Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 117 страниц)

Самокритика превратилась в какое-то неяркое солнце. Кто-то издалека говорил: самокритика… что-то чуть-чуть скрипело. Флюгер на крыше… Что это, опять поднялся ветер? Самокритика…

Он спал. Пустыня, куда ни глянешь – пески. Многое еще придется выдержать. Чувство опасности тонуло в песках.

Он спал… Ррр… ррр… поскрипывал флюгер… тихо и мирно.

* * *

– Надеюсь, начальник, вы довольны! Все прибрано, блестит, так и пахнет чистотой… – Бесьер усвоил себе такой стиль, он называл Сесброна «начальник». Так ему нравилось… Это означало: доктором я тебя называть не стану, тоже мне доктор, ты и не военврач, раз ты всего-навсего сержант… Ладно, пусть будет «начальник»!

Как бы то ни было уборка произведена вторично. До чистоты, конечно, еще далеко. Пол побрызган водой, но в щелях осталось достаточно пыли. Трое больных стояли руки по швам около своих коек. – Стул был? – Да, господин доктор. – Ну, и какой стул? – Так себе… – в общем ни тот, ни другой не довольны. Ну, тогда попробуем им дать… На дворе было ветрено, но дождь перестал. Солдаты в рабочих блузах прогуливали лошадей. Солдат-артиллерист пел:

Вечером теплым послушай

Грустную песню мою.

Бесьер пожал плечами. – Не по сезону песня, – процедил он сквозь зубы и с какой-то злобой принялся насвистывать. Это Бах, подумал Сесброн. Бесьер потер ладонью кончик носа. Он, должно быть, презирал тех, кто пел романсы Тино Росси, и свист его означал: правильно, я мою вам пол, сыплю креозот в отхожее место, но если вы полагаете, что ради ваших прекрасных глаз я позабуду, кто я таков… потому что «в гражданке» он, Бесьер, был пианистом. Пиа-ни-стом. Ну, а что касается «начальника», раз уж ты «начальник», так вот, он, Бесьер, да, он со-ци-а-лист, если тебе угодно знать. А для вашего брата – виселица… да, виселица.

– Сегодня записано семь кавалеристов и три артиллериста… начальник.

– Всего десять, – заметил Сесброн. Бесьер неодобрительно покачал головой. – Простите, начальник, всего восемь… двоих я отправил, они приходили на перевязку… Я записал, вас не стоило беспокоить, да им тоже незачем было зря терять время.

– Вы правы. Хотя, между нами говоря, Бесьер, насчет потери времени…

– Между нами говоря, начальник, это, конечно, так. Но при них не надо подавать виду, что знаешь… – Скушал, – верно, думает Бесьер. И еще Бесьер думает – потому что Бесьер только и знает, что думает: скажите, какая невидаль – депутат! Во-первых, недолго тебе быть депутатом, сегодня в газете сообщается, что тридцать шесть таких, как ты, арестовано… много я вас перевидал, тоже не бог знает что…

– Итак, Бесьер, давайте сюда этих десятерых, которых всего восемь. Если вам все равно, я попросил бы досвистать вашу чакону^[239] после осмотра… Не возражаете?

Бесьер тут же прекратил свист и сказал: – Начнем с артиллеристов, вот из-за него… – он мотнул головой в сторону санитара артиллерийской части.

– Пожалуйста, если это вас устраивает…

– Причем тут я… его устраивает!

Осматривая фурункул на шее подошедшего первым артиллериста, – послушайте, Бесьер, если спирт весь вышел, надо выписать! – Сесброн думал, что необходимо следить за собой, а то, чего доброго, такой фрукт, как этот музыкант, станет его подковыривать до тех пор, пока не пробудит в нем садистические инстинкты, пожалуй, еще примешь свои нашивки всерьез и станешь заправским унтером.

– Вот чего нехватает, – сказал Бесьер, – так это перегорика^[240]. Чорт знает, сколько его извели в Каркассоне. А все сержанты… – Сесброн пропустил намек мимо ушей. – А где солдат, которого лягнула лошадь?

– Лежит дома.

– Как дома?

– Лазарет его не устраивает. Он остался в бараке.

– Ну, знаете, это мне не нравится…

Хорошо, если начальнику не нравится, сделаем так, как начальнику нравится. – Теперь давайте сюда кавалеристов…

Каждое утро одно и то же. – На что жалуешься? Горло болит?.. Так, показывай горло. Бесьер, дайте шпатель… Есть небольшая краснота… Если я запишу, что ты приходил только показаться, – лейтенант тебя взгреет. Что ж, дать освобождение от службы, да? Но следующий раз смотри, чтоб без налетов не являлся!

– Слушаюсь, господин доктор. Спасибо, господин доктор…

– Следующий… A-а, Валье! На что ты, Валье, жалуешься? Тоже ангина?

Нет, на ангину не похоже. У Гильома на одной ноге расшнурован башмак, развязана штанина, нет краги, он стоит, опираясь на палку, и строит гримасы, от чего шрам на губе кривится. Бесьер строго прикрикнул на него: – Не лезь без очереди! – это потому, что Гильом, дожидавшийся с остальными за дверью, вышел вперед, и Сесброн увидал его. Строгий окрик Бесьера, прогнавшего Валье из поля зрения Сесброна, относился также и к самому Сесброну… Подумаешь, врач! Сам беспорядок устраивает, а вас потом чистотой донимает. И Бесьер принялся насвистывать про себя фугу, прерванную этим лекаришкой. Чакона! Скажите на милость – чакона! Да, да, виселица.

– Следующий!

Вахмистр, сопровождавший кавалеристов, впускает их но одному. Он загородил дверь рукой, словно сдерживая напор толпы, ни дать ни взять контролер у входа в метро. Солдаты не торопятся, просто им на ветру стоять не охота. – Следующий!

Бесьер, думает Сесброн, верно, счел, что я разговариваю слишком запросто с Валье. Потому, видно, он и отодвинул его назад. Примем к сведению. Не подгадил бы мне этот клещ… – На что жалуешься? На ногу. А вымыть ногу, прежде чем к врачу идти, нельзя было? И тебе не стыдно показывать грязную ногу? Ну-ка, Бесьер, дайте сюда шайку, пусть нога отмокнет, я посмотрю потом… Следующий… Так, значит, теперь все подряд с ногами пошли…

Валье нагнулся, чтоб снять носок, и шепнул: – Мне надо с вами поговорить, доктор. – Сесброн сдвинул брови и покосился на Бесьера, тот как раз отводил предыдущего больного к скамье.

– Что у вас? Нога подвернулась?

– Спрыгнул с лошади, господин доктор, – и шопотом прибавил: – Радио слушали? – Сесброн щупает ногу, тот вскрикивает: – Ой, ой! – просто так, наугад, но когда Сесброн нажимает на связку голеностопного сустава, Гильом молчит. А ведь со стороны кажется, будто он из-за боли так выразительно выругался сквозь зубы: – Подлецы! – Бесьер возвращается… Многозначительный взгляд Гильома.

– Послушайте, Бесьер…

– Что угодно, начальник?

– Будьте добры, дайте сюда тальк…

Тальк стоит в углу на полочке.

– Садитесь на табуретку…

Садясь, Гильом успел шепнуть: – Вы читали… про Мориса?

– Вот вам тальк! – возвестил Бесьер и остановился, скрестив руки. Сесброн расстегнул пуговицы на рукавах, подвернул обшлага, чтоб не испачкать их в тальке.

– Начальник!

– В чем дело?

– Зачем вам утруждать себя. Дайте, я помассирую ногу.

– Ничего. Я сам. Проверьте-ка лучше, чистые ли теперь ноги у того… – Бесьер, ворча, пошел выполнять приказание. Сесброн принялся массировать ногу. Да, будь у этого кавалериста хоть намек на растяжение связок, он бы во весь голос орал!

– Играть в футбол в это воскресенье вам нельзя…

Тот быстро шепчет: – Они думали, что теперь он у них и руках… – и прибавляет громче, жалобным тоном: – Нельзя, господин доктор? Капитан рассердится!

Что Бесьеру опять здесь понадобилось? Он объясняет сам, не дожидаясь вопросов. Плохой признак. – Я за мылом. – Придется ему мыло дать… – Взяв мыло, он отходит. Сесброн добросовестно массирует ногу. Валье шепчет: – Они бы его убили…

Сесброн будто не слышит. – Я дам вам освобождение до воскресенья… Но в воскресенье поезжайте в Каркассон – вы будете уже здоровы… да и капитан Бреа…

– Я знаю, что у него, – наставительно замечает Бесьер. – У него ноготь врос, начальник. Столько шуму из-за вросшего ногтя!

– Вам известно, что в таких случаях полагается делать, да? Ну, и займитесь с ним сами…

Бесьер, преисполненный важности, выпрямляется и говорит: – Пойду нагрею воду… – Он опять насвистывает фугу, позабыв о запрещении, а военфельдшер его не останавливает. Он поглощен больной ногой кавалериста.

– Боюсь, что не смогу играть в воскресенье, господин доктор… – Бесьер зажигает спиртовку. Валье наклоняется ниже: – Они уже думали, он у них в руках… И вдруг… фьюит, и улетела птичка!

Тон торжествующий. И сказал это Гильом чуть погромче. Сесброн смотрит на Бесьера. Тот слушает только свою фугу. Понимание масс… Ты задавал себе вопрос: что они подумают? Видишь: фьюит, и улетела птичка… Валье не с кем поговорить, а на сердце у него так много, ему надо было с кем-нибудь поделиться…

Люсьен чувствует, что Бесьер у него за спиной. Нельзя проявлять чрезмерный интерес к растянутой связке.

– Ладно, теперь хватит. Бесьер, дайте сюда повязку Вельпо. Придется посидеть несколько дней с вытянутой ногой. Я зайду проверить, как вы выполняете предписание врача… Спасибо, Бесьер. И если я увижу вас верхом, тогда берегитесь! Бесьер, английскую булавку…

* * *

У капитана Барбо какая-то задняя мысль, это ясно… Кто он такой в мирное время? Страховой агент в Нижней Шаранте, где он обосновался после той войны, женившись на девушке из Сен-Жан-д’Анжели, которая писала ему на фронт. У них сын и дочь. По политическим убеждениям он радикал-социалист. У него своя машина, в которой он ездит по клиентам.

Сразу же после завтрака, еще до всяких разговоров, он сказал Сесброну: – Послушайте, доктор, не угодно ли пройтись со мной по дороге к каналу? Хочется размять ноги. На дождь непохоже; за ночь как будто вся вода вылилась… – Ветер есть, но не особенно сильный. Для отказа ни малейшего предлога.

Они пересекли узкоколейку позади завода, прошли прямиком через виноградники, оставили в стороне поселок, где, казалось, не было ни души – только какой-то старик полол клумбу у себя в палисаднике да на огороде у розового домика торчало пугало. Они шли вдоль рядов виноградных лоз, с которых уже был снят виноград. Капитан Барбо говорил о Франции. Сам он был родом из долины Ож, у них делают сидр, теперь он уже двадцать лет живет в Шаранте… а здесь, посмотришь кругом – все как будто совсем другое, и все же это Франция. У него были белесые волосы, маленькие глаза, и когда, в минуты раздумья, он щурился, видны были одни ресницы, выпуклый лоб и сетка красных жилок на лице, указывающих, что ему сильно за сорок. И вдруг он выпалил:

– Слушайте, доктор, и по возрасту, и по чину я здесь старший, все это так… Но я не спаги, верно я говорю? Не спаги… значит, в конечном счете вы мне не подчинены. Это упрощает дело. Я хочу знать ваше мнение.

– Что вы имеете в виду, господин капитан?

– Бросьте вы «господин капитан»! Я сейчас Барбо, Антуан Барбо. Чего там, на много ли я вас старше? Лет на шесть, на семь. Можем поговорить просто. Прежде всего мы оба французы…

Он особенно подчеркнул последнее слово. – Разумеется, господин капитан…

– Вы не мой подчиненный. Мы можем говорить совершенно свободно. Я чувствую к вам расположение… А потом, поймите, я говорю с вами по собственному почину!

При этих словах Люсьен невольно насторожился. Капитан после небольшой паузы продолжал: – По своим убеждениям я очень далек от вас. Но, как бы там ни было, я не раз прислушивался к вашим словам. Я понимаю – от своих убеждений не так-то просто отказаться. Вы от своих убеждений не отказались. Заметьте, за это я вас только еще больше уважаю. Я слышал, как вы в тот вечер говорили с нашим шалопаем Лораге… Справедливо или нет, но вы считаете, что по своим убеждениям… словом… я уверен, что вы патриот… Уверен… Но тогда, как же это?

С минуту они шли молча. Потом капитан взял Сесброна под руку: – Как же в таком случае, доктор? Как же теперь? Ведь прошлый раз вы объясняли позицию господина Тореза перед войной, во время Мюнхена, в испанском вопросе… Согласен, согласен, все это вполне логично. Ну, а теперь? Человек познается по своим делам! Посмотрите на меня, Сесброн…

Он отступил на шаг, повернулся к своему спутнику и хлопнул его ладонью по плечу. – Между нами говоря… вы не обязаны мне отвечать… но скажите – вы одобряете поступок господина Тореза? Да или нет? Нет, я же вижу, вы не можете этого одобрить, ведь вы же патриот!

– Морис Торез тоже патриот, господин капитан…

– Ну, нет, голубчик, это уж оставьте. Все, что угодно, только не это! Неужели вы одобряете дезертирство, вы… и сейчас, когда война! Вы!

Он с таким чувством произносил это «вы», словно Сесброн был его другом детства, словно он знал его сокровеннейшие мысли. Сесброн смотрел на него даже с некоторым любопытством. Ему очень хотелось ответить… Потом он вспомнил, что передумал за ночь: наше дело найти убедительные доводы. Нельзя относиться свысока ни к Кюзену, ни к Барбо. А вдруг Барбо шпик или фашист? Во всяком случае, увертками ничего не выиграешь.

– Вы, господин капитан, сами сказали, что я не обязан отвечать. Тем более, что как военному, мне не подобает вести с начальством политические разговоры… судить обо мне должно по моим поступкам, а не по поступкам членов моей партии… Но все же мне хотелось бы обратить ваше внимание на одно: армия гордится тем, что ей присуще определенное понятие о чести, так ведь? Вы согласны со мной?

– Ну, само собой разумеется, доктор!

– Так находите ли вы совместимым с понятием чести предлагать человеку, предлагать солдату или отмежеваться от товарища, не зная чем вызваны его поступки, в какие он поставлен условия, или же согласиться, чтобы тебя считали его сообщником, и это при той строгости военных законов, которая всем известна. Не перебивайте меня, господин капитан. Вы знаете, вы от меня самого слышали, кто для меня, кто в моих глазах Морис Торез… в моих глазах это человек, который вернул рабочему классу правильное понятие о нации, о родине, оно было затемнено… вы сами знаете, что оно было затемнено… и что Морис Торез…

– Все это так, но в настоящий момент!

– Хорошо. Но откуда я получаю сведения? По радио. Из газет. Разве войну против немецких фашистов начали не с того, что заткнули рот тем, кто одни только последовательно боролись против Гитлера? Да или нет? Ну, так от кого у меня сведения? От тех, кто приветствовал Мюнхен, кто отдал Рейнскую область, допустил Франко до наших границ… предал Австрию, чехов… почему же вы хотите, чтобы я им верил? Они лгали в тридцать пятом, в тридцать шестом, в тридцать восьмом году… Почему же они будут говорить правду теперь, когда некому их разоблачить?

– Но в конце концов ответьте мне – дезертировал ваш Морис Торез, да или нет?

– В этом-то и вопрос, господин капитан. Прежде всего надо выяснить, что значит дезертировать. Что считать дезертирством. Например, делать вид, будто выполняешь свой долг, а на самом деле окопаться в тылу, разве это не называется дезертировать, забыть свой долг перед французским народом, перед Францией?

– Ну, знаете, если так рассуждать, так завтра вы сами тоже…

– Об этом не может быть и речи, господин капитан, и вы это отлично знаете, и уж во всяком случае они это отлично знают. За уходом Мориса Тореза не последует ни одного дезертирства, понимаете? Ни одного. Все призванные коммунисты находятся в армии и там и останутся. Там их место.

– Кто вам это сказал?

– Торез… Когда я с ним прощался. Он сказал мне как раз теми же словами, какими я сейчас вам говорю: место коммунистов в армии.

– Но как же тогда? Он говорит одно, а делает другое! Одни правила для рядовых, а другие для вождей!

– Вы ошибаетесь! Ведь я тоже в партии не рядовой работник.

– Понимаю, понимаю. Вы честный малый и вам тяжело отречься от человека, которого…

– Нет, не тяжело, господин капитан. Для меня даже не может возникнуть такой вопрос. И считайте, что вы его даже не задавали. Иначе вам же самому было бы стыдно. Но я вам просто скажу, что я думаю. Сам скажу. Не по вашей просьбе… Эта война протекает не так, как обычно. Наши сведения о том, что происходит, весьма относительны. И вы, и я, и другие люди каждый день видим странные вещи, беспорядок, анархию, даже в самой армии, и это наводит на разные мысли… Не говорите мне, что вас не одолевают разные мысли, капитан! По сводкам, мы продвинулись на несколько сот метров в сторону Рейна… мы задержали Гитлера на несколько сот метров… А по ту сторону вражеской территории другая армия без всякой войны задержала Гитлера… весь свет это видит… Прибалтика, половина Польши… а что нам по этому поводу сообщают по радио? Дальше. Вы знаете, что собой представляет господин Бонне, наш бывший министр иностранных дел?

– Хорошо, Сесброн, хорошо. Ну, а Молотов?

– Армия страны Молотова задержала продвижение Гитлера… на сотни километров вглубь и вширь, а та армия, которая подчиняется правительству господина Бонне, продвинулась на несколько сот метров в прифронтовой полосе…

– Хорошо. Согласен. Ну, а как же все-таки с господином Торезом?

– Я знаю Тореза. Радиоинформация господина Бонне не убедит меня, что Торез предал национальные интересы. Нам известны не все обстоятельства. Вы вправе мне не поверить, но я не знаю доводов коммунистической партии на этот счет. Я могу только предполагать. Я знаю Тореза. Хотите, я вам выскажу свое глубочайшее убеждение?

Неожиданно в его голосе послышались такие суровые нотки, что Барбо только молча кивнул, чтоб он продолжал.

– Я глубоко убежден, капитан, что это решение не Мориса Тореза лично. Если он покинул свою часть, это значит, что решение было принято…

– Решение? То есть вы хотите сказать, что ему было предписано? Кем? Вероятно, Москвой?

– Не извольте шутить, господин капитан. Я сказал «решение». Неужели вы не понимаете, что я отвечаю сейчас за каждое свое слово. Решение партии. Партия предписаний из Москвы не получает. Вы это отлично знаете. Иначе как же вы можете считать, что я патриот?

– Все-таки странное совпадение…

– Совпадение советских и французских интересов, прежде всего, объясняется географическими условиями, а отсюда уже вытекает много различных мелких следствий, или, как вы говорите, мелких «совпадений». Но я заявляю вам, что если Морис Торез покинул свою часть – значит, ему это предписала партия…

– Коммунистическая партия распущена, и вообще она не может предписывать солдату…

– Морис Торез – не только солдат, господин капитан. Он генеральный секретарь партии, той партии, которая возродила чувство родины и понимание национальных интересов в рабочем классе, хотя его всеми способами старались деморализовать… генеральный секретарь партии, представляющей французских рабочих… и интересы нации, без учета интересов международного капитала… Эту партию нужно было запретить, потому что иначе нельзя вести войну против рабочих, против французов, войну, которую не ведут и не собираются вести вместе с французскими гитлеровцами против Гитлера… и пост солдата Тореза – пост опасный – во главе партии, которая против Гитлера, во главе партии, которую можно запретить на бумаге…

– Вы не в парламенте, голубчик, не горячитесь! Во всяком случае, вы не думаете, что пример вашего Тореза окажется заразительным? Что вслед за ним многие навострят лыжи?

Должно быть, это-то его главным образом и интересовало.

– То, что я вам говорю, доктор, должно остаться между нами… Я люблю во всем разбираться сам. Я тоже не очень верю радио, газетным уткам… Это все пропаганда! Во время войны это неизбежно. Необходимо. Для рядового состава, для тыла – словом, для тех, у кого нет своей головы на плечах… – Можно ли ему верить, что он завел этот разговор по собственной инициативе? Как бы там ни было, Люсьен не собирался скрывать свои убеждения. Когда его не спрашивали, он молчал. Сами виноваты, пусть не любопытствуют! Капитан переменил тему: как вы полагаете, советские войска вступят в Эстонию? Ведь из-за Судет Гитлер поднял целую историю… а прибалтийских немцев он бросит на произвол судьбы? Затем Барбо опять вернулся к старому: – Поймите меня, доктор, я считаю даже, что это очень хорошо, когда у человека такие твердые убеждения… но, только здесь, в Б… я ведь отвечаю за свою часть. Словом, я ничего от вас не требую, но вы меня понимаете! Вы не будете внушать ваши убеждения солдатам?

– Я уверен, господин капитан, что солдаты самостоятельно приходят к своим убеждениям.

XV

«Однако укажем для характеристики этого обращения, что Советский Союз предлагается там гарантом независимости Франции».

Лебека взорвала эта фраза, напечатанная в «Гренгуар» в одном из номеров за прошлую неделю; ею, примерно, и ограничивалось все, что было там сказано о письме депутатов-коммунистов, направленном председателю палаты. Франсуа оторвал клочок от этой гнусной газетенки, чтоб обтереть бритву. Ну, конечно, эту газету покупает Мартина. Нездоровое любопытство. Он ни за что нс купил бы. Ну, а Мартина… Мартина тут же рядом готовит утренний кофе. Франсуа брился, когда эта пакость попалась ему на глаза… Он стоит перед зеркалом, без пиджака, рукава рубашки засучены, на голых руках оспины, которые всегда наводят па него тоску, сзади болтаются спущенные подтяжки, одна щека намылена, бритва наготове. Он скомкал клочок бумаги, потом расправил и обтер им лезвие. Больше половины фракции в тюрьме. И, по их мнению, достаточно привести в качестве объяснения тот факт, что депутаты подписали письмо к Эррио, в котором говорится о Советском Союзе, как о гаранте национальной независимости Франции. Прежде всего так оно и есть: Советский Союз – гарант национальной независимости Франции.

– Что с тобой? – спрашивает Мартина. – Так, ничего… – Не будет же он пускаться в объяснения. Но дело в том, что вчера вечером в банк заходила Маргарита Корвизар. Он всю ночь продумал. Когда не спится, в голову лезут всякие мысли. Скажите на милость, ну как тут работать и подобных условиях!.. Может быть, рассказать все Мартине? В конце концов, если он не поговорит с Мартиной, он просто не выдержит… – Послушай…

Досадно, конечно, что с Лемерлем так получилось. Но зачем же сразу падать духом? Он приударяет за этой девочкой? Ну, так она дура, если не может сама его отшить! А ротатор, – как его по-ихнему – Роретта, что ли? – обязательно надо оттуда забрать и спрятать в другом месте. Легко сказать. А куда? Ну, у кого-нибудь… Есть же знакомые…

– Послушай, Мартина, брось вздор молоть. Есть знакомые, есть знакомые… Ну, конечно, есть! Да только знакомых не сам себе выбираешь… а если и выбираешь, так не по тому признаку… захотят ли они рисковать… можно ли им довериться… А ведь ротатор… ты понимаешь, какая это ценность, ротатор! Просто ума не приложу! Куда к чорту делась рубашка? Ах, здесь, здесь…

– Все-таки, Франсуа, подумай, может быть, кого и вспомнишь?

– Н-да… прежде всего у нас… у нас это исключается… потому что, если по моей работе доберутся до меня, то не надо, чтобы из-за меня нашли ротатор… а если доберутся до ротатора, не надо, чтобы по ротатору нашли того, кто ведет работу, понимаешь? По той же причине и у Маргариты… а потом там старуха-мать… у Вюильмена… если бы ты видела, как он живет, ты бы не говорила… а потом ведь он осуществляет связь с массами, значит… Я, правда, подумал о Мирейль, но ее никак не поймаешь, и последний раз что я ее видел, она, по-моему, не очень горела желанием работать. За Брийяном следит полиция…

– Кофе готов, кончай бриться…

Хоть Мартина и очень любила своего Франсуа, однако любовь ее не ослепляла. Ишь ведь, стоит перед зеркалом, щиплет себя за щеку, оттягивает кожу на шее, наизнанку вывертывается, чтобы увидеть собственный затылок, кажется, боится, как бы какой волосок не изловчился и не ускользнул от бритвы…

– Кофе остынет, я стараюсь приготовить повкусней, а ты…

– Да ну ладно! – сказал он и сел за стол. Разговор происходил на кухне.

Мартина уселась напротив него. – Слушай, ты забыл положить сахар… Сколько бутербродов тебе приготовить? – Лебек думал только о ротаторе.

– А почему бы тебе не поставить Роретту к кому-нибудь не из ячейки?

– Ну, что ты городишь! У других членов партии своя работа… а потом неизвестно к кому обращаться…

– Сейчас же уж и другие члены партии! Можно подумать, что только в партии люди порядочные, мужественные и… Все вы такие! Партия – это очень хорошо! Но что бы твоя партия без остальных, без непартийных делала?

– Нашла время нападать на партию!

– Я не нападаю на партию, дурья голова… Я говорю, что как только речь заходит о непартийных, так вы и пугаетесь… Думаете, со всем справитесь сами? Есть сочувствующие, и они вовсе не все струсили, знаешь ли!

– Знаю, что ты не струсила, но…

– При чем тут я? Я не предлагаю тебе спрятать Роретту у консьержки, но ведь на мадам Бернар можно положиться? Ну, как – можно или нет? Во всяком случае больше, чем на твоего Лемерля, хотя у него и есть партийный билет… а потом, какое значение имеет партийный билет, когда партия в подполье? У меня билета нет, ну, так вот теперь и скажи, какая разница между мной и тобой, сейчас, когда партия в подполье? Разве мы оба не одинаково рискуем?

Он расчувствовался и встал, чтобы поцеловать ее. Мартина его оттолкнула: – Не приставай, я тебе дело говорю! Теперь не до шуток! Если сюда нагрянет полиция, она не будет разбираться, в партии я или нет; так что же я, по-твоему, скажу: господа, тут произошло недоразумение, я не в партии; он – в партии, а я нет!

– Маленькая моя…

– Маленькая там или большая, это дела не меняет… Я вовсе не это хотела тебе сказать… так вот, я бы на твоем месте спрятала ротатор у кого-нибудь, кто не принадлежит к партии… вот и все.

– Но у кого? Говорить легко, но назови кого-нибудь…

– Ну… ну, хотя бы у Жан-Блэза.

Франсуа так громко стукнул чашкой о блюдце, что Мартина протянула руку в полной уверенности, что чашка разбилась. Но все было цело.

– Жан-Блэз! – обрадовался он. – Это мысль! Спрятать Роретту у Жан-Блэза! Как это мне не пришло в голову! Гениальная мысль! Сейчас же к нему побегу!

И он действительно вскочил с места и рванулся к двери. – Посмотри, на кого ты похож! – крикнула ему вдогонку Мартина. – У тебя на ушах мыло осталось!

Уже надев шляпу он посмотрел на себя в зеркало, вытерся, кое-как завязал галстук, не глядя, сунул руки в рукава пиджака… – Дай часы! Спасибо. Как раз успею забежать к нему в мастерскую…

– Ты скажи ему, что это мне пришло в голову.

– Не все ли равно? Ну, если тебе так хочется…

Уже на Западной улице, сворачивая в тупик, он подумал: а вдруг Жан-Блэз еще спит… ведь художники… Серая занавеска на застекленной двери была задернута. Неважно. Они дружили со школьной скамьи… В лицее Людовика Великого Жан-Блэз защищал щуплого Лебека от драчунов, зато Франсуа решал за него задачи… Их дружба, оборвавшаяся из-за длительного отсутствия Жан-Блэза Меркадье, снова возобновилась, когда, по воле судеб, они оказались близкими соседями. Этот закоулок в четырнадцатом округе – это же Монпарнас – во всех углах приютились художники… А все-таки не будь у Лебека серьезной причины, он ни за что не решился бы нагрянуть в девятом часу в мастерскую Меркадье. Он постучал в стекло. Ни звука. Тишина. Постучать еще раз? Лебек постучал еще раз. Ему очень хотелось убежать не дожидаясь. Ну, конечно же, он пришел не во-время. Наконец дверь приоткрылась, и на пороге появился взлохмаченный, заспанный Жан-Блэз в сером халате с черными отворотами, распахнутом на голой косматой груди, кое-как подпоясанный длинным шнуром. – Ах, это ты… знаешь, ты попал некстати… я не один! – И он мотнул головой в сторону комнаты и многозначительно подмигнул своим карим глазом; раздосадованный Франсуа понурил голову, и взгляд его упал на светлые, пестро расшитые восточные шлепанцы Жан-Блэза.

– Не повезло… Я хотел тебе сказать…

– Ну, говори, только поскорей…

Вот тоже придумал! Разве это скажешь в двух словах… Тут без дипломатии не обойтись. Даже при их отношениях. Лебек посмотрел на часы. Господи, в банк пора! – Знаешь, и лучше зайду попозже… в половине первого, в час… у тебя никого не будет?

– Да-a… думаю, если только моя… гостья не застрянет…

– А сказать ей нельзя?

– Понимаешь, на этот раз дело серьезное: замужняя женщина…

– А ей не надо домой, чтоб он не волновался?

– Кто?

– Муж.

– Дурак, он на фронте. Его отправку мы и празднуем…

Лебек был шокирован. Все же, приходить или нет в половине первого? Ладно, заметано, приходи около часу… как-нибудь сплавлю ее…

* * *

Все утро Гриво вертелся около Лебека. Два-три раза он подходил с явным намерением что-то сказать; но все время тут кто-нибудь был: то клиентка, то кассир, и было ясно, как день, что они ему мешают. Гриво поправлял пенсне на своем мясистом бурбонском носу, сдвигал густые брови над вырезанными стеклами пенсне, рассеянно почесывал пальцем щеку, быстрыми, частыми движениями, словно старый кот лапой… Лебек немного нервничал, так как видел, что в банк вошел Шарпантье. Что ему надо, этому Гриво? Но успел Лебек положить к себе в ящик бумаги, принесенные Шарпантье, а Гриво уже тут как тут, стоит за спиной. Видел ли Гриво, как он сунул в ящик вместе с банкнотами записку, переданную Шарпантье, понял ли…

– Послушайте, Лебек… вы получили вот это? Я нашел у себя на столе…

Он протянул ему узкую длинную полоску бумаги, на которой печатными прописными буквами значилось: Морис Торез не дезертировал, он на боевом посту во главе своей партии… Франсуа покраснел. Он чувствовал, что подозрение падает на него: не он положил бумажку на стол к Гриво, но мог бы положить и он. А значит…

– Интересно… – сказал он.

Гриво сунул бумажную ленточку в жилетный карман. – И другие тоже нашли это у себя на столе… а вы нет? – Чорт знает, неприятно как он допытывается! Не отвертишься, придется сказать правду. – Нет… нет… – что-то в голосе нехватает уверенности. Ну, конечно, это подозрительно, остальные получили, а он нет… Кто бы это мог сделать? Гриво сказал вполголоса: – Странно… почему ко мне на стол положили… а к вам нет…

– Мне самому странно… а еще к кому положили?

В сущности ко всем, или почти ко всем. Кроме Лебека. Гриво раздумывал вслух: – Почему ко всем, кроме вас? Видно, этот человек знает, что вы… ну, да, конечно… он решил, что вам незачем… Он, вероятно, осведомлен…

До чего же Лебеку неприятны такие разговоры! Но кто это может быть? Уборщик? Да, верно, уборщик. Но откуда уборщик может знать, что он, Лебек… Откуда?

– Они всюду это пишут, – шепчет Гриво. – Вчера написали мелом на дверях аптеки… а потом, как мне рассказывали – муж моей прислуги работает у Виснера, – так там каждый день на табеле то же самое… и ни разу не поймали того, кто пишет… сотрут, а он опять напишет…

Почему Гриво думает, что пишет все время один и тот же? Во всяком случае вполне возможно, что эта фраза – как бы выраженная вслух мысль всех рабочих завода. Откуда людям, вроде Гриво, знать, что такое рабочий класс, что такое партия. Так или иначе, но Лебек все утро нервничал, он был уверен, что сослуживец подозревает его, и поэтому решил предупредить события. В его распоряжении час до визита к Жан-Блэзу, вот он и пригласит Гриво выпить стаканчик… И он пригласил Гриво выпить стаканчик. Тот как-то странно на него посмотрел. Верно, догадывается, что означает это необычное приглашение. Он подумал и согласился. Ужасно, как долго тянется утро. Не следовало мне его приглашать. Да, но если бы я его не пригласил… Ох, как скверно, скверно, скверно…