Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 61 (всего у книги 117 страниц)
– Турок? А турки при чем, господин майор?
– Ну как же, понятно, при чем!
Бенедетти присовокупил, что очень сожалеет, но при существующих обстоятельствах он никак не может принять приглашение госпожи де Бреа. Помимо всего прочего, у одного его друга крупные неприятности… Мари-Адель будет в отчаянии! Но Мари-Адель было в высокой степени плевать на это. Приезд мужа в отпуск нарушил все ее планы. Она уже совсем решила навестить майора Мюллера в Мюльсьене и уступить его домогательствам. После долгих лет добродетельной жизни пробил ее час, сказала она себе, прочтя в газете о капитуляции Финляндии. На свете творятся такие ужасы, что не знаешь, чего ждать завтра, а бедняга Мюллер томится столько времени, пытается изнасиловать ее в лифтах, подбирает ее перчатки в кафе, впивается себе ногтями в ладони, когда сторонится, пропуская ее вперед… Нет, она непременно съездит к нему в Мюльсьен. Через два дня уже весна… И тут как раз заявляется Анри! Мужья всегда умеют попасть некстати. Он сказал, что звал майора Бенедетти к ним обедать, но майору не до того. У одного из его друзей крупные неприятности. – Тем лучше! – довольно непоследовательно заключил Анри. – Проведем вечерок вдвоем! – Вы очень любезны, дорогой мой! Однако вы как будто не слишком стремились к этому, когда звали майора разделить с нами рагу из курицы! Давайте позвоним Луизе Геккер… – Луиза гостила в Бельгии у родителей мужа. Куда ни позвонишь, никого нет дома. Дэзи Френуа только накануне уехала в Америку демонстрировать новые модели и ювелирные изделия своей фирмы. В Париже не осталось положительно никого. Пока Мари-Адель звонила по телефону ко всем по очереди, Бреа размышлял и прикидывал: что Бенедетти имел в виду насчет турок? И как раз, когда у него голова была полна босфорского тумана, Мари-Адель случайно напала на Фреда Виснера. Нет, Сесиль тоже в отъезде. Вообразите, она ухаживает за братом своей горничной, он тяжело ранен… так вот, его перевезли в военный госпиталь в Нормандии. Но вы, господин Виснер, свободны? Вы-то хоть в Париже? Оба рассмеялись в трубку. – Вы почти угадали! Я только что вернулся из Анкары! – Из Анкары? Что за фантазия! Я думала, вы в Амстердаме. – Капитан насторожился в своем углу. – Что ты сказала? Из Анкары? – Ну, да. Это Фред Виснер: он только что приехал из Анкары. Оказывается, из Голландии он вернулся уже месяц назад… – Про Голландию я ничего не знал, но раз он ездил в Анкару – зови его обедать. – А я что делаю? Вы умрете со смеху, мой друг, – на меня как снег на голову свалился Анри… Нет. В Дюнкерке. Корпусной разведывательный полк. Совершенно верно… Так вот, он услышал, что вы вернулись из Анкары, и говорит: раз он вернулся из Анкары – зови его обедать. Чýдно! У нас на обед курица и, по-моему, осталось немного… Да, да, непременно! Ах, вот как? Ну, нет, я не могу. Не хочу навязываться. Анри только что говорил: проведем вечерок вдвоем… Раз вы настаиваете! Нет, нет, не ловите меня на слове… Наоборот, мне очень приятно… Погодите, я объясню Анри, а то он ровно ничего не понимает! Фред Виснер предлагает нам наоборот… ну, словом, предлагает повезти нас обедать за город, к своему дяде, если… Почему нет? Он заедет за нами на машине. Дорогой друг, уговорите сами Анри! Нет, не надо. Я вижу, он уже согласен без уговоров. Итак, мы вас ждем!
Мари-Адель спешно переоделась. Не могу же я ехать так в Лувесьен… Как ты думаешь, надеть мне жемчуг? Я знаю, что война, но ведь он не крупный… Нет, не надену – только клипс с изумрудами. Мне казалось, что Фред Виснер тебе не по душе.
– Да, – подтвердил капитан, – несмотря на открытый взгляд и спортивный стиль, он весьма двуличный малый. Я знаю людей, которых он здорово подвел. Мне просто интересно, что он узнал в Турции… Ведь это одно из тех буферных государств…
Военная форма очень шла Фреду. – Вы похожи на Зигфрида из романа Жироду, – заметила Мари-Адель. – Простите за опоздание. Я решил сначала захватить мадемуазель Ландор в Мэзон-Лаффит, потом заехать за вами и уже отсюда отправиться в Лувесьен. Да, мадемуазель Ландор попрежнему живет в своей вилле… ее называли виллой Вейсмюллера, но на самом деле она всегда принадлежала мадемуазель Ландор. Да, конечно, самоубийство ее друга было для нее ужасным ударом, она никогда об этом не говорит. Я хотел прихватить с собой и Доминика Мало… но в палате закрытое заседание, и его оттуда никакими силами не вытянешь. Чудак этот старый радикал! Он уверен, что его голос спасет Даладье. Они же приятели! Заседание, говорят, продлится до поздней ночи. Я предложил прислать за ним машину, чтобы он поспел хоть к кофе. Лувесьен ведь недалеко.
В самом деле, это совсем рядом. Особенно если выехать через заставу Майо. Кстати, Мари-Адель ребенком жила в Нейи… Мне всегда хотелось жить поближе к Нейи… Она сидела возле Фреда, который вел машину божественно… На заднем сиденье рядом с Анри – мадемуазель Ландор в белых песцах. Забавно, что он везет ее к дяде, – великий Виснер, очевидно, лишен предрассудков! И потом не доказано, что она его любовница. Правда, ведут они себя так, будто это вполне официально… Мари-Адель не знает, что и думать. Да что там, она готова мириться со всем – стоит только вспомнить маршала Маннергейма… бедный старик! Как ему должно быть тяжело! А кому какое дело, нравится ли это Сесиль. Впрочем, сегодня можно бы обойтись и без этой самой Риты. Фред такой душка!
– Мадемуазель Ландор тоже была в Анкаре, – объясняет Фред, проезжая площадь Бержер. – Я встретил ее в самолете, она отчаянно хандрила. Вот я и стараюсь ее развлечь, сколько могу. А дядя, знаете, неравнодушен к хорошеньким женщинам. Сегодня вечером ему повезло вдвойне!.. Вы никогда не бывали в Турции?
Госпожа де Бреа никогда не бывала в Турции. Зато у ее приятелей-американцев было поместье в Лувесьене… Я совсем с ума сошла – не в Лувесьене, а в Марли-ле-Руа! Вас командировали в Турцию, Фред? Конечно. Мы обещали туркам золотые горы, а теперь им ничего не шлют. Испытывают их терпение. У Мари-Адель чуть не сорвалось: а мадемуазель Ландор тоже испытывала терпение турок? Хотела бы я знать, не было ли ее случайно и в том самолете, на котором Фред возвращался из Амстердама месяц назад? По ее беззастенчивому гриму не скажешь, что она страдает жестокой хандрой…
Обворожительный вечер. Среди гостей – князь Р., самый верный наш друг в Италии, он сразу же сказал, что Гитлеру ничего не удалось добиться от дуче в Бреннере. Затем – некий господин Ноэль, человек лет шестидесяти, довольно молчаливый. И, наконец, генерал Нульман, тот самый, что подвизался в России в 1918 году, потом короткое время был в правительстве, а теперь состоял начальником отдела рекламы и сбыта у Виснера. Сверстник Вейгана… И даже похож на него, та же старческая посадка головы, а вообще сухопарый и подтянутый; кажется, будто в штатском он ходит только из скромности. Компания весьма пестрая, но поместье очаровательное, хоть и миниатюрное, совсем не такое, какое полагалось бы крупному наводчику. Дом эпохи Людовика XVI, из тех, какие еще уцелели между Версалем и Сен-Жерменом, большая терраса, кругом леса. Обедать на воздухе пока рановато, но недели через две-три…
Разумеется, говорили о войне – ведь капитан приехал с передовой, а Фред возвратился из нейтральной страны. Однако превыше всего интересовались министерским кризисом. Около половины девятого позвонил Доминик Мало: ничего не выходит, заседание затягивается, но пусть все-таки пришлют машину – сейчас будет перерыв до десяти часов. Виснер-старший пожал своими мощными плечами, плечами бывшего рабочего-механика. Он постарел за последние месяцы, в короткой щетине усов попрежнему виднеются лишь отдельные серебряные нити, но голова вся седая, лицо желтоватое, в коричневых пятнах. – Фреду почему-то взбрело на ум притащить нам на потеху своего Мало, – ворчливо заметил он. – Пусть приезжает, когда сможет. Ждать мы его не будем, прошу к столу!
Здесь не то, что в особняке на бульваре Перейр, – никаких картин. Они были бы ни к чему на серо-голубых панелях. Мари-Адель очарована генералом. Человек с биографией! Верно и то, что Виснер хоть и посадил ее по правую свою руку, но уделяет больше внимания соседке слева, этой актрисе… Судя по их разговору, мадемуазель Ландор знает толк в живописи.
– Ваш племянник говорил мне, что у вас есть чудесный Шарден… Я думала, он здесь, в Лувесьене…
– Надеюсь, очаровательная, вы посетите меня на бульваре Перейр…
Господин Ноэль туг на ухо: он переспрашивает Фреда по три раза. Бреа молча ест. После Дюнкерка, где, правда, за двадцать франков можно наесться до отвала, все здесь поражает его – изысканные кушанья, сервировка, мадемуазель Ландор… Князь Р. рассказывает, что у него есть дворец, построенный Палладио[382] где-то посреди лагун, между Местре и Венецией… Какой-то дож из ревности запер там свою молодую жену и двадцать лет смотрел, как она чахла от тоски, а может быть, от малярии… – Местность очень романтическая! – Да ведь я в прошлом году была там у Эдмона и Карлотты! – вмешалась мадемуазель Ландор. Положительно, она знает всех на свете! Князь улыбнулся: – Совершенно верно, госпожа Барбентан настояла, чтобы я сдал им это странное жилище. Ей пришла фантазия проверить, вытерпит ли она целый месяц воспоминаний о догарессе[383]. И все-таки сбежала от комаров…
– Ах, да, госпожа Барбентан по рождению итальянка, – необдуманно вставила Мари-Адель. Ее промах поспешили замять – ничего лестного для князя Р. тут не было. – Происхождение Карлотты довольно… темное, – шепнул Виснер своей соседке. Разговор старались перевести, но господин Ноэль недослышал и назойливо приставал, какие это Барбентаны – «Парижские такси»? Конечно, они самые. Вот кто должен быть в восторге от политических событий! Почему же? – Ну, что вы, что вы! Ведь по матери Эдмона Барбентаны как-то связаны с «Базар де Мексико!» – Виснер снисходительно посмотрел на гостя: по мнению этого чудака, достаточно быть в дальнем свойстве с родственниками Поля Рейно, чтобы желать его назначения на пост премьера. – Дорогой Ноэль, согласно формуле премьера Даладье, – правда, она порядком навязла в зубах, – все мы принадлежим к двумстам семействам… – Стоило упомянуть о Воклюзском быке, как появился последний его приверженец.
Доминик Мало вбежал, как всегда, запыхавшись. Маленький, пузатый, лоснящийся от пота – вылитый клоун из цирка. Его усадили. Дали ему вина. В благодарность за угощение он выбалтывает все секреты. Что это за таинственное заседание? Просто-напросто бой быков… – Метко сказано, – кудахчет Бреа. Фернан-Доран, Фроссар, Блюм, Тиксье-Виньянкур… Толстяк особенно злится на Блюма. Почему это Блюм всегда тянет за собой Рейно? Непонятно. Помните, он не так давно готов был взять в правительство Тореза, лишь бы Рейно вошел в него. – Это все английская партия! – шипит Бреа; он не может простить Великобритании, что она сто лет назад подорвала суконную промышленность в Каркассоне. – Так что же говорил наш Керенский? – заинтересовался генерал Нульман. Иначе он никогда не называл Блюма. – Как только разделаются с коммунистами, сейчас же возьмутся и за социалистов. – Я не могу понять, куда этот Блюм клонит, – ответил Мало. – Вы ведь знаете, как он говорит… нагромождает все опасности сразу, запугивает последствиями, а потом начинает упрекать правительство, что оно не принимает необходимых решений… Мне кажется, он добивается войны с СССР, но только чтобы самому остаться в стороне… Он отлично понимает, что помощь Финляндии даже под флагом Лиги наций была бы враждебным актом в отношении Москвы… и ставит вопрос, следует ли этого желать или опасаться… лично он считает, что это даже не подлежит обсуждению, что надо спешить на защиту Финляндии, спасти ее, не думая о последствиях… не объявлять войны СССР, если можно избежать вступления СССР в войну, а если нельзя, то – будь что будет! Так или иначе, каков бы ни был исход войны, большевики мало что выиграют, коммунизм потерял свою притягательную силу.
Генерал Нульман с презрительной жалостью смотрит на толстяка-радикала, уткнувшегося носом в тарелку с салатом, и говорит Мари-Адель: – Все это неважно… важны пушки и танки… – Князь Р. хмурится. Почему эта блюмовская болтовня должна привести к Полю Рейно? Неужели Поль Рейно неизбежен? В Италии его не любят… Хорошо бы его избежать. Я говорю в интересах Франции… Участие в теперешнем правительстве господина Бонне и господина Монзи служило для Рима известной гарантией…
Генерал Нульман даже не слушает князя. Его главная забота – навести порядок в командовании. Он не любит ни Дарлана[384], ни Гамелена… генерал Жорж – дело другое… Он выученик Вейгана. Да, Вейган! Посмотрели бы вы на него в Варшаве. Теперешняя борьба – продолжение нашей тогдашней борьбы против большевизма. Например, Сикорский[385]… Я его видел недавно… после катастрофы, постигшей его родину… Это человек старой закалки! Люди у нас есть. Были бы пушки и танки, тогда все пойдет как по маслу. Мы покончим с Москвой! Весь вопрос в технике. Я ничего не говорю, но наш любезный хозяин много сделал для Франции! Вы еще увидите, увидите…
Хозяин дома усмехнулся. У военных очень однобокий взгляд на вещи. Понятно, сейчас надо ловить момент, и раз уж танки и самолеты изготовлены, надо ими пользоваться… только изготовлять их следовало в иных условиях; но попробуй-ка изготовлять машины быстро и дешево, когда армия цедит заказы по капельке! Однако главное – навести порядок у себя дома, а для этого мало сажать в тюрьму вожаков: остаются массы. Рабочих не упразднишь. Чтобы воспрепятствовать коммунизму, надо прежде всего создать рабочим другие условия. Надо уничтожить трущобы и скученность в городах. Если расселить рабочих – сразу же исчезнут очаги заразы, опасность распространения вредных идей… Ну, и домик с огородиком… Это мечта каждого из них и вдобавок занятие в свободные часы – когда окучиваешь свою картошку, нет времени сидеть в бистро или бегать по митингам… Конечно, придется организовать автобусное сообщение.
– Видите ли, генерал, – обратился он к Нульману, – я и сам из рабочих и всю жизнь имею с ними дело… их надо понимать… Мерсеро, тот, например, видит выход в замене профсоюзов корпорациями… Союз капитала и труда… Может быть… Но, по-моему, огородик вернее!
После отъезда Доминика Мало Мари-Адель заскучала. Виснер сидел к ней чуть ли не спиной и был всецело занят мадемуазель Ландор. Они опять заговорили о живописи. С Шардена[386] перешли на Рембрандта[387], и до госпожи де Бреа долетали их рассуждения о пресловутой светотени. – А знаете, в чем тайна Рембрандта? – щебетала Рита Ландор. – Главным образом в том, что краски пожухли. – Я слышал… – казалось, Виснер совсем пленен своей пикантной соседкой… Рассуждает о Рембрандте, а вид какой умильный! Вот так он иногда говорит по телефону, думал Фред, следивший за их разговором. Из-за этого умильного вида племянника всегда разбирал страх, – нет ли у дядюшки тайной связи… – Я слышал, – говорил Виснер, – что «Ночной дозор»[388] расчистили беспощаднейшим образом… Сам я не видел его много лет… Интересно бы… – Ах, знаете, – подхватила Рита Ландор, – там было столько слоев лака… Конечно же, теперь картина больше похожа на тот «Дозор», который вышел из рук художника… Я мельком видела его в прошлом месяце… по-моему, он только выиграл от чистки. – Ага, смекнула Мари-Адель, в феврале Ландорша была с Фредом в Амстердаме… Но откуда у Виснера такие познания в живописи? Ведь он же выбился в люди из низов. Удивительный человек!
Вскоре разговор стал общим и перешел на международную политику. Все взоры обратились к Фреду. Турки очень, очень недовольны. Президент Иненю[389] настоятельно требует присылки обещанного вооружения. В самом деле, что они могут сделать без достаточного количества танков последнего образца? Они ждут и ждут, а из Франции ничего не приходит.
Дядюшка сердито перебил его. Мари-Адель отметила, что у Виснера уже несколько раз прорывалось раздражение против племянника. – Подумаешь, турки! Будто, кроме них, никого нет. Ты же знаешь, что прежде всего надо было снабдить французскую армию… Только самые последние паши[390] поставки можно бы уже направить на Босфор… Странные претензии у этих людей. Впрочем, мы пошлем им… Я не говорю – все, но значительную часть…
Фред почтительно слушает, но ведь он только что из Анкары. Разве дело в одних танках? А снаряды? А минометы Брандта? А грузовики? Противогазы? Автоматы? С этим как? Нульман задумчиво орудует зубочисткой.
– Что поделаешь! Наша промышленность не поспевает за политикой, – говорит он. – Насчет армии… там видно будет. А вот промышленность… Чему вы улыбаетесь, дорогой Виснер? Вы ведь со мной согласны. Слышали, какой доклад составили французские наблюдатели после истории с Польшей? Ну, вот. А какую резолюцию наложил на этом докладе полковник, возглавляющий Третий отдел, тоже слышали? Замечательный доклад, только Франция – не Польша! Вот кто выиграл прошлую войну – вы это знаете или нет? – Он обращался теперь к Мари-Адель и указывал пальцем на хозяина дома. – Поверьте мне… Что бы мы делали без легких танков, которые он выпускал наперекор стихиям! Наперекор стихиям, говорю я вам!..
– Бросьте, бросьте, генерал, – запротестовал Виснер. – Я хочу сказать другое. Возможности промышленности не беспредельны и нельзя требовать от нее чудес. А затем, вопрос сырья… У одних есть железо, у других – уголь… В этом – основная причина франко-германских войн. Правда, мы пытались при помощи международных картелей договориться с германскими промышленниками… достаточно нас за это поносят присяжные крикуны! А только благодаря этому и удавалось сохранять мир…
– Да. Особенно важна химическая продукция, – подтвердил Нульман, – Вот, например, соглашение между Кульманом[391] и И. Г. Фарбениндустри[392], когда они попытались поделить между собой рынки. Из-за войны все опять повисло в воздухе. Правда, некоторые соглашения частично еще остаются в силе… Скажем, в Швейцарию попрежнему вывозятся тысячи тонн фосфористого чугуна, а наши оборонные заводы и даже те, что реквизированы военным министерством, не могут получить ни одного килограмма!
– Вы сами знаете, что в деле поставок существует такая взаимная зависимость, которая не позволяет полностью прекратить экспорт даже в военное время, – с некоторой досадой возразил Виснер. – Оттого, что нашим промышленникам будут ставить палки в колеса, толку выйдет мало. Крупные военные операции – вот что требуется, чтобы лишить Германию сырья, необходимого для войны. Незачем шпынять Кульмана, когда немцы беспрепятственно получают бакинскую нефть и норвежскую руду.
– Конечно… Даладье отправил Вейгана к чорту на кулички, чтобы избавиться от него. А теперь ждут, чтобы он выиграл войну! – кипятился Фред. Он принялся разъяснять, что тут можно сделать – и даже без особого труда. В Анкаре это не составляет тайны. Аэродромы в Эль-Джезире[393], иначе говоря, на севере Французского Ливана[394], легко переоборудовать в базы для бомбардировщиков. До Батуми и Баку оттуда рукой подать, весь вопрос в том, как пролетать над Турцией. Совершенно ясно, что Сараджоглу[395] и Иненю не пустят нас, пока мы не обеспечим Турции помощь на случай советских контрмер… тем более, что нам нужны посадочные площадки и на самой турецкой территории. Есть другой выход – можно поставить анкарское правительство перед совершившимся фактом – дело в том, что те двести километров, которые надо пролететь, приходятся на гористую местность в Курдистане[396], а это – район малонаселенный, вернее сказать, он стал почти безлюдным после того, как там похозяйничала турецкая армия. Анкара может сделать вид, будто ничего не знает… Это будет проще с точки прения международных отношений. Старик Виснер пожал плечами: – Интересно знать, как вы рассчитываете справиться с Россией без помощи германской армии? Ошиблись – неправильно выбрали партнеров.
Мысль о перемене партнеров вызвала бурную реакцию. Бархатный бас князя Р. рокотал: да, если бы Франция вошла в антикоминтерновский пакт! Граф Чиано говорил мне месяц назад… Виснер сердито доказывал, что бомбардировка Баку ничего не даст. Ну, а Майкоп? Майкоп слишком далеко. Хороши бы мы были, если бы в угоду общественному мнению стали бомбить заводы в Рейнской области. Или минировали бы Рейн. Гитлера мы бы спровоцировали, а в результате пострадали бы наши собственные заводы, потому что обороняться нам нечем. Это сказал мне Лоран Эйнак[397]. А уж министр авиации знает, что говорит! Генерал заметил, что бомбить так близко, пожалуй, действительно рискованно, зато Баку…
– И вы считаете, что этого достаточно? – спросил капитан де Бреа.
– Ну, тут мнения расходятся, – ответил Фред. – У англичан своя точка зрения. Но как-никак, а разбомбить бакинские нефтеперегонные заводы, резервуары, гавань, железную дорогу Баку–Ростов совсем неплохо. Не забудьте, что семьдесят пять процентов русской нефти добывается в Закавказье… Англичане, кажется, считали, что эта операция возможна только в том случае, если Россия будет находиться в состоянии войны с союзниками… но такие разговоры шли в то время, когда Финляндия еще сопротивлялась и главный театр военных действий был на севере… А нашим, по-моему, совсем не улыбается, чтобы Англия оттерла нас на юге.
– Еще чего нехватало! – возмутился Нульман. – В прошлую войну мы играли первую скрипку в Салониках.
Фред поддержал его. Пусть англичане действуют из Индии через Иран и Афганистан. Мы тогда предоставим туркам распоряжаться в Малой Азии, а на себя возьмем Салоники, иначе говоря, путь на Вену, брешь в крепостной стене… На море труднее четко разделить зоны военных операций, и, кроме того, все зависит от позиции Италии…
Князь Р. принял загадочный вид. О нем почти что забыли. Однако это был видный мужчина, и Мари-Адель припомнила, как три года назад, в самую августовскую жару, он принимал их в своем умопомрачительном палаццо на канале Гранде. – Неужели после пакта с Москвой у кого-нибудь могут быть сомнения относительно наших чувств? – сказал он, как бы обращаясь к Рите Ландор. – Мне кажется, наши антипатии достаточно ясны.
– Это верно, – подтвердил генерал, – с тех пор как мы с вами знакомы, я не замечал, чтобы вы питали нежные чувства к Советам.
– Ну… мои-то личные чувства всем известны! Но на моей родине не могут не считаться с некоторыми обстоятельствами. Дело вовсе не в тех требованиях, которые, главным образом, имели целью подчеркнуть, что во внешней политике мы придерживаемся твердой линии. Для нас неприемлемо другое – то, что Средиземное море, mare nostrum[398], заперто с двух концов. Вот если бы Франция поддержала наши требования относительно свободы проливов, Суэца и Гибралтара… Наш враг ведь Англия, а не Франция. И если наши насущные интересы будут соблюдены, можете быть покойны: в Риме никто не обидится, что на Баку сброшено несколько бомб… Конечно, при условии, что у вас в правительстве останутся люди, гарантирующие добрососедские отношения Франции с нами…
Время от времени звонил телефон. Виснер выходил в cоседнюю комнату и секретничал с черной трубкой. Фред смотрел на него в полуоткрытую дверь: рослый, чуть сутулый, а вид опять умильный. С кем это он? С женщиной? Но дядюшка возвращался и говорил: – Они все еще заседают. Что там стряпают? Ни черта не узнаешь… Да, тайны Французской республики в надежных руках!
Капитан де Бреа не уставал рассказывать, какими грубиянами показали себя англичане на севере. Посмотреть хотя бы на тех молодчиков, которые регулируют движение, – через плечо белая перевязь, ремешок под нижней губой – и так на всех перекрестках. А дорожная охрана! Например, на днях в Азебруке…
– Нет, вы мне вот что скажите, – перебил Фред. – Почему при реорганизации правительства нужно пускать туда блюмовскую братию? Пусть выставят Даладье… Сделайте одолжение! И Шотана за компанию…
Генерал только поддакивал, но дядюшка (положительно, стоит племяннику открыть сегодня рот, как он уже хмурится), так дядюшка заявил, что у Фреда очень ограниченный кругозор. Возможно, что Шотан и подослал убийц к Додэ-сыну[399], но это дела семейные. – А министром юстиции непременно должен быть социалист. Понимаешь? Чего тут не понять! Пусть на этих господ ляжет доля ответственности за расправу с коммунистами. Это полезно на будущее. Перешагнуть через трупы нелегко, и, значит, тридцать шестой год не повторится. Понял теперь?
– Но ведь у нас есть Дорио, – вставил Бреа.
– Дорио? Да, Дорио… и еще кое-кто, – ответил Виснер. – Пока что у нас будет Поль Рейно, в лучшем случае на два месяца…
На два месяца? Фред с удивлением посмотрел на дядю. А тот, видимо, знал, что говорил. Два месяца? Не в духе Виснера было бросать такие ответственные слова на ветер. Два месяца? Это будет конец мая… Чего же дядюшка ожидал на конец мая?
– Ну, скажем, до начала июня, – уточнил промышленный магнат и обратился к итальянцу: – Как, по-вашему? Правильный срок?.. А тогда уж надо будет призвать маршала… – Бреа насторожился: Петэна? О, это все меняет! Он считал приход к власти Рейно полной катастрофой, но если это проложит путь Петэну!..
– Приблизительно в это же время можно будет начать бакинскую операцию, – сказал Фред, – учитывая подготовку аэродромов и подъездных путей, подвоз боеприпасов, переброску войск… Как вы полагаете, дядя, удастся к тому времени снабдить турок вооружением? В конце концов, если партия В-40 пойдет в Анкару, это даст лишний козырь Вейгану.
Как только речь заходила о Вейгане, Нульман сразу же выскакивал вперед. Старик Виснер явно злился на своего племянника, а когда тот упомянул о В-40, он так насупился, что даже Фред заметил это и решил, что дядя потому и сделал ему знак пройти в соседнюю комнату. Из-за двери слышался голос генерала, певучий бас князя Р. и кудахтанье Мари-Адель. Фред поспешил оправдаться: – Мне, может быть, не следовало говорить о В-40, это у меня сорвалось нечаянно, дядя… – Но дядя жестом показал, что это не имеет ни малейшего значения.
– Сядь… Мне надо поговорить с тобой… Возьми сигару из китайской шкатулки. Ты бросил курить? Твое дело. Послушай, Фред. Допустим, тебя посылают в командировку как военнослужащего, но ездишь ты все-таки от нашей фирмы и не для того, чтобы устраивать свои личные дела…
Фред поднял брови. И красив же он, прохвост, когда строит из себя оскорбленную невинность! Он ответил, что дядю ввели в заблуждение, мадемуазель Ландор совершенно случайно очутилась в Анкаре одновременно с ним…
– Брось, брось, голубчик, – перебил дядя, нетерпеливо постукивая пальцами по китайской шкатулке, – не в Анкаре дело, и в твою частную жизнь я не собираюсь вмешиваться, пока все шито-крыто. Но мадемуазель Ландор была с тобой и в Амстердаме… Не трудись изображать удивление. Она сама мне только что рассказывала, что любовалась в музее «Ночным дозором»… Но там же в Амстердаме ты встретил Франца Лерера, и с ним вы вряд ли толковали о живописи…
– Не вижу, что тут плохого, если я, в числе других, в числе многих других, встретил и господина Лерера… Вы же сами знаете, что мне было поручено прощупать голландские промышленные круги…
– Более придирчивый собеседник, например судебный следователь, справедливо возразил бы тебе по поводу голландских промышленных кругов, что господин Лерер – немец и притом высланный из Франции в июле прошлого года, одновременно с господином Абецом; он, в частности, за экономический шпионаж…
– Во-первых, я об этом понятия не имел, дядя. А во-вторых, вы сами, так же как и я, несколько лет назад встречались с господином Лерером в Париже, а я еще сталкивался с ним в Берлине во время олимпиады, и ни тогда, ни после он не был нацистом… Те сведения насчет немецких закупок в Голландии, которые я получил от него, признаны здесь очень ценными…
– Ты что, думаешь перехитрить меня, дурень? Причем тут политические взгляды господина Лерера? Кстати, это даже забавно. С каких пор принадлежность к нацистам такой порок в твоих глазах? Вопрос не в секретных сведениях, которые Франц Лерер дал тебе в дополнение к сделке, а в самой сделке…
Фред попытался снова увильнуть от объяснения, но когда Виснер не терпящим возражения тоном заявил: – Я видел вчера Монзи… понимаешь? – Фред решил переменить тактику:
– И что же сказал вам министр путей сообщения, что так восстановило вас против меня, дядюшка?
Так опытный наездник готовится взять препятствие. Дядя исподтишка любовался Фредом, ощущая своего рода семейную гордость.
– Министр путей сообщения, – начал он, отчеканивая слова, – счел своим долгом уведомить меня об одном мелком факте, который может доставить мне крупные неприятности… В самом деле, мне не пристало, чтобы мое имя, пусть даже через моего племянника, связывали с сомнительными аферами. История с дюнкеркским портом принадлежит к их числу. Понял? А история эта стала кое-кому известна, должно быть, через Второе отделение. После высылки Франца Лерера оно, надо полагать, не упускало его из виду, особенно с тех пор, как этот господин обосновался в Голландии, очевидно с целью любоваться ветряными мельницами… Короче говоря, некий штабной офицер, как видно, порядочная сволочь, да еще, вероятно, с убеждениями, пронюхал о ваших махинациях и отрапортовал обо всем генералу Денцу[400]. А тот доложил по начальству, и Даладье явился к Монзи…
– Не понимаю, дядя, о каких махинациях идет речь? Все было вполне законно… Что тут нашел министр путей сообщения?
– Не понимаешь? В самый разгар войны французский офицер, забронированный военным заводом, командированный со специальным заданием в Амстердам, добывает от господина Лерера, охарактеризованного выше, бумагу о передаче третьему лицу, небезызвестной мадемуазель Ландор, подданной нейтральной страны, денежных сумм, которые являются долгом германскому государству, находятся на хранении у одного парижского нотариуса и на которые наложен арест, как на неприятельское имущество… После чего в комиссию по финансовым делам обращаются с просьбой снять арест с этих сумм. Комиссия отказывает, тут следует вмешательство высокого лица, которое лучше не называть, – но вмешательство столь веское, что комиссия пересматривает свой отказ, и мадемуазель Ландор выплачивается тридцать миллионов франков… Конечно, эта сумма не пошла полностью мадемуазель Ландор, но для выплаты ее потребовалось, чтобы министр путей сообщения, как ты его величаешь, письменно признал долг французского правительства германскому правительству. И все это происходит через пять с половиной месяцев после объявления войны… Был ли он тут заинтересован лично – мне на это плевать… Монзи человек, в сущности, не корыстный, но он пускается в разные аферы с нефтью, с энциклопедиями, с газогенераторами, под его покровительством организуются компании, а потом – хлоп! – кто-то проворовался, и он спешит на выручку своим друзьям-приятелям… Я убежден, что себе он не взял ни единого су… Не помню уж после какого из очередных крахов он явился ко мне предлагать свои учредительские паи в «Радио Монте-Карло», потому что ему была до зарезу нужна смехотворно малая сумма. А тут он счел нужным предупредить меня – сам он рассчитывает, что его выгородит Даладье… уж не знаю, что он ему наплел… в этой истории все врут от начала до конца… но твое участие в ней, как ты понимаешь, не доставляет мне удовольствия. И самое умное, что ты можешь сделать, – это рассказать мне все без утайки, а я уж решу, какие срочно принять меры…
