Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 76 (всего у книги 117 страниц)

Кавалерия топталась на месте. Солдаты нетерпеливо ждали в седлах. Эскадрон стал теперь разведгруппой, все были одеты в форму спаги, и жители Гивельды с удивлением смотрели на их широкие пояса, фески защитного цвета, каски, болтавшиеся сбоку. А тут еще один из всадников, чтобы поразмяться, принялся дурачиться: показывая свое искусство вольтижировки, бросал феску и на всем скаку подхватывал ее с земли. Капитан крикнул: – Перестаньте, Валье! Не время! Посерьезнее надо быть. Война… – Гильом, усмехаясь, отдал честь и, сбив феску на затылок, покачивал кисточкой. Если война, так, пожалуй, не мешало бы бельгийцам поторопиться.

Проход открыли только в половине одиннадцатого. Вокруг собралось все гражданское население. Кричали, махали платками, бросали цветы. Французская армия вступила в Бельгию. Как будто, прорвав плотину, весело хлынули вешние воды… – Конница! Гляди-ка, африканские войска!

Кавалеристы стягивались. Бреа осматривал своих солдат. Странный у них вид – за плечами карабины, на боку сабли. Ну, что же нам предстоит делать? Охранять берег? Но пока что, согласно маршруту, надо отмахать немало километров. Первый переход ведет к Зеебрюгге. – В ряды! Стройсь! – Кони, еще не привыкшие к танкам, вставали на дыбы. А танки были повсюду, танкам – честь и место. Они двигались с победоносным грохотом. Офицеры, высунувшись до пояса из башен, махали рукой в ответ на приветственные крики и дождь цветов…

– Тихо!.. Тихо!.. – ласково приговаривал Гильом, оглаживая коня. Он нежно любил своего конягу и неодобрительно поглядывал на танки. – Эй ты, водопроводчик! Лошадь-то у тебя цирковая, как раз по тебе, – сказал завистник Карассо. – Цирковая? А что ж, не всем же трюхать на извозчичьей кляче… – Ну, ну! Довольно! Равняйсь!

На желтоватом море вдалеке крейсируют корабли, дорога уходит в дюны. Дует ветерок, пролетая над серыми кустами репейника. Цокают подковы лошадей. – Может, пойдем рысью? Разрешите, господин капитан! – Нельзя, – сказал Бреа, – путь долгий, нечего глупить. – Заметно, что перед выступлением все пропустили по чарке. Как только ветер спадает, воздух становится удивительно мягким, а на губах уже чувствуется вкус песка и соли. – Так, значит, проедем через Остенде, господин капитан? – Бреа улыбнулся лейтенанту. Остенде… Как я там продулся однажды в казино!.. Это было еще до женитьбы на Мари-Адель; он там был тогда с молоденькой актрисой. А где она теперь? Что с ней сталось? На улице Флотских казарм не раз встречалась девчушка, похожая на нее… ну, и какое мне дело? Что за чудачество – умиляться давним воспоминаниям!

– У вас связаны с Остенде какие-нибудь воспоминания, лейтенант? – Лейтенант весь вспыхнул, даже уши у него зарделись. Нет, он никогда не бывал в Остенде… Так какого же чорта он краснеет?

Мерно покачиваясь в седле, Гильом думает о товарищах, с которыми служил в Каркассоне. В разведотряде их немного – из района сосредоточения всех разослали по разным частям. Где-то сейчас, в такой знаменательный день, Устрик, Пезе и другие?

Подковы цокают по мощеной дороге. – Ужасно нравится мне этот звонкий топот, господин капитан! – Но капитану хочется, чтобы его оставили в покое, чтобы все его оставили в покое, и прежде всего – местные жители. А то швыряют букеты прямо в физиономию, кони шарахаются… Стой! Пропустить танки!.. Опять «стой»!..

Как это надоело! – думает капитан Бреа. И не знаю, право, что со мной сегодня. Еще немного – и поддашься всяким сантиментам…

* * *

Для одних это началось так. А для других – иначе. Рота Орельена Лертилуа уже несколько дней стояла в Азебруке, и в тот день Орельена подняли с постели в шесть часов утра. Зенитки сбили двухмоторный самолет неприятеля. Как раз в это время рабочие мыловаренного завода и прядильной фабрики шли на работу. Шли мужчины и женщины с сумками через плечо. Из пригорода ехали на велосипедах. Только еще светало. И когда объятый пламенем самолет рухнул в поле недалеко от дороги, все побежали к нему, побросав велосипеды, толкая друг друга. Солдаты не могли остановить толпу, их было немного, да и офицеры сами подали пример: первый сбитый самолет! Ни за что на свете они не отказались бы от удовольствия сфотографировать его. Из самолета, как сумасшедшие, выскочили немецкие летчики, что-то кричали. Вокруг сгрудились прибежавшие люди… И вдруг все вспыхнуло, огонь, взрывы – взорвалось тридцать бомб; взлетали столбы земли и дыма, окровавленные куски человеческих тел перебрасывало через дорогу, где лошади, обезумев, мчали опрокинувшуюся телегу молочника; слышались крики и ругань на фламандском языке. Пачками взорвались тридцать бомб. Все бросились назад, падая, давя друг друга; смерть обрушилась на сонных еще людей; а в поле, уткнувшись носом в пашню, подняв хвост, торчал металлический остов самолета, словно огромный скелет растерзанного плезиозавра… Сколько было убитых? Человек сто раненых убегало прочь, толкаясь, крича и поддерживая друг друга. А мертвых, лежавших на земле, никто не осмеливался тронуть, вокруг них образовалась пустота…

Тотчас же на поле выслали расквартированный неподалеку взвод пехоты с лейтенантом де Беквилем. Через несколько минут разбудили ротного командира, капитана Лертилуа; он явился на место и стал отдавать приказания. – Пошлите за врачом. – Да что тут врач! Семьдесят два трупа: рабочие-мыловары… текстильщики… дети… три офицера… солдаты… женщины… Вдалеке кашляли зенитки. На дороге тесной толпой, плечом к плечу, стояли люди. Слышался плач женщин и глухой говор – такой странный, чужой говор: здесь никто не говорил по-французски.

Фламандская речь, звучавшая около этой бойни, почему-то напомнила Орельену войны давних времен – какие-нибудь побоища суконщиков, походы гугенотов… вторжения ландскнехтов… А когда солдаты стали подбирать жалкие останки жертв, испуганно отшатываясь от кровавого месива из человеческих внутренностей и земли, примчался на мотоцикле связной и крикнул с дороги, что немцы напали на Бельгию.

Вскоре капитану Лертилуа принесли приказ о выступлении. Надо было бросить все это, прекратить ужасную работу, которую выполняли ошеломленные солдаты, двигаясь как призраки, сами ни живы ни мертвы. – Сейчас выступаем… Помойтесь, и дело с концом… Выступаем. – Надо было пройти пятнадцать километров до места посадки в машины, которые ждали около Байеля. Добрались туда к одиннадцати часам. Но посадку произвели только в два часа дня. Прибыл командир полка. Лертилуа подошел к нему доложиться. Командир батальона направился по другому маршруту. Оказалось, что их дивизия еще не выступает, остается пока в резерве 7-й армии. Роте капитана Лертилуа предназначалась роль одного из тыловых отрядов моторизованного авангарда армии. – Подробности, Лертилуа, узнаете позднее. Вы успели поесть? – Лертилуа поблагодарил за любезное внимание. Да, он уже позавтракал – ведь ждали тут целых три часа. Его интересовал не завтрак, а последние известия. Выступили так поспешно, ничего не успели узнать из-за этого несчастного случая в Азебруке…

В машине с походной рацией сержант-радист застенографировал обращение генерала Гамелена к французскому народу: «Сегодня утром произошло нападение, которое мы предвидели еще в октябре прошлого года. Германия вступила с нами в борьбу не на живот, а на смерть. Лозунг Франции и всех ее союзников: мужество, энергия, уверенность… Как сказал маршал Петэн двадцать четыре года тому назад, мы их одолеем. Гамелен».

– А больше ничего неизвестно? – Немцы вторглись в Голландию… – В Голландию?.. – Орельену Лертилуа, как участнику прошлой войны, все остальное уже было знакомо, но Голландия… это что-то новое. Радист подмигнул ему: – Ну, там им придется туго. Голландцы, знаете ли, господин капитан, в случае нашествия взрывают плотины, затопляют всю страну… Где уж тут танкам пройти, тут нужны корабли. А раз корабли, значит англичанам на руку. Лучше англичан в морском деле не найдешь!

Орельен покачал головой. Он не был, что называется, англофилом. Подали команду. Солдаты полезли в машины. Лертилуа не успел изучить маршрут, который ему вручил полковник. Солдаты, отмахавшие «на своих на двоих» пятнадцать километров, удивлялись, что они вдруг стали моторизованной пехотой. Орельен сел в легковую машину. Ну-ка, посмотрим, куда нас двинули. Сначала, значит, на Куртре, а потом… Ах, дьявол! Да ведь нас в Голландию послали… Блезо! Что прикажете, господин капитан? Ничего. Сам скоро увидишь.

* * *

Вся масса войск, стоявших от моря до Арденн, была в то утро брошена вперед. Но пока 7-я армия генерала Жиро со всеми своими танками, грузовиками и лошадьми двигалась берегом моря к Голландии, войсковые соединения армии Бланшара, к северу от Конде и к югу от Авена, и ее моторизованный авангард, где находился Жан де Монсэ и его товарищи, устремились к позиции Диль. Южнее движение шло, ослабевая, через фланг армии Корапа и захватывало самый центр 2-й армии, которой командовал генерал Хюнцигер. Дальше уже начинались аванпосты линии Мажино.

За две недели до этого майор Бенедетти, покинув военное министерство, прибыл в распоряжение штаба армии Хюнцигера, находившегося в местечке Сенюк, в уголке горной долины Эна, почти на границе двух департаментов – Арденн и Марны. Хотя его откомандирование, связанное со следствием по делу Фреда Виснера, носило характер увольнения, генерал Хюнцигер, командующий 2-й армией, оставил его при штабе. Майор завел знакомство с офицерами, встречаясь с ними в столовой и в различных отделах штаба; освоился с арденнским бытом армии, о котором все штабисты говорили каким-то особым языком, на жаргоне, создавшемся за долгое пребывание в этом районе. Например, «великой идеей царствования» являлось «круговое перемещение». В чем оно заключалось? Все только и говорили, что об этом круговом перемещении.

– Вы же понимаете, дорогой мой, у нас много пограничников, которые каждый вечер ходят ночевать домой. Надо их перетряхивать, посылать в другую местность. Затем, для того, чтобы молодые солдаты не кисли, надо их направлять в маршевые батальоны. Вот генерал Хюнцигер и придумал завести такой порядок, чтобы люди кочевали с одной позиции на другую, соседнюю, – так сказать, отплясывали кадриль. Кроме того, в каждом батальоне из четырех рот одну поочередно переводят в тыл, а ее место занимают старики-резервисты – получается двойное, комбинированное перемещение… Вам понятно? Офицеры остаются на месте, но у них тоже достаточно работы: надо знакомиться с новым составом в частях, выискивать там специалистов или даже обучать новых – зенитчиков, техников-оружейников, радистов…

– Я что-то не очень хорошо понимаю… – Погодите, вот в четверг, девятого, съездите в Седан: там будет производиться большое перемещение… три роты из четырех отправят в другой сектор…

Девятого мая, приехав в Седан, Бенедетти осмотрел укрепления на левом берегу Мааса; видно было, что здесь не ждали серьезных событий: какие-то жалкие проволочные заграждения, небольшие доты, только чтобы держать под огнем правый берег. Ему показали неприятельский самолет, ежедневно круживший в небе, – «шпион», как его называли. – Какой гарнизон в Седане? – Триста человек…

А 10 мая, утром, Хюнцигер приказал передать Бенедетти через своего начштаба полковника Лакайля, что на него, майора Бенедетти, возлагается обязанность обеспечить связь с 9-й армией генерала Корапа, командный пункт которого находился в Вервене, километров на сто к северо-западу от Сенюка. Бенедетти надлежало доставлять сведения самому Хюнцигеру и войскам левого фланга его армии – то есть в Бюзанси, генералу Грансару^[521], командиру 10-го корпуса, или, и случае необходимости, в Рокур – генералу Лафонтену^[522], командиру 55-й пехотной дивизии. Требовалось сообщить им о положении дел в соседних соединениях, на правом фланге армии Корапа…

– Нет… Грансара вы не найдете в Бюзанси, там только его штаб, а сам он находится в Берльере – приказал устроить там для него командный пункт. Вот поглядите на карту – это немного восточнее Шена. Пока что работа предстоит чисто тыловая. Во-первых, штабы указанных вам соединений находятся далеко от берега Мааса… и затем, впереди – наша великолепная кавалерия; она переправится через Маас и Шьер и перейдет границу в направлении Бастонь и Арлон, в тылу бельгийских войск, прикрывающих люксембургский фронт… Подумать только – всего лишь неделю назад удалось добиться, чтобы разрушили противотанковые заграждения, которые эти шляпы-артиллеристы вздумали соорудить как раз на двух подступах к Арденнам, напротив Седана! Сколько времени потеряла бы сегодня кавалерия, если б ей пришлось открывать себе проходы. Но командующий армией сам взял в руки это дело. И с минами то же самое: он приказал вынуть для проверки и смазки все мины, заложенные на подступах к Седану. Их выкопали десять дней тому назад. Они так и лежат сейчас в ящиках по обочинам дорог.

– Ну это, пожалуй, неосторожный шаг.

– Да что вы! На этом участке у нас есть доты. Чего вы в сущности опасаетесь?

Итак, 10 мая майор Бенедетти сначала поехал в Берльер к Грансару, чтобы там добыть языка. В то утро артиллерия уже сбила два неприятельских самолета. Из Берльера майор направился в Рокур, к генералу Лафонтену – путь недолгий, но дороги там скверные и сплошь уже забиты беженцами. Дальше, от Рокура до Шемери, ехать было неплохо – пустынная местность, высокие холмы с голыми шишковатыми верхушками, закрывающими горизонт. Но когда из Шемери свернули на Вервен, дорогу преградили грузовики, в которых везли солдат воинских частей, направлявшихся к востоку; ехали и легковые машины с привязанными на крышах офицерскими походными сундучками. В небе все было спокойно. Погода стояла великолепная. В Вандрессе, где был расположен один из полков 71-й дивизии генерала Бодэ^[523], находившейся во втором эшелоне корпуса, «крокодилы», как их называли, вели земляные работы вместе с ротой саперов, и именно там машина майора застопорила. Шофер забормотал, что нужна какая-то гайка, чтобы исправить повреждение… Ему сказали: поезжай на заправочную, она недалеко; сверни налево около церкви, а потом опять налево, в сторону вокзала. – Ну, вокзал-то не настоящий – теперь тут только узкоколейка, чтобы возить материалы. Готовят линию обороны, «отсек Доншери» – так ее называют; строят доты, но пока что торчат лишь каркасы, ждут, чтобы их покрыли бетоном. Шофер возился с машиной, а майор прохаживался около вокзала – если можно так назвать убогий домишко, – расспрашивал солдата-сапера: что это там за молодцы выгружают стальные купола, вон, рядом с большим красным сараем? Смуглые, волосы черные с синеватым отливом – видно, что не наши ребята. Кто такие? – Испанские республиканцы, господин майор! – Совершенно ясно было, что о них думает этот солдат. Бенедетти пожал плечами. Будем надеяться, что доты не понадобятся до тех пор, пока их не накроют стальными куполами. А что это там? Большой пруд, парк… – Тут чья-нибудь усадьба? – Так точно, господин майор. Большая усадьба. – Что ж, рыбачите в пруду? – Запрещено, господин майор. Один солдат вздумал было вчера половить рыбку, ему за это дали десять суток ареста. – Бенедетти понимающе присвистнул. Подъехала машина. – Ну, в какой стороне выезд из вашего городишки? – Если на Пуа-Террон, так езжайте прямо по этой улице и попадете на Омонскую дорогу…

Солдат посмотрел вслед офицерской машине. Рослый и толстый человек, уже с лысинкой – Сезар Дансет, почтальон саперной части. Он только что вернулся из Рокура, где забрал почту в штабе дивизии генерала Лафонтена. Проходя мимо испанцев, он насвистывал «Гимн Риего». В рабочей команде все повернули головы, в знак приветствия поднялись руки, сжатые в кулак… В этих черных глазах целый мир мыслей. Как-никак, думал Дансет, а все же они работают против Гитлера… Мы ведь воюем за свободу… Он твердил себе это, как будто продолжал свой спор с Раулем Бланшаром, о котором не мог забыть. И ему было немного стыдно. Давно ли он собирал в деревнях департамента Дром деньги для солдат братской республики, а вот теперь их держат тут как рабов… Он успокаивал себя: они работают против Гитлера. Обогнув церковь, похожую на большущий замысловатый сундук, поставленный прямо на улице, он пошел в деревню. – Господин капитан!.. – Дансет отдал честь. Капитан, командовавший ротой саперов, в мирное время служил инженером в Алье-Томе. Он носил каску, которая была ему велика и сползала, оттопыривая уши; его считали чудаком…

Итак, машина Бенедетти снова тронулась в путь. До Вервена не так-то близко, а к тому же из Пуа-Террона лучше свернуть к югу и, сделав крюк, направиться на Ретель, вместо того чтобы ехать через Лиар. В конце концов, всего двенадцать километров лишних, зато ехать по хорошей дороге. Колесить по проселкам – больше времени потеряешь. В этот день майор Бенедетти не очень-то думал о военных операциях, казавшихся ему довольно отдаленными, – гораздо больше его занимала мысль, что скоро он увидит генерала Корапа. Конечно, к Хюнцигеру он питал симпатию и даже восхищался им. Бенедетти знал его давно, а с тех пор, как генерала назначили членом Высшего военного совета, нередко имел с ним дело в министерстве. Но этот сухощавый голубоглазый старик, все еще без седины в белокурых волосах, хотя ему уже за шестьдесят, для Бенедетти не совсем военный человек. Скорее политик. Он выполнял всякого рода миссии в Турции, в России, в Румынии и так и остался по своему складу дипломатом. Бенедетти хорошо понимал, что такие люди страшно нужны, просто необходимы. Ведь именно Хюнцигер подготовил в Анкаре почву для военных операций, связанных с бакинской нефтью; о них все еще говорят на улице Сен-Доминик. Разумеется, чтобы осуществлять такие операции, нужен кто-нибудь вроде Вейгана. Но прежде чем начинают действовать вейганы, подготовку ведут хюнцигеры…

А генерал Корап в глазах Бенедетти все же существо совсем иное – солдат, полководец. Своего рода стихийная сила природы. Ростом невелик, волосы подстрижены ежином, взгляд завоевателя и для армии все еще молодой генерал, хотя он на два года старше Хюнцигера и довольно тучен. Победитель Абд-эль-Керима, преемник Лиотэ в Марокко. Но прежде всего он один из генералов, действующих если не заодно, то по меньшей мере в том же направлении, что и тайная организация офицеров, в которой состоит Бенедетти. Один из тех, кто через головы всяких штафирок, всяких министров уже давно принял решение очистить армию от коммунистов. Разумеется, против него интригуют генералы-масоны, вроде Бурра^[524] и Претла, а Даладье его терпеть не может. Во время «странной войны» префект департамента Арденны, креатура Даладье, и, вероятно, тоже масон, повел тайную борьбу против генерала Корапа. Бенедетти, еще будучи в военном министерстве, получал об этом сообщения из первоисточников; генерал хотел вырвать из рук частных подрядчиков арденнского района все работы по возведению укреплений, но никак не мог этого добиться: префект (несомненно, ради избирательных махинаций) оказывал генералу сопротивление. Благодаря Бенедетти Корап имел весьма ценные сведения о подкопах, которые вели против него в военном министерстве. Вероятно, генерал с удовольствием возьмет его в свой штаб; Хюнцигеру пришла удачная мысль… а может быть, ему все известно…

В Вервене генерала Корапа не оказалось. Выехал на передовые, чтобы ознакомиться с обстановкой. Но к вечеру он должен вернуться. Нет, штаб не будут перемещать. О, конечно, Корап все тот же! Такой же, как в войне против марокканцев в горах Риффа. Неудержимый!.. Как?! Что вы говорите, дорогой Бенедетти? Ваши легкие кавалерийские дивизии переходят через Семуа около Арлона? Но ведь они должны были остаться на месте. Не понимаю!.. Наши части, за исключением нескольких разведотрядов, получили приказ ждать до рассвета на этом берегу Мааса… Между нами говоря, ваши дивизии, то есть основная часть вашей армии, – ведь это дивизии Б, сплошь из резервистов; у вас офицеры весьма зрелого возраста. Верно?

Бенедетти еще плохо знал армию Хюнцигера. Но он вспомнил, как в столовой штабных офицеров говорили об одном из полков Хюнцигера и называли его престарелых офицеров «крокодилами»… – Ну что ж, по планам генштаба наши соединения являются скорее крепостными войсками и должны оказывать лишь поддержку… Ввиду извилистого течения Мааса они занимают довольно большой фронт, поэтому генерал Хюнцигер только что назначил «крокодилам» нового начальника, генерала Бодэ, и думает послать его дивизию для усиления линии Мааса, в тылу кавалерии – между позициями генерала Лафонтена, находящимися на севере, и позициями 3-й Североафриканской пехотной дивизии – вот это уж настоящая дивизия: категория А. Командир – генерал Шапуйи^[525]…

– О, знаете ли… у нас тоже есть дивизии Б! В сущности, они не хуже других. Только слабее оснащены противотанковыми орудиями, вот и все… А что касается воинского духа, то в этом отношении генерал Корап сделал все, что требуется. Вы никогда не бывали в Вервене, дорогой друг? Если вам нечего делать, можно осмотреть город. Тут есть превосходные памятники времен владычества испанцев во Фландрии… Ах, вы уже видели?

– В 1918 году я был в армии Манжена^[526]; в октябре мы двинулись из Лаона и отбили Вервен у неприятеля. И как раз там, где, знаете, дорога идет в гору, в направлении Ирсона, мне угодила в плечо пуля… При перемене погоды я до сих пор еще чувствую это ранение…

По площади Ратуши, о которой Бенедетти иронически сказал: – В наши дни она называлась «площадь Паскаль-Секкальди^[527]», – двигался какой-то странный караван из грузовиков и пеших людей. Кто это? Гражданские или военные? Они шли строем, в колонне было несколько человек в военной форме, однако вся эта масса пешеходов отличалась от штатских только тем, что на головах у них были пилотки, а на рукавах – грязные повязки. Одни были в пальто, другие без верхней одежды, все с сумками и противогазами через плечо… Все несли на плече лопаты вместо винтовок… Колонна двигалась к зданию суда.

– Что это за люди? – спросил майор Бенедетти.

Офицер-штабист пожал плечами. – Похожи на каторжников, верно? Это так называемый Рабочий полк… На нашем участке несколько Рабочих полков. Генерал хотел было использовать их для таких же работ, какие они производили под Парижем, и поручить им возведение оборонительных укреплений за Маасом… но с нашим префектом не сговоришься!

– Знаю, знаю, – сказал Бенедетти.

Шагавшие по площади люди в самом деле больше походили на каторжников, чем на солдат. – Куда же их отправляют? – На границу между Ирсоном и Рокруа. – Вы что же, собираетесь сейчас укреплять границу? – На всякий случай, – ответил штабист.

И тут какой-то офицер, шажком проезжавший вдоль колонны от головной части к хвосту, вдруг осадил коня и остановился как вкопанный перед двумя собеседниками: – Бенедетти! Какими судьбами? – Всадник, затянутый в шинель и с каской на голове, был так грузен, что становилось жаль лошадь. Бенедетти не сразу узнал в нем майора Мюллера. Он командовал этим отрядом, направленным в Синьи-ле-Пти, его батальон свели теперь к двум ротам и придали к ним еще две роты. Полк очень уменьшился – из него убыли получившие броню и демобилизованные по возрасту, а пополнения не дали. У нового полковника (через три месяца после увольнения Авуана Мюллер, как и другие, все еще называл командира полка «новым полковником») осталось только два майора на четыре строевые роты и одну нестроевую. Мюллер пожелал спешиться и крикнул своему денщику, чтобы тот подержал стремя. У долговязого денщика была бандитская рожа и татуировка на лбу… Сущий горилла – с таким страшно встретиться в глухом лесу…

Проходя мимо группы офицеров, лейтенант Барбентан оглянулся на них. От сообщений, поступивших в тот день, у него щемило сердце. Военная авантюра пошла, наконец, в открытую: Бельгия, Голландия… Куда же эти господа приведут Францию?

В полку большинство солдат приняло известие как-то спокойно и даже с чувством облегчения, оттого что кончились долгие месяцы ожидания, безделья, потерянного времени. Но не все. После сбора, когда зачитали приказ о выступлении, один из солдат, коренастый Видаль, о котором Барбентан знал только то, что он по профессии плотник и никакой работы не боится, подошел к нему: – Господин лейтенант… товарищи послали меня… – Арман прищурился. Солдат торопливо заговорил: – Просто они велели передать… Начинаются серьезные дела, и вот товарищи решили… мало ли что может случиться, так пусть лейтенант знает, что они начеку, будут его оберегать…

И солдат отошел, не дожидаясь ответа. Барбентан посмотрел вслед возвращавшемуся на свое место Видалю.

Товарищи? Кто же это? Метеоролог Гребов? Да, наверняка. А еще кто? Может быть, санитар Теншбре… Испанец Кристобаль?.. Хотя нет, не знаю, не похоже, что он коммунист.

Рота Бальпетре шла вместе с ротой Блезена.

II

Утром 11 мая, побывав в кавалерийском корпусе, у Приу, генерал Гревиль приехал в ту деревню, где помощник фармацевта Партюрье спал на носилках в пустой школе. Генеральская машина резко затормозила и остановилась у поста; там бельгийские солдаты уже вскидывали на спины вещевые мешки. – Это что значит? – крикнул генерал офицеру, который вытянулся перед ним и отдал честь. «Это» означало панику, скопление телег перед домами, плачущих женщин, мужчин, выбрасывавших из окон второго этажа перины. Офицер дал довольно неопределенные объяснения: нет, неприятеля еще не видели; бомбежки не было. Поймали какого-то типа, распространявшего слухи.

Генерал высок ростом, а в длинной, наглухо застегнутой шинели кажется еще выше. Говорит отрывисто, короткими фразами. Холодная резкость тона сменяется тихим бормотаньем. Решительным жестом он как будто отмел бельгийцев, этих никудышных солдат, которых считал кем-то вроде лесных сторожей. – Уходят? Ну и пусть себе убираются! – Маленькая колонна дивизионного командного пункта собралась по команде, потом разбилась на кучки. Офицер-квартирмейстер, присланный заранее, бросился к генералу и повел его к ферме с широким квадратным двором, с высокими крытыми воротами. Стали устраиваться на ферме. – Ступайте, успокойте этих паникеров…

Все организовалось как обычно. Расквартирование, даже на войне, даже на фронте, должно идти по заведенному порядку. Генерал Гревиль – человек отважный и всегда требует, чтобы его командный пункт был выдвинут на передний край. Вчера вечером только по категорическому приказу генерала Жоржа он остановился к востоку от Нивеля в большом селе, которое, впрочем, на рассвете бомбили немецкие самолеты. Сбросили бомбы около сараев, где стояли штабные автомобили. Результат незавидный – убита корова. Генералу Гревилю известно, что армия генерала Бланшара все еще в Валансьене, но ее кавалерийский корпус уже проскочил вперед, за Жамблу, а дивизионный санотряд забрался еще на сорок километров дальше и находится в замке Геккеров. Поэтому генерал Гревиль решил не отставать от них и устроить свой командный пункт в этой деревне. Отсюда ему легче будет держать связь с разведполком, который уже движется в направлении на Маастрихт и, по последним сообщениям, находится сейчас в Тонгре – то есть еще примерно километров на сорок дальше.

Как только расположились на ферме («Ну-ка, Жош, сдвиньте поскорее эти два стола и сейчас же разложите на них карты!»), разумеется, тотчас же примчались с шумом, с треском мотоциклисты. Немедленно сообщите штабам наши ориентиры. А это еще кто? Дивизионный врач? Ламиран? Ах, нет, доктор, оставайтесь на месте, пожалуйста. Вся эта суета здесь совершенно излишня. Здесь моя дозорная башня, вы понимаете? С этого маленького плато мне будут видны все долины Гэбея, вам понятно? Отсюда я держу под наблюдением дорогу на Варемм; в случае отступления ко мне могут быть стянуты наши части со всех позиций по берегу Малой Гетты… Как раз здесь находятся подступы к той самой бреши Жамблу, в которую могут проникнуть неприятельские танки…

Доктор Ламиран вздыхает. Он тоже отличается романтическим тяготением к переднему краю. Кроме того, его зять состоит в драгунской моторизованной части, сопровождающей разведполк. Доктор Ламиран весь как наэлектризованный, но, несмотря на поразительное проворство движений, все-таки кажется мешковатым по сравнению с генералом… – Какие сообщения? Известно, что делает неприятель?.. – А вы что ж, думаете – мы в Тонгре живем, как в мирное время? В город ворвались было немецкие танки из авангардных частей, но наши танкисты выгнали их. – А как же, господин генерал, в Маастрихте? – Бельгийцы – рохли, неприятель их опрокинул, переправился через мосты… и если бы мы не подоспели…

Лейтенант Жош выждал, когда уедет полковник медицинской службы, и только тогда стал задавать вопросы. Жош – высокий и рыжий, несколько пухлый молодой человек, в гражданской жизни – чиновник государственного совета. Он восхищается своим начальником, но старается этого не показывать. Генерал… нынче близость с ним полезна, а завтра… как знать!.. Жош – социалист. Он поставил своей задачей убедить Гревиля, что в интересах военных – иметь в стране патриотическое правительство, за которое будет стоять народ, а деньги на военные нужды оно будет брать с богачей. Это служит постоянной темой разговоров во время переездов в машине, если генерал в хорошем расположении духа. Нынче утром лейтенант Жош озабочен. Как могут войска продержаться четыре дня, прикрывая линию Вавр–Намюр, которая организуется в тылу, если бельгийцы уже дают тягу? – Господин генерал, – сказал он, когда доктор отъехал от ворот, – у нас скверно с авиацией. В небе одни только немецкие самолеты.

– Голубчик, Жош, мы командуем не авиацией, а танками. Мы продержимся. Нельзя думать лишь о Северном секторе. Вы же хорошо знаете, что наша задача – только задержать неприятеля. В Бельгию французская армия вступила для того, чтобы составить заградительный вал, для того, чтобы враг не вторгся в наши фламандские провинции, как в четырнадцатом году… Надо привыкнуть к мысли, что половину территории Бельгии мы оставим. Бельгийцы сами виноваты. Вместо того чтобы договориться с нами, они повели игру в нейтралитет… Но с востока и юго-востока наши фланги прикрывают 9-я и 2-я армии – Корап и Хюнцигер. На границе, перед Седаном, мы повернули в направлении Урта, а к северу от Живе мы на широком участке форсировали Маас. Так что… поглядите-ка на карту… вот каково расположение нашей 1-й армии. Когда мы отойдем на линию Намюр–Жамблу–Вавр, перед которой мы сейчас выдвинуты в качестве прикрытия, то с правой стороны нас будут поддерживать две французские армии, и их быстрое продвижение позволит бельгийцам разрушить все мосты от Люксембургской границы через Арденны до Мааса и тем самым преградить путь немецким танкам… Если неприятель вздумает форсировать Маас (предположим, что он поведет наступление с этой стороны), надо еще, чтобы он успел подтянуть мощную артиллерию, открыл сильный огонь… Наше высшее командование ожидает главного удара неприятеля как раз на линии Вавр–Жамблу–Намюр и уже давно предусмотрело сосредоточение на этой линии лучших, самых стойких войск. Вы слушаете меня? – Что это? – вдруг воскликнул Жош.