Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 117 страниц)
Дверь отворилась. Рауль Бланшар вошел в комнату. Антонио вскочил с радостным возгласом. Рауль, наморщив лоб, вглядывался в него, потом закричал во все горло: – Антонио! Hombre[62]!
Пришлось все повторить, все рассказать сначала, объяснить, как он жив остался. Ужасы лагеря Верне, побег, странствования по Франции. Потом Антонио сказал: – Е1 partido. Партия… Ты поможешь мне разыскать товарищей, правда? Я пришел в Париж отыскать товарищей…
– Право не знаю, Антонио… Есть испанцы и в Париже, и в Тулузе… Можно порасспросить… Очень уж, знаешь, время неподходящее… – Он повернулся к Полетте. – Представь себе, при выходе с завода, вот только сейчас… полиция арестовала продавцов «Ви увриер»[63]… поэтому я и задержался…
– Продавцов «Ви увриер»? И вы допустили? Такой огромный завод! Под самым вашим носом!
– Я же тебе говорю, пытались помешать, потому-то я и задержался.
– Никогда я этого не пойму… мужчины… рабочие… как же вы допустили? Да что же происходит?
– Никто ничего не знает. Что-то они затевают… в последние дни они совсем обнаглели… Додумались до того, чтобы получку выдавать только после рабочих часов, как до тридцать шестого года… Сам видишь, Антонио, момент не совсем подходящий.
– А разве бывают, querido[64], подходящие моменты? В любой момент можно начинать и надо начинать. Разве нет? Все остальное неважно – нужно начать…
Вдруг он перегнулся пополам, прижав руки к животу. Лицо исказилось от боли.
– Что с тобой? Рана?
– Nada, nada[65], пройдет… Меня в лагере пинали ногами в живот, да еще этот осколок… Я неженкой стал, понимаешь? Ничего, пройдет.
– Вы должны пойти к доктору, – сказала Полетта.
И Рауль добавил:
– Правильно… в амбулатории есть один наш парень…
– Нет, – сказал Антонио, – el partido – вот врач, другого мне не нужно… el partido… hombre, el partido.
– He знаю, что и делать… – Рауль поскреб затылок. Полетта подсказала: – Может быть, попытаться через Кормейля, через комитет Баранже, у них должна быть связь… – Неплохая мысль! Рауль продолжал поддерживать отношения с учителем, который провел его через границу. Кормейль… это мысль…
– А пока что, – сказала Полетта, – я даже не предложила вам закусить… вы с нами пообедаете…
– И ночевать он будет здесь, – заключил Рауль тоном, не допускающим возражений.
Он вынул из стенного шкафчика полотенце и кусочек мыла: – Держи, hombre. Кран на кухне. – И пока Антонио отмывал дорожную пыль, Рауль повторил, обращаясь к Полетте: – Не знаю, что они затевают. Ты купила вечерние газеты?
Над раковиной на двух полках помещалась библиотека Рауля. Конечно, в ней могло бы быть побольше порядка. Здесь хранились сложенные стопками брошюры, вся партийная литература, которую он покупал в ячейке. Правда, не всегда сразу можно найти, что требуется, но где же прикажете все это держать?
VIII
– Что происходит? Это не так уж трудно понять, – говорил Лурмель, высокий элегантный мужчина с седеющими висками, одетый в светлый фланелевый костюм. – Я лично верю только в кошелек. Деньги не обманут. Тот, кто платит, знает, почему он платит. Речи, дипломатия, газеты, все что угодно – ерунда в сравнении с подписанным чеком, распоряжением об уплате, кассовым ордером. Денежный документ – вот маяк истории. Я отдам всего Мишле[66] за банковскую книгу…
Нестерпимый зной заливал Елисейские поля в час утреннего аперитива. Терраса кафе Берри, переполненная публикой, пестрела зонтами в белую и голубую полоску, водруженными над столиками. Мужчины вытирали вспотевшие лбы, большинство скинули пиджаки. Было так тесно, что сидевшие за столиками чувствовали плечо соседа, запах его пота.
Их было пятеро – четверо мужчин и дама в платье из набивного шелка с крупным узором; банкир Вейсмюллер тянул через соломинку джин с содовой; Полэн Лекер, Роже Брель и мадемуазель Ландор пили вермут, один только Лурмель хранил верность мандариновому ликеру. До чего же выутюжен этот Лурмель! Запахи бензина и пыли смешивались с запахом духов Риты Ландор, кажется, «№ 5» Шанеля… Она явно заглядывалась на Полэна Лекера, кинозвезду в брюках, кумира модисток… Но Лурмелю она нравилась: где это Вейсмюллер ее откопал? Не то в Будапеште, не то в Варшаве… В «Парижском обозрении», последнем фильме УФА[67], она была весьма и весьма… Пока что Роже Брель, смахивавший на малокровную лошадь, откровенно подъезжал к ней; толстяку Вейсмюллеру, повидимому, на это в высокой степени наплевать.
– Если начнется война, мой сценарий все-таки будут снимать? Вот что меня интересует, – сказал Роже. – Как это глупо! Все идет хорошо, стараешься, работаешь, и вдруг…
– Это еще вопрос, – ответил Полэн Лекер, в бледном лице которого было что-то скотское. – Вспомни Мюнхен: нас мобилизовали, мы проторчали месяц на линии Мажино. Когда я там пел в дотах под землей, солдатики хныкали. Они уже себя в покойники записали. Это еще вопрос.
– Но будут снимать или нет? Вот что я хочу знать. Если в студиях все развалится…
– Я же вам говорю, что УФА платит, чорт побери, – в двадцатый раз повторил Лурмель; когда он вытягивал свои длинные ноги, становилось страшно за складку на его брюках. – Мы получили приказ произвести расчет со всеми актерами за «Парижское обозрение». Роздали уйму денег, подписали контракты на новую съемку, – ну, знаете, – эта полнометражная махина, место действия Гибралтар…
– Опять! В нынешнем году все фильмы о Гибралтаре! – воскликнул Полэн Лекер; он нарочно произносил слова на простонародный лад.
– Нет, – возразила Рита совершенно серьезно, – некоторые фильмы о Танжере…
Вейсмюллер молчал и только неопределенно улыбался. Его голубые, почти бесцветные глаза тонули в складках жира. С лица еще не сошел антибский загар. В Марокко, во время съемок «Черной всадницы», Рита подружилась с Эдмоном и Карлоттой Барбентан. Она с удовольствием снова встретилась с ними в Антибах, там у Барбентанов изумительная вилла. Они все вместе ходили на пляж в Эден-Рок, где так приятно загорать… но еще чаще сопровождали Карлотту, неистовую любительницу рулетки, в Монте-Карло или в Канны. За эти полтора месяца зачесанные на лысину волосы Вейсмюллера выгорели, как сожженная солнцем трава. Он был уродливо огромен, под глазами набухшие мешки; жирное брюхо он время от времени подпирал ладонью, как будто вправляя его на место; из рукавов легкой шелковой рубашки цвета беж торчали на редкость волосатые руки.
– Если будет война, – сказала Рита, – я буду играть сестер милосердия и ухаживать за Полэном, а он пусть лежит в красивой белоснежной кровати, а над ней – температурный листок… Напишешь для меня такой сценарий, да, Роже?
Все засмеялись. Полэн Лекер посмотрел на Риту. Когда он глядел на женщин, он щурил глаза, словно был близорук, такой он выработал себе стиль… Откуда она взялась, эта Рита? Венгерка? Хотя для венгерки несколько коротки ноги. Но зубы чудесные. Мелкие кудряшки, чересчур уж мелкие – под Орленка. Должно быть, настоящая блондинка, впрочем, в наши дни определить трудно.
– Мне играть раненых? – сказал он. – Не мой жанр. Потом я лейтенант, пехтура, – надену портупею и… прощай, моя крошка…
– Да никакой войны не будет, я вам говорю! – вмешался Лурмель, закидывая ногу на ногу. Ну и туфли же у него!.. – Люди, которые собираются воевать, не будут вам швырять направо и налево марки, так, здорово живешь… Правда, они платят французскими деньгами, но все-таки…
– Французскими деньгами? Как это? – заржал Роже. – Но ведь и на это марки нужны…
– Да нет же, ты просто глуп, Роже! Ты отлично знаешь, что фильмы снимают в Германии, а платят вам всем на выручки от проката во Франции. Всем – и сценаристу, и актерам, и режиссеру… Платит прокат. Таким образом золото остается при них.
– Неглупо придумано! – подтвердил Роже; с его точки зрения, это был весьма удачный кинотрюк. – Тут уж никто не скажет, что мы получаем немецкие деньги… В конце концов платит французская публика. Это справедливо. При такой системе у них руки развязаны…
– Конечно, – сказал Лурмель, – так они могут оплачивать не только расходы по постановке, но и кучу своих долгов. Посмотрите, например, как они щедро заплатили нынче утром «Же сюи парту»[68]… Там пишет опытный кинокритик… стоит заплатить там за страничку-другую – окупится.
– Верно, – сказал Вейсмюллер. – Вы знаете, что у меня к этому журнальчику душа не лежит… Но я всегда охотно читаю у них кинокритику.
Рита сделала гримаску: – Однако там не очень-то любезно обошлись со мной за «Парижское обозрение». Впрочем, и редакция «Марианны» тоже… А все-таки Патенотр – прелесть. Помнишь, Джонни, какой он был милый тогда, у Карлотты?
Рита называла Вейсмюллера «Джонни», чтобы сделать из него уж полного тезку Тарзана[69]. Джонни прекрасно помнил Патенотра. Чета Патенотр была для него главной приманкой в Антибах. Он просил Барбентанов познакомить их.
– Но, позвольте, – сказал Роже, – если они платят с проката, то это еще ничего не доказывает!
– Почему же? – возразил Полэн Лекер, играя мощными плечами. – Что заплачено – то заплачено…
Роже взглянул на него с презрением: этот бывший велогонщик, став прославленным киноактером, попрежнему ни о чем не может думать, кроме своей мускулатуры, с утра до вечера обольстителя разыгрывает… Пусть у него неплохой голос, но манеры, манеры! Бледнозеленая шелковая рубашка, широкие рукава, туго стянутые у запястья… Женщины от него без ума. Рита перед ним хвостом вертит. Роже пожал плечами и раздул бескровные ноздри: – Чепуха! Почему бы им не платить, раз эти деньги во всяком случае не вернутся в Германию, а если будет война, на них будет наложен секвестр. Не говоря уже о том, что они раздают деньги нужным людям…
– Об этом я не подумал, – сказал Полэн Лекер. – Что ж, пожалуй, пожалуй. В таком случае, это ничего не значит…
Все посмотрели на элегантного Лурмеля. Тот сидел с недовольным видом. Когда Роже отпустил шутку, как будто копытом лягнул, заявив, что Лурмель, конечно, снова станет гусаром, тот поморщился: – Вас, я вижу, забавляет перспектива войны. А я еще от той не отдышался… В сорок пять лет снова в солдатскую лямку лезть!
– Оставьте, никому она не нужна, эта война.
– Кроме коммунистов… – начала было Рита.
– Ах, коммунисты! – прервал ее Роже Брель, сделав презрительную гримасу, отчего одна его лошадиная ноздря раздулась сильнее другой и обнажились длинные желтые зубы. – Что ты в этом понимаешь? У тебя есть знакомые коммунисты, что ли?
– Нет… а у тебя?
– У меня?.. Да, я их знаю… я, например, встречался с Вайяном Кутюрье[70] и с одним очень толковым парнем из «Юманите»… Орфила… он не хочет войны… он так же боится ее, как и мы, грешные… Ты помнишь Жозетту? Хорошенькая девочка, такая прилизанная. Он живет с ней…
– Брат Эдмона Барбентана – коммунист, – сказала Рита. – Это страшный человек. Карлотта мне рассказывала… Впрочем, коммунисты сами мало значат: приказывает Москва, а они только подчиняются…
– Ты, я вижу, ударилась в политику? – спросил Полэн Лекер презрительным тоном, каким он разговаривал с женщинами во всех своих ролях; потом, подумав, добавил: – Говорят, если будет война, Лебрен[71] назначит Жироду[72] на место Даладье…
– Чудесно! – воскликнула Рита, – ведь он пишет драмы…
Лурмелю не нравились эти шутки. Если будет война… Его мороз подирал по коже. Не дай бог, сунут нос в его дела. В тридцать четвертом он уже пережил испуг в связи с делом Стависского[73], но тогда некоторые члены клуба «Гран Павуа» его выручили… на сей раз уже не приходится рассчитывать на Симона де Котель или Бринона! Нет, он решительно пацифист. Он так и сказал: – Что до меня, то я пацифист. Война… для войны надо, чтобы обе стороны хотели воевать. Когда войны не хотят, ее не бывает. Ну, как Гитлер сможет воевать против Франции, если она не захочет? Вспомните прошлый год. Он будет воевать, только если его к этому принудят. Предположим даже, что он объявит нам войну… Ну и что ж? Наше дело не сопротивляться… В каком положении он очутился бы перед своим народом, если мы откажемся драться?
– Да, но если не сопротивляться, он придет в Париж, – возразил Роже.
– Ну и прекрасно, он придет в Париж, а мы ему скажем: «Вот вы и в Париже! Не угодно ли вам прокатиться в Перпиньян или Брест? Вот вам билет». Что он станет делать, если не с кем будет драться?
– Глупости вы говорите, – сказал Вейсмюллер. Все обернулись к нему. Взор Вейсмюллера блуждал где-то по ту сторону Елисейских полей, казалось, он пытается прочесть какую-то вывеску на третьем этаже. Лурмель чуть не задохся от обиды: – Это я глупости говорю?
– Да, вы. Вы говорите глупости, глупее не придумаешь. Война будет или ее не будет. Скоро мы это узнаем. Но вы говорите глупости насчет денежных расчетов, Лурмель. Господин Брель вам это ясно доказал. Господин Брель человек очень умный, очень тонкий, не правда ли, Рита? И так же глупо то, что вы говорили сейчас, – для войны вовсе не обязательно, чтобы обе стороны хотели ее, так же как и для любви, не правда ли, Рита?
Рита промолчала. Вейсмюллер долго хохотал, и от этого сотрясалось все его жирное тело. – Нет, нет… на основании ваших расчетов с агентством по прокату фильмов еще нельзя заключить, решится или не решится рейхсканцлер Гитлер на этот исторический шаг… к тому же, быть может, за него решает Лондон. Впрочем, во всех ваших глупостях, Лурмель, есть крупица истины, только одна крупица… Кто умеет читать по-настоящему биржевые курсы, тот может чуть-чуть раньше других знать, будет война или нет, как ученый, глядя на сейсмограф, знает, есть ли или будет ли где-нибудь землетрясение… Биржевые курсы, видите ли…
Не успел он произнести последние слова, как мимо пробежал газетчик, выкрикивавший: «Пари-миди»! Вейсмюллер подозвал его, присвистнув мясистыми, дряблыми губами. Белая африканская борзая, спавшая у ног Риты, вдруг поднялась и положила голову на колени Роже. На соседний столик официант принес сигареты «Абдулла»; там сидела полная дама в яркосинем платье с двумя очень белокурыми и очень долговязыми молодыми людьми… Дама вполголоса спросила официанта: – Вот тот, позади вас, кажется, Вейсмюллер? – Официант утвердительно мигнул глазом и кивком головы указал на актрису: – С Ритой Ландор. – У молодых людей не оказалось спичек… Дама в синем попросила прикурить у Полэна Лекера. У него была знаменитая зажигалка, которой завидовал весь Париж. Передавая зажигалку даме, Лекер поиграл плечами. Но соседка смотрела не на актера, а на банкира. Тот читал «Пари-миди».
– Джонни! Джонни, вы пойдете со мной сегодня к Скиапарелли, хорошо?
Он вздрогнул всем телом. И, оторвавшись от газеты, словно спросонья посмотрел на Риту: – Едва ли, дорогая, – сказал он, – едва ли…
Рита надула губы: – Ну почему? Вы же обещали. Вы лучше меня знаете, что мне идет…
Он неопределенно повел рукой: – Едва ли. Мне нужно вернуться домой, в Мэзон-Лаффит.
– Как! Значит, мы не будем обедать в городе?
– Если вам угодно, пообедайте в городе, Рита. А мне нужно заехать домой. Я жду телеграмм… Одну очень важную телеграмму…
– Позвоните, вам их прочтут по телефону.
– Нет, телеграммы такого сорта не передаются по телефону. Мне нужно заехать домой.
У Риты сразу испортилось настроение. Если он возвращается на виллу в Мэзон-Лаффит, значит заберет машину… а ей придется искать такси, – не пешком же ей идти в этих туфлях: все равно что босиком, вся нога наружу, придется опять к вечеру делать педикюр. Разве нельзя было предупредить? – Он досадливо посмотрел на нее: – Я не мог нас предупредить. Я передумал. – Разве вы не знали, что ждете телеграмму?
Своей тяжелой ручищей он сделал жест, который во всей центральной Европе означает «да иди ты к чорту!», и устремил свой тусклый взор туда, где под ресницами мерцали две бездумные звезды, называвшиеся глазами Риты. Он тихо сказал: – Bitte, Рита… – И она поняла, что разговор окончен.
– Ничего интересного в газете? – спросил Лурмель, потирая ладонью бритую щеку. Вейсмюллер, подзывая официанта, ответил: – Для вас ничего интересного, – и спрятал газету в карман. Это показалось странным Роже, имевшему склонность рассматривать человеческие жесты, как кинокадры.
– Вы можете захватить с собой Могреба? – спросила Рига равнодушным и недовольным тоном. – Пес не любит ездить по портным, пусть побудет дома, в саду. Вы уже едете? Это похоже на бегство.
Банкир поднялся, он был, действительно, огромен. Он поцеловал Рите руку: – Сегодня, дорогая, вы на редкость точно выражаетесь… Это не только похоже на бегство, это и есть бегство…
Последнюю фразу он произнес своим обычным презрительно-спокойным тоном, благодаря которому всегда казалось, что он говорит первые попавшиеся слова, лишь бы скрыть свои мысли. Он пожал руки мужчинам. Газетчик выкрикивал: «Пари-миди»! – и, проходя доимо Вейсмюллера, садившегося в великолепную машину, похожую на салон-вагон, протянул ему газету. Банкир коснулся кармана и тем же тоном, каким он говорил с Ритой или Лурмелем, ответил: – Спасибо, у меня уже есть. – Поджарый и белый Могреб на высоких ногах побежал за Вейсмюллером и прыгнул на сиденье.
Проходивший мимо Риты очень курчавый молодой человек низко ей поклонился. Она ему улыбнулась. – Кто это? – спросил Роже, начиная злиться. – Никто, – сказала она. – Один швейцарский художник. – Талантливый? – Нет, он живет с баронессой Геккер…
– А все-таки, – сказал Полэн Лекер, – мы так и не знаем, что в газете. Эй! – Газетчик подбежал к столику.
– Вы позавтракаете со мной? – обратилась Рита к Роже. – А потом вместе поедем к Скиапарелли… Что с вами? – вдруг спросила она Лекера, который сидел, словно пораженный громом. Он протянул через стол газету. Лурмель взял ее, и все увидели заголовок на три колонки: «Крах на амстердамской бирже»… Банк Вейсмюллера лопнул.
– Что же мне делать? – спросила Рита. – Взять такси и ехать к нему в Мэзон-Лаффит?
– Какое это имеет значение? – сказал Полэн Лекер. – Разве вы не понимаете, чтò происходит? Ведь все финансовые расчеты между Германией и лондонским Сити производились через банк Вейсмюллера.
– Ну и что? – осведомился Роже.
– А то, что это война! – ответил Лекер, засунув палец за узкий воротничок и с гримасой оттягивая его.
– Может быть, ему лучше побыть одному? – продолжала Рита Ландор. – Может быть… он прочел газету. Он ведь такой, знаете. Дикарь…
Роже схватил руку Риты и жал ее долго, долго, чтобы выразить ей свое сочувствие. Он был вне себя от восхищения: прелестная, в такую минуту даже не подумала о себе. Лурмель, поправляя складку на брюках, проворчал довольно грубо: – Что ж, мечта ваша исполняется: будете играть сестер милосердия.
Он был потрясен. Вейсмюллер… Да ну его, Вейсмюллера… – Вы серьезно думаете, – обратился он к Полэну Лекеру, – что это война, что война неизбежна? – Да что говорить с каким-то актеришкой! Глуп, как бревно.
К шести часам, после утомительной беготни по магазинам, Рита подъехала к вилле Вейсмюллера и вдруг обнаружила, что ей нечем заплатить за такси. – Подождите минуточку, – сказала она шоферу. Она прошла через сад, поднялась на крыльцо. В нижних комнатах не было ни души. Она позвала: – Джонни!
На втором этаже, в маленьком кабинете, где в стеклянных горках стоял китайский фарфор, она нашла, наконец, Вейсмюллера. Он всей тушей рухнул в кресло, глаза были открыты, рубашка слегка испачкана кровью, – он был страшен, как загнанный слон. На плюшевом ковре светлопесочного цвета черным пятном выделялся револьвер.
IX
– Как? Вейсмюллер? – Господин Котель стремительно надел черную шелковую ермолку, так как никогда не забывал прикрыть свою лысину в летний зной и в минуты сильных волнений, и кубарем скатился по внутренней лестнице со второго этажа, словно увлекаемый тяжестью своего бурбонского носа. В холле стояла Сюзанна, и на плече у нее рыдала соседка, мадемуазель Ландор в платье из набивного шелка с крупными желто-голубыми разводами. Ее светлые кудри рассыпались по плечу Сюзанны. В дверях стоял какой-то мужчина, по виду шофер такси.
Симон де Котель, в черной бархатной куртке и белых брюках, подбежал к жене и переспросил: – Как? Вейсмюллер?
– Ты же видишь… – сказала Сюзанна.
Он тяжело перевел дух и увидел себя за спинами обеих женщин в большом овальном зеркале, в рамке из венецианского стекла, самого доподлинного стиля барокко. Конечно, у него нет ни красоты, ни высокого роста, ни дородства, но, несомненно, было бы известное обаяние, если б не этот бурбонский нос – свидетельство проказ какой-нибудь маркизы де Котель в королевском Оленьем парке. Он спросил: – Умер? Совсем умер?
Маленькая черненькая Сюзанна, позвякивая двумя десятками брелоков, подвешенных к браслетам, подвела мадемуазель Ландор к большому креслу эпохи Людовика XIII. Потом повернулась к мужу и утвердительно кивнула головой. – А-а! – протянул Симон и задумался. – Его убили, – сказал он.
Но Сюзанна, вздернув подбородок, указала глазами на шофера, стоявшего в дверях: – Похоже на самоубийство…
Шоферу было желательно знать, дожидаться ему или нет. Машину он оставил у соседнего дома. Он может заехать в полицию, заявить; он привез мадемуазель Ландор из Парижа. Симон не знал, на что решиться. Заглянуть в дом Вейсмюллера?.. К чему? Беднягу не вернешь к жизни! Рита Ландор сказала: – Он прочел в газете о крахе «Импириэл игл». – Ах, вот что! Все ясно. Конечно, это самоубийство. Плохо дело, если самоубийство…
Симона и Сюзанну будто ветром вынесло из дому. Господин де Котель и секунды не колебался. Сюзанна была в смятении: – Я не могу бросить так эту несчастную женщину!.. – Все же актрису предоставили заботам горничных. Чемоданы уложили в одно мгновение. Симон вытряхнул ящики письменного стола и забрал свои бумаги. Все остальное его не интересовало… Он даже не разрешил жене позвонить баронессе Геккер, предупредить, что завтра она не сможет у нее обедать… Он так торопил Сюзанну, что та едва успела собрать свои драгоценности, забыла уложить любимую шкатулку от Фаберже, а фотография графини Матье де Ноайль с ее собственноручной надписью так и осталась на рояле…
Когда автомобиль покатил к Орлеану, Сюзанна сказала Симону: – Да объяснишь ты мне, наконец? Разве нельзя было подождать до утра?.. Где это мы, спрашивается, будем ночевать?
Они уже десять лет жили в Мэзон-Лаффите. Симон купил там особнячок, выходивший, правда, фасадом на улицу, но зато с большим садом. Покупку он совершил в тот день, когда Сулейман Третий взял на скачках приз Дианы, обогнан на голову своего соперника. Тогда Симон был доверенным лицом Зефириадеса и ведал его конюшнями. На этой почве он подружился с префектом полиции, завзятым лошадником. В самый разгар скандала из-за дела Стависского префект успел предупредить господина де Котель, что ему лучше выйти из игры и держаться подальше от своего патрона, сильно скомпрометированного мошенническими махинациями с закладом драгоценностей в Байоннском казино. После этого, по совету своего родственника господина д’Эгрфейль, Симон занялся общественной деятельностью. Пребывание в «Боевых крестах»[74], хотя и кратковременное, позволило ему завязать связи с очень полезными людьми. Шестого февраля он был на площади Согласия, кричал: «Долой воров!» Летом того же года его шурин Зелигман устроил ему поездку в Германию с научными целями, и результатом ее было блестящее выступление Симона на одной из «недель» аббатства Понтиньи во время дискуссии на тему об условиях существования человека в современном мире. С 1935 года он состоял во франко-германском комитете и сделался одним из самых модных в Париже лекторов. Жизнь Сюзанны резко изменилась: у нее в Мэзон-Лаффите бывали большие приемы; иногда по просьбе премьер-министра Лаваля она устраивала интимные завтраки, которые не следовало предавать гласности…
Смерть соседа имела для Котеля то же значение, что и для Полэна Лекера или для Лурмеля. Если банк «Импириэл игл» лопнул, значит, Лондон решил воевать с Германией. Симону было вполне достаточно такого предупреждения. Он сразу оценил ситуацию и решил смыться. Конечно, Пергола может быть только временным пристанищем, но, во-первых, эго будет выглядеть очень естественно – человек поехал летом навестить женину родню, – а, во-вторых, от Пергола до испанской границы рукой подать. Во всяком случае, там можно переждать, оглядеться. События иной раз принимают совсем не тот оборот, который ожидаешь… И не станут же с места в карьер искать его в Пергола. По дороге он вспомнил, что следовало бы заехать на Лилльскую улицу, получить информацию у фон Вельчека, но что поделаешь… В Париж сейчас лучше не соваться…
Сюзанна казалась птичкой рядом со своей кузиной. Если Мари д’Эгрфейль отличалась монументально торжественной осанкой в подчеркнуто английском стиле и бурным темпераментом, хотя несколько и приутихшим с годами, то Сюзанна производила впечатление бесплотной воздушности; эта миловидная брюнетка с сухой кожей, к которой не приставала никакая пудра, иной раз казалась девочкой, а на другой день годилась бы этой девочке в матери. На ней всегда было слишком много дешевеньких браслетов, ожерелий, но это ей очень шло: от этого ее руки и шея казались еще тоньше, нежнее. Когда Сюзанне не было еще двадцати лет, Мари д’Эгрфейль постоянно высмеивала ее пристрастие к аристократии. Если сама Мари вышла за господина д’Эгрфейль, это вполне объяснялось его наружностью, но уж Симон-то отнюдь не блистал красотой. Правда, Сюзанна стала маркизой… Однако дом маркизов де Котель возродился из праха только благодаря браку с Сюзанной Зелигман.
Симона с женой поместили в розовом павильоне, в конце сада. Там, пожалуй, не так удобно, как в большом доме, – нет, например, ванной, но, знаете, – на войне, как на войне, сказала Мари д’Эгрфейль. С удовольствием бы… Но на лето приехала Сесиль с мужем, и они заняли те самые комнатки, которые… и потом еще Никола привез в гости молоденькую шведку… Но вообще-то в розовом павильоне даже лучше… приезжие гости мимо не ходят, супруги Котель могут тут сколько угодно ворковать нежными голубками вдали от нескромных взоров, по рецепту Карко[75]. Вам поставят маленький радиоприемник Никола, – коротких волн он не принимает, но звук у него очень приятный… Сюзанна была счастлива. Как хотите, а пожить в своей семье – большое удовольствие. Но Симон нервничал. Слишком уж много проявляют заботливости… а эти невыносимые улыбочки Фреда… Сесиль держится гораздо лучше: по крайней мере хоть не притворяется и вполне откровенно не интересуется ими. Она решила перечитать – или прочитать – всего Бальзака; в домашней библиотеке имелось его полное иллюстрированное издание, и ничто не могло оторвать ее от книг. А откуда взялась эта шведка? Вы ее знаете? Она в самом деле очаровательна, однако… О, не беспокойтесь, она смотрит только на сорванца Никола.
Когда нежданно-негаданно нагрянул Доминик Мало, произошло некоторое замешательство – звать де Котелей к завтраку или подать им в павильон? Да что там… Мало – друг семьи. Разумеется, он радикал, но не такой человек, чтобы заниматься доносами. За завтраком было очень весело. Депутату понравилась шведка, и он этого не скрывал. Он даже нисколько не сердился на выпады Никола против парламентского строя. Подавали чудесный жюрансон[76]. Пожалуй, Мало даже слишком приналег на вино. Но надо простить его – он так несчастлив в семейной жизни! У него какая-то болезненная обрюзглость…
После кофе хозяин дома, Симон и депутат уселись в уголке террасы, оттуда открывался чудесный вид на море, чью освежающую близость всегда чувствуешь, – как говорил господин д’Эгрфейль, ибо так принято было говорить. Дни стояли знойные, солнце палило нещадно, и было приятно укрыться от него в тени деревьев.
– Ужасно то, – сказал Котель, – что мы так много сделали для примирения французов между собой, а все это может обратиться против нас…
– Почему это? – спросил Доминик Мало и добавил: – Ах, плутишка Никола! Где он только выкопал такую прелестную шведку?
– Разумеется, все обратится против нас. Если будет война, начнется комедия национального единения, на сей раз даже с участием коммунистов, а ведь именно они и довели нас до всего этого; они хотят взять реванш за Испанию и потащат нашу молодежь на бойню под крик: «Освободите Тельмана!»
– Те-те-те-те… – назидательным тоном протянул радикал.
– Что вы этим хотите сказать? – спросил Симон. – Ведь это ужасно, повторяю, что какие-то голодранцы украли у нас наш флаг…
– Разумеется, – подтвердил господин д’Эгрфейль. – Нельзя не признать… они теперь будут играть на своей знаменитой позиции в период Мюнхена… опять начнут кричать… Это ловкие ребята, очень ловкие… Даже сам Кериллис, на что дурак, и тот это понял…
Произносить имя Кериллиса в присутствии Симона – большая бестактность. Да и Доминика Мало оно вывело из себя; право же, лучше бы после плотного завтрака говорить с ним о чем-нибудь другом. Однажды у него из-за Кериллиса произошла жестокая стычка с Ксавье де Сиври. Нельзя, однако, ручаться, что разговор о юной шведке окажется средством, предотвращающим апоплексический удар. Цвет лица у скандинавок, скажу я вам, быть может, и недолговечен, но пока они молоды…
– Нам нужно… – мечтал вслух Симон, – какое-нибудь… этакое событие… Уж не знаю, какое именно… но такое, чтобы оно лишило коммунистов их козыря… такое событие, чтоб оно дало нам возможность вновь выступить в качестве единственных патриотов…
– Пацифисты на вашей стороне, – сказал Мало. – Это не так плохо… Мой приятель Висконти говорил мне…
– Да, но в случае войны… вспомните-ка четырнадцатый год…
– Но Священное единение[77] остается Священным единением, – сказал господин д’Эгрфейль. – Даладье не отдаст национальные партии на съедение своим бывшим союзникам, с которыми он все-таки заигрывает…
– Это-то я как раз и хотел сказать, – заметил Мало.
Время было необычайное. Судьба Франции зависела – подумать только! – от поляков. А единственным журналистом, которого еще можно было читать, оказался, как ни странно, Деа[78]… единственный рассудительный человек. «Эвр»[79] стала газетой аристократии, и Никола хохотал до слез над статьей Лафушардьера. Кто бы мог предсказать это в то время, когда он, как и Фред, восторгался Леоном Додэ! Но вы только почитайте «Юманите», – ведь это сущее подстрекательство к войне! А бедного генерала Дюссеньера они так и уморили в тюрьме…
Не нужно было обладать большой проницательностью, чтобы заметить, как после возвращения Фреда из Америки расклеились его отношения с Сесиль, погрузившейся в «Утраченные иллюзии». Он в комнату – она за дверь, она входит – он долой. Фред начал скучать, поездил по соседям, а затем стал неизменным партнером во всех развлечениях Ингрид Сведенсен и Никола. Было совершенно очевидно, что его юному шурину это не доставляет особого удовольствия. Но зато шведке Фред, как видно, пришелся очень по вкусу.
