, даже от собственной инстинктивной неприязни, те, о которых он не позволяет себе судить по их физиономиям, по их чудачествам, по их мелким мыслишкам, не подымающимся над уровнем уготованного им существования… сослуживцы… Так… и честен ли Гриво или нет – это уже мелочь. Конечно, мелочь, имеющая известное значение. Но все же мелочь.

– Нет, нет, господин Гриво, ни в коем случае! Плачу я, я вас пригласил…

Официант слушает с кислой миной. Кому не надоест расшаркивание посетителей друг перед другом? Двадцать, тридцать раз за день одна и та же комедия.

– Не знаю, кто выиграет войну, – сказал Гриво уже на улице, – но во всяком случае филателисты… из Швейцарии мне пишут…

– Не вспомню, куда я ее задевал, господин Гриво, но у меня была для вас монакская марка. Очень красивая. Обязательно постараюсь ее найти…

Господин Гриво снисходительно покачал головой. Подумаешь, невидаль – монакская марка! Он, конечно, хочет сделать мне приятное. Но какое невежество!

* * *

– Сюрреализм! Ну какое отношение ко мне имеет сюрреализм!

– Я этого и не говорю… но сюрреализм это мерило… Вот, например, таможенный чиновник Руссо не был сюрреалистом, но…

– Ты мне надоел, Диего, надоел!

Разговор происходил в тесной мастерской, с антресолями, завешанными зеленым холстом, грубым, как брезент. Свет падает из высокой застекленной двери, выходящей в тупик, на полу нагромождены начатые работы, обтесанные камни, подставки с глыбами глины, которым придана некоторая форма; в углу желтая цыновка и за рафиевой шторой – ниша, заваленная слепками, шпателями, резцами, туда же задвинут таз с мыльной водой… Франсуа Лебек, набравшись терпения, сидит под антресолями на колченогом стуле около старомодного комода, на котором кажется странным зеркало в металлической рамке ультрасовременного стиля; из-под красного шелкового покрывала с золотыми кистями выглядывает краешек чемодана «Новинка» с наклейками заморских стран. Вокруг бестелесные статуи Жан-Блэза, похожие на призраков в широких хламидах, в взметнувшиеся складки которых вложена вся патетика барокко, где формы человеческого тела подчинены тканям.

А посреди комнаты, перед молодым человеком – явно художником: одет с иголочки, светлые глаза на загорелом лице, курчавые волосы, выцветшие на солнце, а сам похож на профессионального кавалера для танцев – стоит и взволнованно жестикулирует Жан-Блэз в раздетом виде, то есть в одних трусах, и в тех же, что и утром, светлых шлепанцах на босу ногу; голый торс, мускулистый, как у боксера, на шее мохнатое полотенце; чисто выбритый, умытый, весь еще влажный от голубовато-мутной воды, той самой, что в тазу, задвинутом за рафиевую^[241] штору; бледный и черноволосый, рядом со своим гостем, который блещет загаром и светлым костюмом; Жан-Блэз возбужден, весь кипит, мохнатое полотенце болтается на шее. Он сам как статуя, как та статуя, которой он никогда не создаст.

– Ну тебя в болото с твоим сюрреализмом! Мою работу – потому что для меня это прежде всего работа – определяет, слышишь: о-пре-де-ля-ет история, понимаешь – история… Их произведения неисторичны, да, да, мой дорогой, неисторичны… Они насилуют историю. Они впихивают факты в нужные им рамки… это их манера расправляться с фактами…

О чем, собственно, идет речь? Расставшись с Гриво, Франсуа попал сюда в самый разгар спора. Сюрреализм… он вспоминает споры той поры, когда они с Жан-Блэзом Меркадье были в лицее Людовика Великого, тринадцать, четырнадцать лет тому назад… И какие подымались горячие споры после лекций Бельсора, сторонника Морраса… чистое искусство… Не везет, да и только… и чего этот Диего притащился сюда! Откуда взялась такая парикмахерская кукла?.. А Жан-Блэз так взвинчен, так распетушился, что нечего и думать отвести его в сторону и поговорить о своем. Франсуа его отлично знает, пусть уж отбушует. Раз дело идет об искусстве, он так скоро не угомонится. Лебек не всегда понимает его, но он спокон веков был убежден, что Жан-Блэз – гений, и не раз упрекал его, что он зря растрачивает свой дар. Но попробуйте убедите! Ведь вот вбил себе в голову… А может быть, он и прав, в конце концов, это же его профессия, может быть, ему и необходимы все эти попытки, искания, и в конечном счете получится нечто иное, нечто иное, и Франсуа вновь обретет прежнего Жан-Блэза, каким он был в лицее, когда они вели нескончаемые чудесные разговоры… когда вся жизнь принадлежала им… совсем другая жизнь… в которой не было банка, Гриво и Сомеза, не было ни филателистов, ни социал-демократов…

– Ты говоришь – скульптура! Да понимаешь ли ты, что такое скульптура? Кто в наше время понимает, что такое скульптура? Что такое статуя? Живописцы есть, а скульпторов нет. Скульптура не знала ни своего Сезана, ни своего Рэмбо. Ну, были всякие искусные ремесленники, лакировщики, был Роден… Ну, а еще кто – никого… Майоль, что ли!

– Мне представляется, что как раз сюрреалисты, – заикнулся было Диего, – поняли роль, поняли значение статуй…

– Статуй, украденных у других, это так… Какое убожество воображения! Понадобились века, чтобы снежная баба, Аполлон или «Господь во славе» Шартрского собора нарушили свою неподвижность, понадобились века, чтобы схватить их в движении… Понадобилась Французская революция, и Рюд… пусть даже скульптор укладывал на надгробие какого-нибудь коронованного идиота или Жака Кера, или, в виде исключения – в том случае, если этот скульптор обладал некоторым нюхом на будущее – Этьена Марселя, что это дало? Одной лежачей фигурой стало больше, и только… Все надо выдумывать заново… все надо забыть начисто… за исключением, пожалуй, одного, чего не сумели понять, что всегда считалось только аксессуаром, а на самом деле в этом вся суть! Вся суть в складках, понимаешь, Диего, понимаешь, в складках!

Так, теперь он сел на своего конька, подумал Франсуа. Он вспомнил, что его ждет Мартина. Она ничего не говорила, но он отлично знал, что когда он запаздывает, ей в голову лезут всякие мысли.

– Хороша новость – складки! – усмехнулся Диего. – Эта новость в ходу, начиная с танагрских статуэток и кончая пиджаком Гамбетты!

– Новость, новость! Все вы помешались на новостях. Да с вашими новостями обхохочешься: поставщики модного товара для великосветских салонов. Кстати о танагрских статуэтках… сколько бы вы ни отмахивались, но в них есть секрет, который заменил бы талант десятку таких, как вы, современных художников; они стоят соборов, ради которых столько туристов наводняют Прагу и Испанию, стóят работ Берругете… Вы видите только мадонн и рыцарей, конюхов и проституток, но вы же слепцы, вы не видите самого главного – не видите ветра, который вздымает одежду и волосы… Меня упрекают, что я не выставляю своих работ – ну, конечно, чего проще дать серию атлетов или королей… а я леплю ветер, дошло? нет? Господи, ну и тупица же!

– Я тебе повторяю: пиджак Гамбетты…

– Ну так представь себе, что пиджак Гамбетты, который тебе кажется верхом бездарности, так вот я нахожу, что это не так уж плохо…

– Ты меня уморишь…

– Вот хорошо бы!

Ну, теперь все пойдет, как по-писаному, думал Франсуа. Сейчас он заговорит о памятнике маршалу Саксонскому. Все как бывало: ни на йоту не изменился со школьной скамьи… Ну, конечно, так и есть!

– Пигаль, миленький мой Диего, Пигаль…

Зачем он сюда пожаловал, не Пигаль, конечно, а Диего? Он хочет пригласить своего приятеля Жан-Блэза к одной знакомой, которую очень расхваливает. Такая тонкая ценительница искусства и может быть полезна, может устроить ему встречу с одним американцем…

Вдруг Франсуа поймал на лице своего однокашника хорошо знакомое ему выражение. Он встал и без всяких ораторских вступлений вмешался в разговор:

– Господин Диего, я знаю Жан-Блэза уже двадцать лет…

– Двадцать лет!

– Да, сударь, двадцать лет… даже больше, двадцать два года; мы с ним вместе первый раз у причастия были… ну, так вот, по этому самому…

– Но я не понимаю, какое отношение…

– Сейчас поймете. Мы уже учились в последнем классе лицея, готовились поступать в Высший педагогический институт, когда Жан-Блэз – я хорошо помню этот день – решил не идти в педагогический институт и наняться на грузовое судно рулевым… Ну так вот, я знаю, какое у моего приятеля Жан-Блэза лицо, когда его доведут до белого каления…

– Франсуа! – запротестовал Жан-Блэз.

– Молчи, я знаю, что говорю… Так вот, вы его скоро доведете до белого каления… и если вам хочется, чтобы он пошел к вашей знакомой, лучше зайдите к нему в другой раз. Ну, там завтра… или на той неделе…

– Франсуа, послушай, ну разве можно… Диего…

Диего кисло усмехнулся. Ну, как не уйти после этого? Он угостил папиросой Жан-Блэза, извинился перед господином Лебеком, что нехватило на его долю. В то же время он смотрел на скульптора и думал, что неспроста Луиза так настойчиво добивается знакомства с ним… такой атлет… а что если Луизе вздумалось… тут надо держать ухо востро!

Само собой, когда Диего ушел, Жан-Блэз намылил Лебеку голову. Ты в своем уме? Кто тебе позволил выставлять за дверь моих гостей? И все в том же роде. А потом он дал себе волю: посмотрел бы ты, что пишет этот Диего, срамота, настоящая срамота! И туда же, рассуждает о скульптуре! Смазливый мальчишка и только! Он, Жан-Блэз, питает к нему слабость, а тот пользуется. Видишь ли, мальчик он не вредный, даже услужливый. В прошлом году в Антибах…

– Я пришел к тебе за делом…

– Да, верно. Ну, выкладывай!

Франсуа начал издалека. Политическая ситуация. Исторические предпосылки войны, Мюнхен…

– Ну, чего ты канитель разводишь? – прервал его Жан-Блэз. – Скажи прямо, тебе деньги нужны?

Франсуа покраснел и сразу же объяснил, зачем пришел. Согласен Жан-Блэз оказать услугу партии или нет? Да, ротатор. А он, Лебек, будет иногда приходить и печатать листовку.

Скульптор сел на широкий низкий стул и стиснул колено своими сильными пальцами. Он смотрел на друга, как смотрел на него бывало в лицее: вытянул свои очень красные губы, как будто собирался засвистеть, прищурил золотистыe глаза, чуть поблескивавшие сквозь черные ресницы. Потом выпятил могучую грудь, расправил широченные плечи, втянул живот… С его босой ноги свалилась туфля. Он покосился на свои голые пальцы, поджал их.

– Ты спрашиваешь, голубчик, хочу ли я оказать услугу твоей партии? Видишь ли, я не коммунист… я и в том, что хорошо знаю, с трудом разбираюсь… Молчи. Дай мне договорить… Я не имею ни малейшего представления, права твоя партия или нет, понимаешь? Ни малейшего! Однако…

Он нагнулся, поднял свалившуюся туфлю, но вместо того чтобы надеть ее на ногу, поднес к глазам и стал внимательно разглядывать. Франсуа молчал из-за этого «однако». Он знал, что с Жан-Блэзом лучше не спорить, результат получался всегда обратный. А потом это «од-на-ко» с расстановкой в конце фразы столько ему всего напомнило… Когда Жан-Блэз бросил лицей из-за Гогена… и когда он сам, Франсуа Лебек, отказался от мечты об институте, потому что там надо было учиться три года, а ему не на что было жить эти три года…

– Вот именно потому, что я в этом ни черта не понимаю, голубчик, именно потому я и не могу тебе отказать… какое я имею право умывать руки? У меня для этого нет никаких оснований. Если есть хоть малейшая вероятность, малейшая, что вы правы, так ведь я же буду последним негодяем, если умою руки! Последним негодяем!

Лебек был растроган до слез. Вот он – старый друг, Жан-Блэз! Поразительный человек! Уж, конечно, он прав в своих рассуждениях о складках… такой молодец! Он сказал ему: – Ты молодец! Я всегда говорил, что ты молодец!

– Интересно, – заметил Жан-Блэз, – кого это тебе вздумалось убеждать, что я молодец? Мартину?

Франсуа пролепетал, вспомнив обещание, данное Мартине: – Знаешь, эта мысль пришла в голову Мартине… Ах, ты чорт! Она меня, верно, заждалась. Небось думает, что я уже в тюрьме.

Жан-Блэз рассмеялся: – Вот так утешил! Хорош способ вербовать сочувствующих… Что это, стучат?

Действительно, кто-то стучался в дверь. Жан-Блэз успел только накинуть на плечи халат – в мастерскую уже входила женщина, довольно толстая, с мелкозавитыми разноцветными прядями волос, курносая, преждевременно состарившаяся, в пестрой вязаной кофте с оранжевой каймой.

– Я вам помешала, господин Меркадье?

– И да и нет, мадам Виолетта. Может быть, вы придете прибрать через полчасика, если вам все равно?

Женщина ушла, метнув быстрый взгляд на гостя. Франсуа спросил: – К тебе уже не мадам Брокильяр ходит?

– А ты разве не знал? Она вышла замуж. Да, дорогой, за старикашку и переехала к нему на окраину. По-моему, он ее укокошит, чтобы поживиться ее сбережениями. Я ей так и сказал, а она говорит: что поделаешь, мужья на дороге не валяются… Новая хуже: она выпивает…

– Откуда ты ее выудил?

– Соседка. Да ты знаешь ее мужа, он тоже ваш. Лемерль…

Вот так-так! Вот это называется пристроил Роретту! Надо все сначала начинать. Даже и объяснять не стоит. Слишком долго. А Мартина, наверное, с ума сходит…

– Послушай, да что же это такое! – завопил Жан-Блэз. – Куда это ты убегаешь? Пришел с корыстной целью, а сам даже позавтракать со мной не хочешь… Идем, здесь рядышком бистро «Коррезские земляки». Дай только рубашку надену…

Лебек шагал из угла в угол. Он сунул два пальца в жилетный карман. Вытащил оттуда ключик, резинку, еще что-то и вдруг громко вскрикнул.

– Что такое? – спросил Жан-Блэз.

– Монакская марка! – воскликнул Франсуа и стремглав бросился к двери.

– Ну, и чудак! – пробормотал Жан-Блэз, остановившись на пороге, а Лебек тем временем несся по Западной улице мимо ребят, игравших в шарики. Жан-Блэз стоял на пороге и вспоминал то время, когда Лебека еще мальчишкой били «Королевские молодчики» на бульваре Сен-Мишель и ему, Жан-Блэзу, приходилось его защищать. Ничто не ново под луной… Вдруг он поймал на себе взгляд проходившей мимо девушки. Он вспомнил, что раздет, или, во всяком случае, не одет, и мигом исчез за дверью, словно в люк провалился.

Вслед за тем приподнялась серая занавеска. Из-за занавески выглянул круглый золотистый глаз Жан-Блэза. Прижавшись носом к стеклу, скульптор рассматривал девушку, которая заинтересовалась его телосложением.

Ничего особенного: посредственная статуя Бартольди в миниатюре.

XVI

Жоржетта Лертилуа приехала неожиданно. Она остановилась у Луизы Геккер и сразу же позвонила Сесиль. – Как? Ты здесь? Ты говоришь из Парижа?… А дети? Одна? Какое легкомыслие! – Она оставила детей в Антибах. Мари-Виктуар опекает девочек как старшая сестра, за них можно не беспокоиться. Сама Жоржетта здесь проездом, всего на двое суток. Она едет в Лилль… Сейчас! Сесиль помчалась к Луизе.

Геккеровский особняк в Шайо прекрасно подходит для больших приемов, но в нем не чувствуешь себя как дома, и обе подруги невольно говорили вполголоса, сидя в уголке золотистой гостиной с портретами на фоне ландшафтов по обычаю английских художников XVIII века, с мебелью той же эпохи и с высокими окнами, в которые заглядывают пожелтевшие деревья. Сын Луизы, Джимми, мальчуган в бархатных штанишках с лямками, перекрещенными на пышной белой шелковой рубашке, появился только на миг в сопровождении своей мисс. Он точно сошел с полотна Рейнольдса, а лицом похож на Ксавье. И сама Луиза побыла с ними для приличия минуты две, а потом попросила извинить ее – у нее уйма дел, да к тому же Сесиль и Жоржетте, верно, не терпится поверить друг другу свои тайны. Жоржетта, казалось, не обратила внимания на ироническую нотку в тоне Луизы, но Сесиль отметила легкую усмешечку кузины и попытку изобразить из себя хорошую хозяйку, что совсем к ней не шло: мне надо проверить белье. За кого она нас принимает? Как будто я не слышала голоса Диего!

Да, Луиза разыгрывала сцену из Октава Фелье перед Сесиль, которую называла своей добродетельной кузиночкой, и перед ее подругой из провинции. Она так вошла в роль, что даже отмахнулась от молодого художника, она только что обнаружила, что ее обкрадывают: куда делись салфетки? Я не досчитываюсь салфеток. Перепуганная прислуга металась из буфетной в столовую. Диего только пожимал плечами. Диего был уверен, что немцы возьмут Париж. Какие уж тут салфетки!

Жоржетту побудило сняться с места письмо от Армандины Дебре: золовка писала ей из Лилля, ставшего совсем английским городом. Сперва предполагалось демонтировать станки и перевезти предприятие в Нормандию. Но в конце концов его оставили в военной зоне – где взять рабочую силу на новом месте? А тут фабрика работала. В доме Лертилуа расположился штаб. Люди все воспитанные – настоящие джентльмены. Но одно дело, когда хозяйка дома, а другое, когда ее нет…

– И ты уехала из Антиб, от солнца? В такую пору… – сказала Сесиль.

– Представь себе – уехала… Я знаю, все, наоборот, рвутся туда. Парижане совсем обезумели. Но я тебе объясню: во-первых, в Мон-дез-Уазо прибыл Норбер.

– Норбер? В Мон-дез-Уазо? Что ему там понадобилось?

– Как? Ты не знаешь?

Норбер д’Омари был муж Мари-Розы Барбентан. Он получил в Эльзасе довольно серьезное ранение. Теперь он лежит в Мон-дез-Уазо, его лечат физиотерапией… Удивительно, что Мари-Виктуар ничего мне не написала! Какая дикость! В эту войну был всего один раненый и надо же чтобы это оказался Норбер! Но дело не в том: Жоржетта навестила его в госпитале, и он рассказал ей, что происходит в Эльзасе. Население эвакуировали на юго-запад. Люди бежали буквально, в чем были. Что они, несчастные, найдут, когда вернутся? Там идет повальный грабеж. Да, да, наши, наша армия. Ужас. Тащат, громят, объедаются, опиваются. Просто позор. Достаточно сказать, что есть люди, которые мечтают, чтобы немцы хоть на несколько дней заняли этот район, – тогда можно будет все свалить на них.

Понятно, такие рассказы заставили госпожу Лертилуа призадуматься. При англичанах, правда, можно спать спокойно… у них состав армии не такой разношерстный. Все же не мешает посмотреть самой. А потом поеду за детьми. Английские власти без всяких затруднений выдали мне пропуск.

– Как? Ты думаешь совсем обосноваться там? Ведь ты и в мирное время терпеть не могла Лилля?

Безмятежное, ясное лицо Жоржетты озарилось улыбкой. Главного она еще не сказала: полк Орельена расквартирован где-то в окрестностях Камбрэ… ему легко будет приезжать в Лилль… Сесиль посмотрела на подругу: значит, она по-настоящему любит Орельена, любит на свой лад, спокойной любовью на всю жизнь… Какая другая женщина способна на это? Из окружающих – никто…

– Видно, ты очень любишь своего Орельена, – Сесиль думала подразнить Жоржетту, но иронического тона не получилось. – Знаешь, ты – чудо природы. Все мои замужние приятельницы утверждают, что больше трех лет супружеская любовь не выдерживает…

– Это верно, – согласилась Жоржетта, – три года – критический срок. Но когда он минует, к чему порывать отношения?

– Кто говорит – порывать: люди продолжают жить вместе, но отношения уже не те…

Жоржетта мягким и плавным движением откинулась на пышные шелковые подушки и погладила длинные локоны Сесиль. – Дитя! – вздохнула она. А глаза ее, казалось, созерцали что-то неуловимое на оконных занавесях, может быть, изъян в ткани – только и всего. Она думала об умершей дочке Сесиль. Если бы девочка была жива, госпожа Виснер никогда, никогда не говорила бы так. И если бы Фред был на фронте, тоже, возможно…

– Взять хотя бы Луизу, – настаивала Сесиль.

– Ну, Луиза!..

Госпожа Лертилуа махнула рукой, показывая, что Луиза – не пример. – Помнишь, какая она была девушкой?.. Да и вообще у нее есть оправдание. Знаешь, будь Орельен похож на барона Геккера!.. – И обе рассмеялись при этой мысли. Слава богу, у Орельена нет никакого сходства с Поль-Эмилем Геккером!

– Если бы твой муж был похож на Поль-Эмиля, – как ты думаешь, ты бы ему изменяла?

– Как можно так спрашивать! Во-первых, я не представляю себе, чтобы у меня был муж типа Поль-Эмиля. А во-вторых, это, вероятно, вопрос темперамента. Ты же знаешь, в Луизе бес сидит.

– Выдумала тоже – бес!

– Может быть, тут помогает религия… а твоя кузина такая же неверующая, как и ты!

– Значит, религия помогает тебе любить Орельена? Так, по-твоему?

– Не говори глупостей. Я – другое дело, мне просто повезло. У меня спокойное супружество, спокойная вера, ну, и малыши…

Вся нежность Жоржетты прозвучала в последнем слове. Но, удивительно, какая пропасть легла между подругами за последние месяцы. Сесиль не знала, о чем говорить с госпожой Лертилуа. Ее мало интересовало то, что делается на Лазурном берегу, – что со снабжением там туго из-за наплыва беженцев, а что там боятся итальянцев, – так ей даже смешно было слушать. В сущности, она поспешила сюда, надеясь излить душу, а главное, поговорить о Жане. В конце концов, это ведь невыносимо, что нет на свете человека, перед которым можно произнести, только произнести такое коротенькое имя: Жан… и чтобы сразу было понятно, что речь идет о нем, о единственном Жане. Попробуйте поговорить о Жане с такой женщиной! Чтобы выслушать длинное нравоучение – нет, спасибо. До сих пор казалось вполне естественным, что Жоржетта верна своему мужу, что она всю жизнь была ему верна, и это никак не влияло на их дружбу с Сесиль, на их беседы.

– Скажи, Жоржетта… а раньше… до того… ну… до того как ты встретилась с Орельеном… тебе никто не нравился, ты ни с кем не целовалась… тебя никто не волновал, не…

Госпожа Лертилуа оперлась на подушки. Просто поразительно, как будто это женщина другой эпохи. Эпохи шалей и вееров. Английский костюм и блузка не идут к ней. Лицо белое, без загара, солнце Лазурного берега не действует на нее. Из прически выбиваются светлые завитки, она не позволяет парикмахеру притрагиваться к ним.

– Что ты вздумала вдруг допрашивать меня, Сесиль? Дай-ка вспомнить… До Орельена?.. Ах, боже мой, ну, конечно, я была хорошенькая десять лет назад, и меня немножко разбирало любопытство… а живешь ведь не в пустыне… но чтобы кто-нибудь меня волновал до него… нет, кажется, никто… Из партнеров по танцам, из приятелей – никто. А все-таки… Ты умрешь со смеху… Я была влюблена, влюблена до безумия, ни за что не догадаешься, в кого… Нет, ты его знаешь!.. – Она расхохоталась. И стала вдруг похожа на большую нашалившую девочку… – Даже не старайся угадать!.. В Мориса Шевалье^[242]! Да, да. Сейчас-то мне смешно. А в восемнадцать лет у меня была одна мысль: видеть его, слушать его пение, а потом вернуться домой и плакать. Подумай только – Шевалье! Даже непонятно. Должно быть, мне в нем нравился такой, знаешь, простецкий стиль, что-то от мастерового – понимаешь, это так непохоже было на молодых людей, с которыми я играла и теннис… Мне, кажется, стоило ему сказать слово, и я бы пошла за ним куда угодно… Это длилось около года. А потом я познакомилась с Лертилуа. Вот и все. Видишь, как просто.

Да, это было очень просто. Они поговорили о смерти Розины де Монте-Чинери. Ты будешь на похоронах? А когда ее хоронят? Только в среду? Нет, я завтра уезжаю. Последние годы мы с ней мало встречались… Мне надо сделать покупки: поедешь со мной? Они вышли вместе. Жоржетте надо было главным образом исполнить поручения золовки – Армандина прислала целый список – она никогда не упускала оказии. Пойдем пешком, мне интересно посмотреть, какой Париж во время войны. Где лучше купить галстук Жаку Дебре? Это очень важно. Там ведь теперь англичане, а уж они-то в галстуках понимают! Я помню, есть такой магазин на улице Риволи… но там, по-моему, очень все кричащее… Мне-то, знаешь, безразлично. Но для Лилля! Кстати, я не читала сегодняшних газет, что нового?

– Немцы эвакуируются из Прибалтийских стран, – сказала Сесиль.

Вот как? Значит они там были? А сколько всего этих Прибалтийских стран? И почему они оттуда эвакуируются? Ах, не армия… немцы, которые жили там постоянно! Это вроде жителей Страсбурга, которых отправили в Перигэ… Оказалось, что Сесиль превосходно осведомлена обо всем, что касается Прибалтики. Она читала книги по этому вопросу, заглянула в Ларуса. Жоржетта слушала ее, разинув рот. Это было так непохоже на ее маленькую Сесиль. Сама она знала о Литве только одно: что оттуда родом О. В. Любич Милош – поэт, которого напечатали в «Нувель ревю франсез»^[243]. И потом она покупала в гастрономическом магазине в Отейле рижские товары – консервы и водку. – Да ведь Рига не в Литве, а в Латвии, – перебила Сесиль. – Ну, знаешь, для меня это одно и то же. Так или иначе, и в Латвии, и в Литве, и повсюду там немцы собирают пожитки. Это в результате соглашения между Советским Союзом и немцами. – Странно, я что-то не понимаю. Выходит, будто Гитлера там побили… а как же тогда с пресловутым жизненным пространством?.. И я от всех слышала, что единственные приличные люди там – немцы.

– Осенью нельзя покупать полосатые галстуки. Посмотри: правда, это как-то вульгарно для осени?

– Что вы, сударыня, – возразил приказчик, повидимому, англичанин, – я продал точно такой герцогине Виндзорской для герцога…

Но Жоржетту и это не убедило.

* * *

Сесиль и Луиза никак не могли не пойти на похороны Розины де Монте-Чинери. Такая очаровательная была старушка, кусок истории целой эпохи!.. Даже похождения молодости, дела давнишние – о них можно было и позабыть – придавали ей еще больше очарования. На похоронах были все очень удрученные. Все, кто не бежал из Парижа. Кокто говорил: – Она угасла, – делая своими гибкими, как у фокусника, пальцами жест, которым было сказано все. Вспоминая эту щупленькую старушку, эту заморскую птичку, сморщенную под ярким оперением, каждый наглядно представлял себе, как сердце у нее вдруг перестало биться. Она угасла… В отношении других это было бы общим местом, для нее – самым точным определением.

Не повезло – умерла как раз, когда война. Для других это, пожалуй, было бы безразлично, но для Розины, обожавшей всякие торжества… А когда война, хоронят наспех, кое-как. Трудно даже вообразить, до чего уныло отпевание в церкви Мадлен без музыки. В ризнице собрались родные, а снаружи, на площади, со стороны бульвара Малерб, друзья, словно украдкой, пожимали друг другу руки, бормоча: ужасно, какая грустная кончина. – А как, по их мнению, ей надо было умереть? – спросила Сесиль свою кузину. Луиза собиралась было сказать, что это глупый вопрос, но тут увидела Мари-Адель де Бреа. Понятия не имела, что она была так близка с Розиной… Так или иначе, это последний случай приблизиться к ней… Как люди одеты! Сразу видно, что война. Во всем она чувствуется, эта война. Послушай, Сесиль, давай удерем. Чтобы рассеяться, приглашаю тебя выпить стаканчик в «Пам-Пам» на улице Рояль. Не отказывайся. Мне, кстати, нужно позвонить по телефону.

Пока Луиза звонит по телефону, – вероятно, своему Диего, – Сесиль думает о ней, что, в сущности, она женщина, гораздо сильнее чувствующая, во всяком случае, гораздо больше женщина, чем Жоржетта. Ничего не поделаешь, такова жизнь: женщины нашего круга могут выбирать только между участью Луизы и участью Жоржетты – другого выбора у нас нет. А кто такая, в сущности, была Розина де Монте-Чинери? Луиза другой эпохи. Какой же путь предпочесть? Все равно, если умрешь в военное время, то тебя хоть и отпевают в церкви Мадлен, но без Генделя или Цезаря Франка… Она вспомнила, как Розина однажды во всех подробностях рассказывала ей про похороны знаменитой Кастильоне. В нашем свете о людях судят по их похоронам. Не знаю, звонит ли Луиза Диего или нет, по все равно – сколько же времени можно говорить! На столиках, между пачками вафель и маленькими хлебцами, воткнуты бумажные французские и английские флажки.