Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 117 страниц)

– …и которое попросту отправило его в гетто в декабре, когда Риббентроп приезжал к нам!

– Да. Мне непонятно, почему он тогда не подал в отставку. Ну так вот: Монзи – для всех ясно, что он креатура итальянцев, его даже в конце августа чуть-чуть не послали в Рим, но во-время спохватились. О Рейно открыто говорят, что он ставленник англичан… Мозаика, Барбентан, мозаика!

Попробуйте остановить этот поток! Адвокат говорил чрезвычайно быстро, что не вязалось с его малоподвижным лицом, тяжелыми веками, слоновой походкой.

– Ну, конечно, вы сердитесь на него, все вы… гм! – Взгляд в сторону Сиври, занятого своими ногтями, – …на Даладье, ведь он сделал из вас козла отпущения; без козла отпущения ему никак нельзя было! Но я… не подумайте, раз я об этом так откровенно говорю, что я его не понимаю. Поставьте себя на его место. Не хотел бы я быть в шкуре Даладье! Словом, я его понимаю. Этот человек пробыл у власти дольше, чем кто-либо другой во Франции. В конце концов он стал отождествлять себя с Республикой, тем более, что в тридцать четвертом враги Республики ополчились на него! Вы его не видели в тот период, а я видел – он никогда не выходил без револьвера в кармане. Даладье удержался у власти так же, как в свое время вернулся к ней: кивок направо, кивок налево, важно одно – удержаться. Вы удивляетесь, почему в его кабинете Рейно, почему Бонне? Очень просто: таким образом они у него на глазах, он следит за ними. Ему, дорогой мой, не дает покоя мысль о возможном преемнике! В военное время Блюм не опасен. Франция не согласится на премьера, который стоял во главе правительства во время Матиньонского соглашения. Значит, незачем брать его на борт. Даладье еще одного человека побаивается – Манделя. Стоит упомянуть Манделя, и на ум тут же приходит Клемансо. Так как же вы хотите, чтоб это не грызло Даладье, раз и без того уже нынешнюю войну любят сравнивать с прошлой? В четырнадцатом году во главе правительства, объявившего войну, стоял радикал вроде него – Вивиани. Так вот, Даладье не хочет быть вторым Вивиани, которого могут сместить… А многие утверждают, что Мандель ждет только, когда настанет его час, и что тогда война примет другой оборот. Но Даладье твердо решил сам сыграть все роли: он был Вивиани, будет и Клемансо… обойдется без Манделя… Во всяком случае, он на это надеется. А вы, Барбентан, что вы думаете о Манделе?

– Видите ли, Мандель…

– Ну, конечно, вы скажете, что он не популярен среди почтовых служащих? Я так и думал. Но, знаете, этот человек может в известные минуты… и он патриот. Вы и представить себе не можете, на что он способен из чувства патриотизма!

На эту тему Ватрен мог поговорить. Ксавье де Сиври только глаза таращил. Да ну? Неужели Мандель такой молодчина? Скажите, значит, он на самом деле может показать класс? «Класс» было слово, которое для юнца Сиври значило все; в чем надо показать класс, – над этим он не задумывался.

– А потом, – ораторствовал Ватрен, – так было и так будет. История всей Республики такова… Есть две тактики – тактика насилия и тактика уговоров, и у обеих есть свои сторонники. Так же, как существуют две полиции. Одни хотят все разрешить силой оружия – другие предпочитают психологическое воздействие. Сторонники обуздания масс – и сторонники использования отдельных лиц. Одни стреляют в забастовщиков – другие предпочитают поговорить с глазу на глаз с руководителями. У нас сейчас как будто период колебания между обеими тактиками. В четырнадцатом году было то же самое; вопрос стоял так: применять или не применять список Б. Затем социалисты оказались понятливыми. Разумеется, позднее, в самый разгар войны, когда на востоке вспыхнула… знаете, примеры заразительны… призвали Клемансо. Вот что, должно быть, не дает покоя премьеру. В настоящий момент не нажимают… коммунистов, которые отходят от партии, встречают не очень плохо… идеологической войны мы не ведем… что прошло, то прошло. А кроме того, это сигнал для тех, кто еще так недавно называл Даладье палачом. Все дело в том, чтобы не упустить минуту, когда надо изменить тактику, иначе это могут поручить кому-нибудь другому…

– Это все психология, – усмехнулся Барбентан.

– Возможно, возможно… И знаете, вы ошибаетесь, если полагаете, что я осуждаю Даладье! Государственные деятели крупного масштаба не делают себе фетиша из той или иной тактики, они круто меняют тактику согласно требованиям момента. Сейчас стараются повлиять на отдельных лиц… завтра, когда наступит нужный момент, прибегнут к другим средствам воздействия. Та же самая рука, которая сегодня милует, завтра может карать. Прошлое председателя совета министров свидетельствует не только о его гибкости…

Ксавье де Сиври даже сломал кончик своей ногтечистки и присвистнул от восторга. Да он понятия не имел, что Даладье такой, он не знал, что это за человек, несмотря на все рассказы родственников. В конце концов, возможно, что в военное время именно таким должен быть глава правительства… Арман посмотрел на него с жалостью. Сиври покраснел до корней волос и сказал, что он лично лучше всего знает деревню, крестьян и что у нас крестьяне – уж это безусловно – никогда и слышать не захотят о колхозах!

Гениальный ребенок! По всей вероятности, появился на свет в пятнадцатом или шестнадцатом году: должно быть, чорт попутал его папашу, когда тот приезжал в отпуск с фронта…

Но, надо думать, не родился еще тот вундеркинд, который мог бы пресечь красноречие Ватрена. Вслед за министрами настал черед военных. Что Петэн в Мадриде – это еще ничего не значит: у него есть свои люди в высшем командовании. Гамелен… Вы видели его портрет в «Офисьель»? Из него делают лубочного героя, но положение его совсем непрочно, по крайней мере пока Вейгана^[163] не послали к чорту на рога, а его безусловно пошлют туда, будьте уверены, с ним Республика ни минуты не может быть спокойна! Во всяком случае, Даладье не может быть спокоен, по-тому что Вейган слишком хорош с Рейно. Франше д’Эспере интригует, это всем известно. На кого может рассчитывать премьер? На военное министерство… на Кольсона, Декана, Жакоме… Может быть, на Эринга?.. Уж никак не на Жиро! Или на Жоржа? Гм, гм! На войне, как и в политике, есть две тактики. Или сам воюешь, или заставляешь воевать других. В данный момент, кажется, вообще стараются воевать как можно меньше. Орудийная перестрелка – и только. Даладье твердит журналистам: «Я берегу людей…» А завтpa? Завтра, возможно, придется посылать экспедиционный корпус, а может быть, как знать, война обойдется без нас. Или же завяжется великая драка, и тогда… Конечно, в Польше наши танки себя показали: говорят, броню не пробить даже снарядам. Что муха, что снаряд – для нашиx танков все едино. Если дойдет до этого… но если Гитлер не начнет наступления в ближайшие десять-двенадцать дней, – и для него и для нас время будет упущено, мы перезимуем в казармах. А начнется решительная схватка – перед нами будет измотанный противник, уставший гонять по всей Европе… Будет ли тогда Гамелен подходящим человеком? Сумеет ли он применить обе тактики? Гамелен… или Жорж… или кто еще? В ту войну не сразу напали на Фоша^[164]… при выборе генералов Даладье надо быть очень осмотрительным. А что как он попадет на сторонника Рейно? Это все равно, что пустить волка в овчарню, потому что, имейте в виду, премьеру страшен сейчас не Лаваль и не Торез, а Рейно… Возможный преемник! Правда, называют кое-кого из молодых генералов… ну, хотя бы Корапа^[165]… Но надо, чтобы им представился случай подраться, показать себя. А где подраться? Вот в чем вопрос.

Погода совсем нахмурилась. Как, однако, чувствуется приближение осени! Ну, можно ли с энтузиазмом идти в бой, когда небо такое, думает Сиври. Лучше уж подождать весны. Он смотрит на раскинувшийся вокруг французский пейзаж, разумный, спокойный…

– Кстати, вы слышали, – говорит он, – что мы скоро уходим из Куломье? Мы займем позиции в тридцати или сорока километрах к северу…

– Какие там позиции… – замечает Барбентан, – на таком расстоянии мы все еще будем далеко от фронта… Если вы, дорогой Сиври, ищете, где подраться, и мечтаете повести в бой ваш Рабочий полк, чтобы проявить свою молодую отвагу…

И Ватрен сейчас же подхватывает, точно его и не прерывали:

– Где подраться? В сущности, если Даладье колебался прежде чем реорганизовать кабинет, то главным образом по соображениям военного порядка. Где драться? Одни думают, что противник всего уязвимее на Верхней Адидже, и их поддерживали те, кто предлагал вступить в Италию и протянуть руку Балканским государствам, но это как будто отставлено. Другие предлагают в виде превентивной меры занять Бельгию и Голландию. После истории с Рейнской областью Гамелен только об этом и мечтает, и весной, возможно, вопрос о Бельгии возникнет снова. В высоких сферах из той войны запомнили только одно – дорога в Берлин лежит через Салоники. И на Кэ дʼОрсэ придают большое значение заигрываниям с Турцией… Масигли…

– Ах, Турция! – подхватывает Сиври, у которого это слово, должно быть, вызвало какие-то ассоциации, верно, он вспомнил почтовые марки или кривые сабли, – Постойте, чтò мы им уступили, совсем недавно? Ах, это было ужасно!

– Санджак Александретту, молодой человек; возможно, что взамен мы получили кое-какие обещания, заверения… это на сирийской границе, а Сирия… туда сейчас отправляют Вейгана. Так вот, Сирия и Кавказ, видите ли, это, как бы вам сказать, дверь с дверью…

– Как Кавказ? – протестует Арман. – Какой Кавказ? Причем тут Кавказ?

– А Баку, а нефть?.. Из-за нефти дрались уже не раз!

Повидимому, для лейтенанта Барбентана бакинская нефть – совершенная новость. Не может быть, Ватрен загибает! Сиври считает, что важно одно – пробить себе путь, через Льеж или через Баку – все равно… Но когда адвокат заговорил о характере войны, у него с Сиври возникли разногласия. Потому что Сиври заимствует все свои суждения из статей Кериллиса и еще из последней книги, которую тот выпустил, насколько помнится, вместе с неким Картье. Не то чтобы у Ватрена была своя теория. Да и у кого она есть? Одни верят только в авиацию, другие – в артиллерию, третьи и слышать не хотят ни о чем, кроме танков… Есть и такие военные, которые считают, что пехота все еще царица боя.

– А вы, Барбентан, как полагаете? Ваши русские со своими парашютистами… По мнению Кампинки, все решает флот, а наш флот как будто второй в мире. Подлодки? Подлодкам крышка при современных гидрофонах! Я знаю одного профессора, консультанта при генеральном штабе. Послушать его, так все спасение в 75-миллиметровках, с виду ничего особенного, но они еще удивят мир!

Арман, работая в газете, десять лет подряд присутствовал на заседаниях палаты и помнит, каким неизменным пессимизмом сопровождалось обсуждение бюджета национальной обороны, какими пораженческими настроениями по отношению ко всем родам оружия. Откуда вдруг такой всеобъемлющий оптимизм?

– Что же, это очень утешительно, – сказал Сиври. – У меня есть родственники…

Уже давно известно, что у него есть родственники. Куда пи плюнь, всюду у него родственники.

– Словом, – сказал Ватрен, – только и слышишь: вот увидите, какие у нас танки, вот увидите, какие ручные пулеметы, какое снаряжение, а потом и молодежь у нас не та, что в четырнадцатом году: маневренная война возможна, даже желательна… Вот, пожалуйста, полюбуйтесь для примера хотя бы на снаряжение!

По дороге, идущей рядом с тропинкой и обсаженной редкими тополями, шагали солдаты. Истощенные люди в пилотках и беретах, в гражданской одежде, обтрепанные, запыленные, с нарукавными повязками. Десять винтовок на сто человек. Они шли будто на прогулке, то есть как попало. Рослые и низенькие вперемешку. Офицер верхом на рабочей кляче игреневой масти^[166] ездил взад-вперед вдоль колонны. Он что-то кричал. Сержанты, окружавшие отряд и обмундированные как полагается, смахивали на конвойных. Они суетились, были явно чем-то взволнованы. Сквозь топот ног прорывался неясный гул. Вдруг Сиври схватил Армана за руку и оцепенел.

– Слышите? – сказал он.

– Что?

– Они поют!

И правда, это глухое гудение было песней, и Ватрен повернул свою мясистую физиономию с глазами навыкате и прислушался. Он не сразу понял, почему отразился ужас на лице белобрысого птенца, почему побелели его губы под светлыми усиками. Но Арман – тот вздрогнул: там, по дороге, в ста пятидесяти метрах, эта беспорядочная толпа… назвать ее ротой нельзя… эта беспорядочная толпа шла и, не разжимая губ, пела «Интернационал».

V

Адвокат Левин открыл дверь – на площадке было темно, и он не сразу узнал гостя, который тыкался в мешок с песком. Невысокого роста, в кожаном пальто…

– Что же это, дорогой мой, вы, видно, газет не читаете? – накинулся на него хозяин. – Выхóдите из дому без противогаза. Жители Парижа! Не выходите из дому без противогаза…

– Я принес вам телеграммы ТАСС… – Раздеваясь в тесной передней, Жан-Ришар Блок сунул в руку долговязому Левину сложенную бумажку. Адвокат спрятал ее в карман: – Спасибо, посмотрю потом… у нас только свои, но им тоже незачем знать, от кого я это получил. – Ну, это всего-навсего бюллетень агентства Гавас! Правда, в газетах этого нет.

В комнате, в которую вела застекленная мелкими стеклышками дверь, ввиду затемнения царил полумрак. Надо сказать, что и в мирное время Мари-Берта Левин, пышная женщина с задумчивым взглядом, не любила яркого освещения. Жан-Ришар Блок был у них частым гостем, и его уже не занимало несоответствие между размерами картин и маленькими комнатками, обычными для домов-казарм в районе Орлеанских ворот. Не удивляла его также нежная страсть адвоката к современному искусству, в угоду которой он вешал у себя в гостиной картины, где не было ничего, кроме трех квадратов, врезавшихся друг в друга вокруг огромной черной точки, но зато это были квадраты гигантские, больше чем в натуральную величину, как острил Пьер Кормейль. Сейчас, при завешанных лампах, их не было видно. На краю дивана сидели две женщины, третья забралась поглубже, подложив под спину вышитые подушки. Жан-Ришар Блок узнал ее – это была Изабелла Баранже, – лицо с теми же чертами, что у отца, похожее на стертую медаль, желтое платье с белыми горошинами – в ее облике былo что-то от прерафаэлитов^[167]. Он приложил козырьком руку к глазам, чтобы лучше разглядеть двух других: миловидную Розу Дюселье и Аврору, жену Фонсена, которая, надев очки, рассматривала розовато-лиловый журнал.

Мари-Берта Левин предложила гостю уже налитую чашку чая и печенье. Тут же, облокотясь о стол, сидела молодая женщина, изрядно полная, изрядно накрашенная, в которой Жан-Ришар без особого удовольствия узнал Эдит Орфила; рядом с ней – Фонсен, в любимой своей позе: нагнувшись вперед, выставив лысину, в которой отражался свет, опершись локтями о колени, свесив кисти рук и время от времени сближая свои длинные растопыренные пальцы… Здороваясь с ним, Жан-Ришар услышал у себя за спиной голос Левина, говорившего несколько в нос: – Вы как будто всех знаете? Нет, пожалуй, и не всех… тут еще один товарищ – Маргарита Корвизар… она служит секретарем у моего коллеги Ватрена…

Жан-Ришар обернулся: у камина стояла высокая, уже немолодая брюнетка в широкополой шляпе, слегка растрепанная, одета она была плохо, по своим скромным средствам, но во всем ее облике было много достоинства. – Простите, – сказал он и взял в левую руку японскую чашку, которой его наградила Мари-Берта, – мне мешает «тшай»… – С тех пор как он побывал там, в тридцать четвертом году, Жан-Ришap Блок, не говоривший по-русски, вставлял в свою речь отдельные русские слова, вроде того как другие вставляют английские. Он прибавил: – Ваш патрон… я встречался с ним когда-то в Дакаре… все еще не знает, чего хочет? Да, скажите, кто из вас слушал сегодня радио? Речь Поля Валери? Ну, доложу я вам, – сплошные перлы… – и он приложил к губам пальцы, собранные щепоточкой, словно посылал воздушный поцелуй.

Фонсен как раз рассказывал, что был в палате, в комнате парламентской фракции, знаете, там позади… и что он их видел, всех, всех депутатов; и Жака – он совсем такой же, как всегда, – и Пери… Словом, всех, кто не мобилизован. Наши товарищи ведут необычную борьбу. Действуют осторожно, обдумывая каждый шаг. А те, как с цепи сорвались. Стоит посмотреть, хотя бы на Филиппа Анрио^[168]…

– А что касается наших братьев социалистов, – съязвил Левин, – я разговаривал с ними в суде… вот мерзость! И до сих пор не могут переварить, что Даладье надул их с реорганизацией кабинета…

– Еще бы, – сказал Фонсен, – они уже чуяли запах портфелей. Нет, ты сперва заслужи, а потом получишь, – теперь казенный пирог другим достался.

– Ну, свое дело они сделают, – вздохнул Жан-Ришар, – будут травить партию…

– Разделение труда: в ожидании лучшего пусть они возьмут на себя роль доносчиков! На заводах они нужнее… А то там, знаете, ропщут… новые постановления о рабочем дне, о социальном обеспечении… К какой бы партии рабочие ни принадлежали, интересы у них общие: чего доброго, еще столкуются. Вот и надо им внушить, что, разумеется, виной всему коммунистические вожди…

– Да, – сказал Жан-Ришар, усаживаясь около Изабеллы Баранже и помешивая ложечкой в чашке, – теперь усвоили такой метод: говорить, что коммунисты в целом ребята хорошие, а вот вожди у них плохие…

– О Морисе что-нибудь известно? – спросила Маргарита Корвизар. Фонсен посмотрел на нее. – Он в своей части. Вот все, что мы знаем…

– Вы не читали, что пишет «Гренгуар»? – вставила свое слово Эдит. – Будто он уехал в конце августа в Москву… я так и думала, что этого не может быть!

– Я не имею обыкновения читать «Гренгуар», – ответил Фонсен.

– Как трудно, должно быть, приходится Морису, – задумчиво сказал Левин.

Это был худой высокий мужчина, уже лысеющий, с красноватыми жилками на лице, обычными для блондинов в пожилом возрасте, с оттянутыми книзу морщинистыми веками.

– Ну, тут можно не сомневаться, Морис делает то, что нужно.

– А вдруг его захотят изъять?

Все обернулись к сказавшей эти слова – миниатюрной, кудрявой Розе. Она родилась в рабочей семье и до того, как вышла замуж за Дюселье из федерации департамента Сены, работала на текстильной фабрике. На ней была куртка вишневого вельвета, руки она держала в карманах.

– Не посмеют, – возразила Эдит Орфила.

– Вы думаете? – сказал Жан-Ришар. – Вы не знаете, что такое Второе отделение. В четырнадцатом году я был в списке Б… – Рассказывая историю о том, как он спас под Верденом своего однополчанина, который ему признался, что шпионил за ним, Жан-Ришар невольно посматривал на Эдит. Для молодой женщины она слишком сильно мажется. Что она делает здесь, где одни свои? Если она разделяет взгляды своего Патриса… Куда же это Левин делся?

Левин на минуту вышел из комнаты: ему не терпелось прочитать телеграммы, которые принес Жан-Ришар. Хотя тут все товарищи… Когда он вернулся… как это разговор мог принять такой оборот? Эдит возражала Изабелле резким тоном:

– Почему вы так говорите? Ваш отец тоже не согласен…

Роза незаметно взяла руку Изабеллы и крепко стиснула ее. Все нашли слова Эдит бестактными. Ложный шаг, сделанный профессором Баранже в конце августа, был для них всех большим огорчением, и они старались не вспоминать о нем; старого ученого обманули, теперь он это сам сознавал. Изабелла тяжело дышала. Ей хотелось ударить Эдит. Жаль, что нельзя! Жан-Ришар спросил вполголоса: – Как поживает ваш отец? – Она взглянула на него с благодарностью и шепнула: – Знаете… он с нами… – Он один слышал ее: Фонсен, рассердившись на бестактность Эдит Орфила (раз твой муж – подумать только, сотрудник «Юманите»! – изменил… уж молчала бы…), сказал очень громко:

– Если вы, товарищ, не согласны с Патрисом… так позвольте вас спросить, почему вы не разойдетесь?

– Да потому, что я его люблю, – ответила Эдит. – И дочка у нас…

– Ну, при таких взглядах можно далеко зайти…

Она заплакала. Так, чуть-чуть, чтобы не испортить грим. – Ну что вы, что вы, перестаньте, – сказала Мари-Бертa, женщина чувствительная. – Не может же она отвечать за взгляды Патриса…

– Раз она живет с ним… – возразил Фонсен.

Аврора Фонсен захлопнула лиловый журнал, лежавший у нее на коленях. Она поднесла руку к своей седой голове, словно хотела приподнять волосы над правым виском, и сказала с тем неподражаемым бургиньонским акцентом, в котором слышится перекатывание черных виноградин: – Брось, Огюст. Во-первых, Патрис в армии. А потом… если Эдит… если Эдит нужно что-то сказать, так здесь для этого не место. Пусть скажет партии…

Эдит посмотрела на нее благодарным взглядом и, встав со стула, взяла руку Авроры и прижала к своему бюсту: – Спасибо, спасибо…

– Не за что, голубушка, – сухо ответила Аврора Фонсен и высвободила руку. Левин, которому весь этот разговор был очень неприятен – как это Эдит так некстати пришло в голову нагрянуть к ним! – принялся рассказывать какой-то судейский анекдот, но никто не засмеялся. Он обращался главным образом к мадемуазель Корвизар, потому что ее патрон, господин Ватрен, был причастен к этой истории.

– А как Ватрен относится к пакту?

– Он пошел добровольцем… да нет, тут же, в трех шагах от Парижа… он уже приезжал по делам… два раза… вы же его знаете… – сказала Маргарита. – Он человек очень порядочный, но… раз министр сказал…

– Какой министр? – спросил Жан-Ришар, машинально взявший в руки «Меркюр де Франс»^[169]. Мадемуазель Корвизар не услышала вопроса и продолжала: – Он только об одном и думал – поскорей уйти в армию. В ту войну он был летчиком, а сейчас он слишком стар для авиации. Его взяли в Рабочий полк. Он рвался на военную службу…

– Я его понимаю, – сказал Жан-Ришар. – Очень трудно во время войны оставаться штатским. Хотя, и будучи штатским, тоже можно нести службу…

Эдит была смущена. Она отлично понимала, что она здесь лишняя. Но ей хотелось разузнать, что и как. К кому обратиться? Большинство сотрудников газеты отвернулось от нее. Пока Патрис не принял окончательного решения, она считала его колебания смешными. Потом она испугалась последствий… Ей хотелось бы поговорить с Розой Дюселье, Роза казалась ближе к партийному руководству, ее муж… правда, и Фонсен тоже…

Заговорили о войне в Польше. Изабелла слышала по радио митинг в Красной Армии.

– Как, Изабелла, ты понимаешь по-русски? – воскликнула Аврора.

– Мы слушали вместе с Борманом, а он учился у Берлица…

– Я как-то не верила, что у Берлица можно выучиться языку, – сказала Роза, – а жаль… сейчас это было бы очень кстати…

Эдит подошла к топившемуся камину и, смотрясь в зеркало, хотя оно и не было освещено, подмазала губы. Больше для храбрости, а не для чего иного. Мари-Берта, отличавшаяся добрым сердцем, подошла к ней. Она не могла придумать, что бы ей такое сказать… ужасно тягостно. Эдит, верно, это почувствовала. Она спросила, как поживает Аннета Фельцер. Аннета с детьми на море… Фельцер не призван? Нет, не призван. Эдит спрятала помаду и пудру в сумочку.

– Я пойду, а то девочка одна… – сказала она Мари-Берте. – Я ведь так, мимоходом зашла…

Жан-Ришар подумал: куда это она ходила, что очутилась «мимоходом» у Орлеанских ворот? Все очень вежливо с ней попрощались, но как только она вышла, Аврора вздохнула с облегчением – уф! – и этот вздох выразил общее чувство.

– Знаете, Бенжамен Кремье рассказывал отцу… – сказала Изабелла, – Патрис не только не согласен…

– А этот Кремье, что за человек? – поинтересовалась Мари-Берта.

– Так вот… – начала Изабелла. Жан-Ришар перебил ее:

– О, Бенжамен – это дела давнишние… Про Бенжамена надо бы вам рассказать с начала до конца… я бы, пожалуй, и рассказал, да это долгая история.

Когда Левин, проводив Эдит Орфила, вернулся в гостиную, Роза встала и отвела его в сторону: – Вы помните, о чем я вас просила…

– Пройдите в соседнюю комнату, Роза, ко мне в кабинет…

Приоткрыв дверь, он повернул выключатель, но за Розой не пошел и, пока возобновлялся общий разговор – говорили о тех, кто изменил партии… совершенно неожиданные люди… – он подошел к мадемуазель Корвизар: – Послушайте, Маргарита, переговорите-ка с Розой о ротаторе.

Кабинет у Левина был крошечный. Чрезвычайно рационально обставленный мебелью в стиле Франсиса Журдена^[170]. На столе стоял негритянский божок и деревянная статуэтка Ханы Орловой. На стенах висели ковры с островов Фиджи, а над ними – полки с книгами.

– Левин вам сказал? – спросила Роза.

– Да… то есть…

– У вас есть ротатор? И оборудование… и восковка?

– Есть… конечно. Только ротатор не у меня. Это тот, на котором работали в секции. Но я знаю, как его отыскать… и раз это для партии, тот человек…

– Послушайте, товарищ, надо, чтобы никто не знал…

– Никто ничего не узнает. Я принесу настуканный текст. Надо будет только отпечатать. Товарищ, который взял ротатор, меня знает… Бумагу я раздобуду.

– Хорошо. Завтра я принесу вам текст…

– Я буду дома… Вы уже раз приходили в прошлом году, когда…

– Нет, только не к вам. Где-нибудь на улице. Ну, хотя бы в Люксембургском саду. Около фонтана Медичи… Для такой работы ходить на дом друг к другу запрещено.

Какой оригинальный этот негритянский божок.

* * *

– Нету Лемерля дома. Чего это вам вдруг Лемерль понадобился? Скажите на милость, теперь уж ему и дома от красоток покоя нет…

Мыльная вода текла на площадку под ноги Маргарите Корвизар. Голубовато-зеленая облупившаяся дверь жалкого домишка, за ней – узенькая деревянная лестница с рваными обоями на стенах. Мегера, так приветливо ее встретившая и, повидимому, занятая стиркой, придерживала ногой приотворенную дверь в свою квартиру. Это была уже не очень молодая женщина, дебелая, с обвислой грудью, в желтоватой кофточке… стриженые волосы всех оттенков, голова, как шар, лицо испитое, нос – точно сломанный. Из двери шел пар и запах мыла.

– Если бы вы, сударыня, посмотрели получше, вы бы увидели, что я не «красотка».

Женщина захохотала: – Ну, он не привередлив! И на таких старух, как вы…

Маргарита предпочла ретироваться. Дверь захлопнулась.

Значит – неудача. А отыскать Лемерля необходимо. Ротатор спрятал он. Что скажет Роза, если не на чем будет отпечатать листовку?

Во дворе ей под ноги подкатились замызганные ребятишки, гонявшиеся друг за другом. Одноэтажные и двухэтажныe домики, а между ними какие-то неожиданные закоулки. Маргарита читала вывески: ДИ ЛОМБАРДИ… СЛЕСАРЬ… МОСКАТЕЛЬНЫЕ ТОВАРЫ^[171]… ПРОБКИ ВСЕХ СОРТОВ. На улицу выходила мастерская скульптора, в открытых дверях мужчина с засученными рукавами месил глину. Тут же стоял трехколесный велосипед с тележкой.

– Тетя!

Вихрастый, чумазый мальчишка, в башмаках на босу ногу, доверчиво глядя на нее, дергал ее за юбку. – Чего тебе, мальчик?

– Вам господин Лемерль нужен? Он в «Коррезских земляках».

– А что это такое… «Коррезские земляки»?

– Бистро. Тоже, не знаете!

Лемерля не оказалось ни в «Коррезских земляках», где пианола играла «Вальс апашей», ни у шорника, с которым он минут десять как вышел из бистро. Чем этот Лемерль занимается? Она уже отчаялась его отыскать, как вдруг налетела прямо на него самого. Свертывая папироску, он выходил из табачной лавки.

Он не сразу узнал ее и прошел было мимо, но потом вежливо поклонился. Неприятное впечатление производит этот Лемерль: высоченного роста, закрученные усики, напомаженная голова. В ячейке он недавно, да и в партии, по-моему, тоже. Досадно, что надо пользоваться услугами подобных типов для такого дела, но ничего не попишешь… Ротатop необходим. Лебеку ни в коем случае не следовало соглашаться, когда Лемерль предложил спрятать ротатор…

Объясняя ему, в чем дело, – они шли рядом, ну и рослый же детина! – Маргарита невольно вспоминала, как ее встретила его жена. Жена? Странная пара… так Лемерль, значит, изменяет жене, путается с женщинами?.. С какого рода женщинами? Ох, ячейка поступила необдуманно! Лебек… а еще секретарь…

– Хозяйка-то моя вас, значит, турнула? – сказал Лемерль, недовольно фыркнув. – Плюньте! Она со всеми такая. Женщина она не плохая, но… вот вбила себе в голову… Ревность, понимаете? – Они проходили мимо зеркала. Он посмотрелся и покачал головой. Что делать – неотразим.

Да, вот насчет ротатора… насчет ротатора… Чего-то Лемерль явно не договаривал. Когда он предложил спрятать ротатор, он не представлял себе ясно положения, не верил по-настоящему в возможность войны. И так далее. В общем, ротатор здесь… нет, не у него, а у человека, к которому он его отнес. У верного человека. Вернее, чем если бы у него… Но…

– Словом, – сказал он, – я не хочу, чтобы меня впутывали в это дело. Это я вам лично, товарищ, говорю. Не подумайте обо мне чего дурного. Но я уж сказал – не хочу, чтобы меня впутывали в это дело. Ротатор, конечно, принадлежит партии. Хорошо бы даже, если бы его взяли… Нет, не из-за того человека, человек это верный… Только я бы хотел остаться в стороне…

У него дергалась правая ноздря, на лбу выступил пот. Маргарита не отставала. Ротатор необходим, можно же им воспользоваться хоть раз, если это нужно для дела. А затем она постарается повидать Лебека, секретаря ячейки, и договориться, чтобы ротатор взяли. Но сейчас есть спешная работа… А про себя она думала – совсем незачем показываться вместе здесь, в его квартале. Они шли к бульвару, на окраину города. Он вдруг решился.

– Я уж вам скажу. Ладно, скажу… Если сцапают вас, ну, оно, конечно, неприятно, но… словом, сраму тут никакого не будет. А я, понимаете… Они всё приплетут. Я не хочу партию срамить. Уж каков я есть, таков есть. Но, по-своему, я человек честный. Не хочу партию срамить. Во-первых, у меня есть судимость… а потом, если меня спросят, на что я живу… что прикажете делать, может быть, я неправ, может, вы скажете, я мерзавец, но… Я вам скажу, уж очень я до женщин падок… Нет, вам меня не понять, вот мужчина бы понял!..

Нечего сказать, влопалась! Он, Лемерль, видите ли, по-своему, человек честный, но тем не менее… Надо эту затею бросить, так вернее. Конечно, если спросить Розу, Роза скажет, что надо бросить, но та же Роза говорила, что дело очень важное, очень спешное. Будь, что будет.

А Лемерль твердил свое: – Может быть, я мерзавец… но, по-своему, я человек честный…

Она собралась с духом:

– Послушай, Лемерль. Никто тебя не тянул за язык говорить то, что ты сказал. Но ты все-таки сказал. А потом, ты говоришь, что ты человек честный, ну, так вот, я верю в твою честность. Партии необходим ротатор, понимаешь, необходим… Ты можешь доказать свою честность… – Во всяком случае, надо было, не откладывая, повидать Лебека.

* * *

– Да ты с ума сошла, Корвизар! – запротестовал Лебек. Этот маленький чернявый мужчина защищался с дьявольским упорством. Впрочем, жест, которым он прижал руку к сердцу, не вполне убеждал, так как во взгляде была какая-то неуверенность. А может быть, он чуточку косит? Нет, не то чтобы косил…