Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 117 страниц)

Все это поглощается пламенем, обугливается. Свидетельства об оказанных услугах, секретные обещания, тайные соглашения… Все превращается в дым и улетает в голубое небо, подымаясь между величественными зданиями, куда в роскошно обставленные, украшенные старинными гобеленами, ярко освещенные залы приезжали послы всех держав и иностранные монархи, облаченные в парадные мундиры, либо для подписания договоров, либо на великолепные рауты. Все улетает… Обгоревшие, черные, совсем уже легкие листочки корчатся на огне, подымаются к крышам, догорая на лету, крутятся на набережной над деревьями, покрытыми пеплом, застревают на ветках, оседают черной и серой пылью на зелени листьев, падают в Сену и уносятся течением…

– Знаешь, Люк, – говорит Кремье, в первый раз обращаясь к нему на «ты»… – знаешь то место из «Анабасиса»^[612], как это там? Я не помню в точности, что-то вроде: и ветер полощет черное белье, развешенное на веревках… Помнишь? А мыльная пена уносится, как миссионер, растерзанный на куски…

Он взмахнул рукой, показывая, как уносится мыльная пена. А за окном струя нагретого воздуха уносила почерневшие листки – мыльную пену от стирки господина Алексиса Леже, начальника канцелярии министерства иностранных дел.

Но что затуманило слезами глаза Бенжамена?.. Вряд ли красота образа, оригинальность стихотворной строки!

* * *

Раз решено не эвакуироваться, так почему же тогда весь день жгут дела министерства иностранных дел? Непонятно. В этот день вообще многое непонятно. Председатели обеих палат, вернувшись домой с заседания, на котором было принято решение защищать Париж до последней капли крови, находят у себя посланную Полем Рейно копию письма Эринга к председателю совета министров; Эринг считает благоразумным во избежание беспорядков эвакуировать правительство, обе палаты и министерства. Так как к этому письму приложена записка от председателя совета министров, в которой подчеркивается, что правительство согласилось с мнением парижского губернатора, председатели обеих палат приходят к тому выводу, что, по зрелом размышлении, Поль Рейно передумал; они в свою очередь отдают копию квесторам для исполнения согласно разработанному нами плану… и все это, вероятно по недоразумению, превратилось в безоговорочный приказ об эвакуации.

Волнение, уже с утра заметное в кулуарах парламента, настолько возросло, что один из квесторов Бурбонского дворца счел нужным вручить Эррио записку, где предупреждал, что эта мера встречена депутатами несочувственно и может привести к серьезным осложнениям со стороны населения, – это его подлинные слова.

Несомненно, что все складывается против председателя совета министров. Несомненно, что еще до предстоящего заседания палаты вновь обозначились прежние внутренние политические разногласия. Несомненно, что министры, связанные необходимостью вести войну, но, как и генералы, недолюбливающие друг друга, снова думают о сведении счетов. Монзи и Даладье, как и в марте, занимают одинаковую позицию: приказ об эвакуации палаты был отдан, это факт; если ответственность за это падает не на Рейно, который заявил, что вопрос об эвакуации Парижа и не поднимался, – так оно и есть на самом деле! – в таком случае эту ответственность несет председатель палаты депутатов Эррио, не правда ли? Но ведь председатель палаты только передал письмо Рейно…

По всей видимости, официальные сообщения не так уж плохи. Слухи были преувеличены.

Председатель совета министров выступил в парламенте, он говорил для Франции, но прежде всего для Парижа. Вот оно, то воззвание, которое он собирался расклеить на улицах Парижа, только содержание его уже изменилось. Правительство остается в Париже. Об эвакуации не было и речи. Но кое-кого надо сменить.

Выступление построено в духе высоких парламентских традиций… патетические, закругленные периоды… только дело все в том, что для посвященных смысл его речи сводится к одной коротенькой фразе, к нескольким словам. Публика их и не заметит, но они звучат предостережением для колеблющегося большинства… для специалистов из этого особого мира, который управляется своими законами… Все они, будь то Доминик Мало или Габриель Кюдене, будь то Ромэн Висконти или Марке, все они одинаково насторожились, взволновались, забеспокоились от этих слов: кое-кого надо сменить. Взоры обратились к Даладье: уж не о нем ли речь? Но ходят упорные слухи, что как раз под его давлением Рейно отказался от мысли оставить Париж… О ком же тогда? Может быть, эти слова относились главным образом к генералам, а не к министрам? Может быть, сегодня, 16 мая, Рейно сделает то, что пытался сделать 9 мая? Как бы там ни было, в воздухе чувствуется назревающий кризис руководства.

Заседание нельзя было затягивать. С минуты на минуту ожидали прибытия Черчилля. В этот день все надежды возлагались на Англию.

А в министерстве иностранных дел попрежнему жгли архивы.

* * *

Нет ничего удивительного, что в такую минуту к Монзи явился крупный парижский промышленник. Ходившие слухи давали Виснеру полное основание повидать человека, от которого зависело спасение хотя бы части его станков, потому что, не говоря уже о рабочих, ведь почти все оборудование так или иначе придется бросить на произвол судьбы… Отдают ли себе отчет в правительственных сферах, что это означает для будущности Франции?

Виснера сопровождал генерал Нульман.

Им пришлось подождать. Министр был занят. Через четверть часа дверь открылась: из кабинета вышел маршал Петэн, а вслед за ним Мандель… Маршал пожал руку Нульману и обменялся с ним несколькими словами; а Виснер тем временем с некоторым неудовольствием проводил глазами Манделя. Что бы это значило? Мандель здесь… и вместе с маршалом? Что, если маршал перекинется на другую сторону, теперь, когда у Рейно такие планы!

Монзи его успокоил. Рейно… или «авантюрист», как он его называл… отказался от своих сумасшедших планов. Во всяком случае, на данный момент, – так что время еще есть. Министр был невозмутимо спокоен. Только одно выводило его из себя – публичное заявление Рейно, что об эвакуации Парижа не было и речи. Что за наглость! Монзи давно уже не терпел Рейно и потому он не верил, что произошел ряд недоразумений, не хотел видеть разницу между эвакуацией министерств и эвакуацией Парижа и так далее. Он возмущенно рассказал историю с письмом Эринга, переданным парламентским квесторам. Перерыли все корзины для бумаг, чтобы найти подлинник письма… Монзи во что бы то ни стало хочется уличить Поля Рейно во лжи.

Виснер менее прямолинеен в своих суждениях. Не в этом дело: что тут плохого, если глава правительства лжет, раз эта ложь во спасение, раз она помогает ему управлять государством.

– Пусть тот, кто никогда не лгал, первый бросит в него камень! – заявляет он в чисто евангельском стиле. И смотрит при этом на Монзи. С каких это пор Виснер стал таким поборником добродетели! И опять же не в этом дело… Виснер пришел еще и для того, чтобы осведомить министра о настроениях своих рабочих. Совершенно несомненно, что военные неудачи воспринимаются в рабочей среде как естественное следствие «странной войны». Рабочие обвиняют правительство в том, что оно преследовало коммунистов, вместо того чтобы воевать с Гитлером. Говорят, что в конечном счете оказались правы коммунисты, ратовавшие в октябре за мир. Словом, влияние коммунистов ничуть не уменьшилось, совсем наоборот. Антикоммунистическая пропаганда потерпела полный крах, а полиция расписалась в собственном бессилии… Вот вам лучшее доказательство: кого она арестовала? Мелкую сошку. А главари? Главари все еще на свободе…

Монзи улыбнулся. На этот счет у него свои собственные взгляды.

– Видите ли, дорогой Виснер, если угодно, считайте меня слишком мягкотелым… но в глубине души я никогда не был сторонником политики массовых арестов! Знаю, знаю, но к чему это привело? Вы же сами сейчас сказали.

– Надо было захватить главарей: для этого существуют самые разнообразные способы… Во Франции много различных полиций, и трения между ними отражают разногласия партий. Не мне вам говорить! В этом все несчастье. Сарро, в руках которого в начале войны были сосредоточены все средства воздействия, был скорее главой политической полиции, а не оперативного карательного органа, который мог бы еще тогда проявить дальновидность… Главари проскользнули у вас между пальцев. Когда Рейно сместил Сарро, назначив на его место Анри Руа, я предполагал, что он имел в виду именно эту задачу.

– Но, дорогой мой, что вам еще нужно: вот уже два месяца как великий талант моего старого друга Фроссара… Ведь по радио так и льется поток антикоммунистической пропаганды.

– Все это слова и слова… Разумеется, коммунистов попрежнему арестовывают, находят ротаторы, склады бумаги – это тормозит их работу, что говорить. Но прошел октябрь, ноябрь, декабрь… уже май на дворе, а где Торез? Где Дюкло? Ведь это же стыд и срам!

– Сегодня в палате депутатов, когда Рейно в своей речи, вызвавшей сенсацию, сказал, что кое-кого надо сменить, мой молодой друг Мистлер взглянул на меня, а другие обернулись к Даладье… Может быть, Рейно, как и вы, имел в виду Руа. Руа – это полумера. Сарро держал полицию в повиновении. Заменить его, конечно, может только начальник другой полиции… Как говорил Клемансо, министр внутренних дел – это первый сыщик во Франции… Зная ваши симпатии, я не думаю, чтобы вы были довольны.

– Мандель? – спросил Виснер без особого восторга.

– Мандель вызывает некоторые сомнения, это ясно. Потому что Мандель… Нельзя забывать, что против Манделя настроено также и наше высшее военное командование. Заметьте, ситуация создалась любопытная. Ни для кого не секрет, что в марте Мандель убедил Рейно оставить меня в кабинете, учитывая то влияние, которым я пользуюсь в Риме, учитывая, что мне всегда удавалось улаживать недоразумения; и маршал, который сейчас был у меня, отлично это понимает. Мандель – не препятствие к участию маршала в правительстве, чего мы все горячо желаем…

– Ну еще бы! – поддакнул генерал Нульман…

– …все горячо желаем! Хотя в данный момент, при создавшихся печальных обстоятельствах… Мандель всегда говорил, что для блага родины он готов сотрудничать с кем угодно. Однако именно он настоял в марте на внесении в правительственную декларацию пункта, осуждающего советскую политику. Так вот, он считал мое сотрудничество желательным для переговоров с Римом; он полагает, что ввиду той роли, которую я играл в свое время, в период, когда устанавливались отношения между нами и Москвой…

– Быть не может! – воскликнул генерал. После небольшой паузы министр продолжал, обращаясь уже непосредственно к Виснеру. – Человек с вашим умом это поймет. В данный момент было бы большой удачей добиться сближения с русскими… при одном, конечно, условии: чтобы наши коммунисты ничего на этом не выиграли, вот и все.

– Вот вам и все! – сказал Нульман. А Виснер возразил:

– Что Мандель так думает, меня нисколько не удивляет. Но неужели же маршал?..

– Маршал? Ну, знаете, маршал… Для маршала сейчас основное – власть… Мандель, конечно, главным образом стремится к сближению со Сталиным, чтобы продолжать войну, чтобы получить вооружение, которое англичане цедят нам по капельке. Маршал сейчас ничего не говорил, но вы ведь его знаете, он пацифист! В Муссолини или Франко он прежде всего видит возможных посредников при возобновлении переговоров с Германией… Может быть, он рассчитывает и на Москву как еще на одного посредника! У меня в кабинете он смотрел на Манделя отсутствующим взглядом. Вполне возможно, что он просто хотел дать ему высказаться… а сам тем временем составлял себе мнение, вернее всего – просто думал о другом. Не далее как два дня тому назад он говорил Шотану, что войну пора кончать. У Манделя есть другие враги, гораздо более решительные. В армии, среди военных. А нам, чтобы воевать, они нужны… так же как и некоторые другие люди, несколько неудачно, в этом я должен сознаться, проявившие себя еще в мирное время в качестве ревностных гонителей коммунистов…

– Они предвосхитили события! – изрек генерал Нульман.

– И все же, когда грозит опасность, вот как сейчас, самую сильную тревогу вызывает у нас коммунизм, это самая непосредственная угроза, – заметил Виснер. – Гитлеровскую армию еще, может быть, удастся остановить… а коммунизм уже здесь, в самом Париже!

Генерал вздохнул: – Хорошо бы захватить главарей, пока еще не упущено время!

Если даже на сей счет и существовало у кого-нибудь иное мнение, он в этом все равно не признался бы. А затем, как их захватишь?

– Может быть, нужно бы прежде всего признаться в своей ошибке, – задумчиво произнес министр.

Виснер посмотрел на него. Но генерал реагировал на все проще:

– Признаться в ошибке? В какой ошибке?

– Я уже говорил… Как вы полагаете, почему они пользуются таким влиянием? Потому что они действуют незримо. Потому что мы сами загнали их в подполье. Не спорьте. Если бы все шло гладко, то, конечно… их считали бы именно такими, какими их расписывает Фроссар… даже еще похуже! Но если нас побьют, то в глазах простых людей – это же ясно как божий день! – в глазах простых людей мы окажемся бездарностями и даже предателями. Да, да… я не боюсь слов… слова сами по себе не имеют смысла, только факты вкладывают в них содержание… изменчивое содержание, и сегодня, возможно, парадоксальное, но завтра оно уже может стать Историей! Представляют ли себе вообще, как сильно распространено влияние коммунизма во Франции? Ведь у нас есть огромные районы, к мнению которых совсем не прислушиваются. Недавно я просматривал свои заметки за сентябрь тридцать девятого года, я веду что-то вроде дневника… Так вот, не далее как вчера я наткнулся на страничку, где говорится о голосовании за резолюцию, осуждающую советско-германский пакт; это имело место в конце сентября в Лансе в тамошнем комитете союза горняков. Семь голосов против пяти… Такое незначительное большинство – яркий показатель влияния коммунистов в рабочих профсоюзах…

– Итак, что вы предлагаете? – спросил генерал.

– Я ничего не предлагаю. Я просто рассуждаю, думаю вслух… Оторвать массы от их руководителей – вот что надо сделать, что уже давно надо было сделать. Массы сами по себе не опасны. Хуже всего, что их руководители – не то, что наши Рейно и Даладье! Если бы вы знали железнодорожников так, как знаю их я! Это убежденные, самоотверженные люди… Уверяю вас, я предпочитаю иметь дело с ними, а не со всякими Полями Рейно! Это люди по-настоящему мужественные…

– Согласен. Надо оторвать массы от их руководителей… Но как это сделать?

– Вы слишком многого от меня требуете, генерал. Прежде всего надо свести их руководителей с героического пьедестала… пусть они станут менее героичны… более обыденны. Я вас уверяю: люди, которых видишь, лишаются своего ореола, а потом, раз их все видят, значит, их можно и найти. Так ведь?

– Я вас не совсем понимаю, – сказал Виснер.

– Может быть, это и не существенно, – заметил Монзи.

* * *

Генерал Гамелен объясняет положение по большой карте, на которой нанесена линия фронта еще до прорыва, за исключением незначительного, заштрихованного черным пятна к северу от Седана. Белые с позолотой деревянные панели, штофные^[613] обои с пчелами, стол с отодвинутыми красными бархатными креслами, люди вокруг стола: Уинстон Черчилль с генералом Дилем^[614] и лордом Исмэем^[615] по правую и левую руку слушает главнокомандующего, по обе стороны которого стоят Даладье и Поль Рейно. Все очень просто и немногословно. Поражение! – But, – произносит Черчилль в наступившей тишине, – where are the strategical reserves?^[616] Где же все ваши резервы, господин генерал?

Что это горит там на улице? Языки пламени… дым… зловещий звук падения папок с делами, которые выбрасывают прямо из окон…

Гамелен ответил: – Резервов нет…

Чего же можно после этого ждать от совещания – люди, управляющие государством, и военачальники в полном смятении. Общий разговор, частные беседы. Они расхаживают по комнате, и английского премьер-министра неудержимо тянет к окну, через которое он украдкой поглядывает на аутодафэ^[617], в котором гибнут дипломатические документы. Украдкой… вы приехали к людям в гости, а попали на жестокую семейную драму; все говорят о посторонних предметах, делают вид, что ничего не замечают, но… слезы, беспорядок в квартире… разбитая посуда…

Все сводится к одному: резервов нет. Что же предлагает Гамелен? На что он надеется? Ничего не предлагает. И ни на что не надеется. Из его слов можно сделать только один вывод: необходимо перемирие. Но есть слова, которые нейдут с языка. Гамелен просит у англичан самолетов, и все. Но если французская армия разбита, разве может британская авиация восстановить положение?

Поль Рейно тоже посмотрел в окно на пожар.

– Это надо немедленно прекратить! – сказал он.

На улице успело стемнеть. Архивы горят уже восемь часов.

XV

Через самый центр Сен-Мишельского леса, куда Барбентан и его спутники добрались к середине дня, пролегает длинная прямая дорога, соединяющая Ирсон с Макенуазом, таможенным пунктом на севере. Штабы дивизии и полков, оборонявших дорогу, собрались на звездообразном перекрестке, в самом центре леса. Линия укреплений идет вдоль последних перелесков в сторону Макенуаза. Тыловой рубеж с противотанковым рвом перерезает лес впереди «звезды». В частом кустарнике, из которого торчат довольно чахлые березы, дубки и вязы, протоптано очень немного тропинок между просеками. Здесь расположились остатки дивизии Гасслера с генералом Безье-Лафоссом во главе; генерал в сопровождении командиров полков осматривал позиции. Измотанные части, растерявшие все свое тяжелое вооружение на Маасе, устанавливали пулеметы в необорудованных, недостроенных дотах. Через лес во всех направлениях непрерывно шли солдаты, из Бельгии откатывались пехотинцы Североафриканской дивизии генерала Сансельма, остатки 18-й дивизии, саперы, тунисские стрелки, артиллеристы без орудий; после перехода по бельгийской равнине лесная чаща казалась им концом всех мук. Забравшись в овраг, одни скидывали башмаки и перевязывали стертые в кровь ноги, другие засыпали, сморенные усталостью. Некоторые проверяли свое оружие. Однако самая густая толпа валила со стороны Ирсона – солдаты всех родов войск, которые устремились сперва на запад, но наткнулись на заграждения: от Ирсона их всех без разбору направляли к лесу; и они шли, измученные, с пустыми руками, бросив винтовку где-то на дороге, потеряв свою часть в панике бегства… Кроме трехсот человек относительно боеспособных, которыми располагал генерал Безье-Лафосс, здесь собралось больше двух тысяч беглецов: они бродили по лесу, толпились справа и слева от дороги; снимали рубахи и грелись на солнце, клянчили супу в единственной наличной походной кухне, хотя все было давно роздано.

Из уважения к погонам Армана, на него и его людей выдали немного галет и чем промочить горло. На такое угощение расщедрился капитан 19-го пехотного полка. И от него же Барбентан получил более или менее точные сведения о том, что произошло на севере, о разгроме 11-го корпуса. А отбившиеся от своих частей солдаты бессвязно рассказывали всем и каждому о событиях на юге. Вервен взят, и тем частям, которые пытались пробиться к реке Эн, перерезали дорогу немецкие танки. Капитан 19-го полка сказал Барбентану, что, на его взгляд, Сен-Мишельский лес – просто ловушка. Что он имеет в виду? Это был любопытный тип с длинными висячими усами, какие носили военные в четырнадцатом году, и с провинциальным выговором. – Как, по-вашему, что будет, когда немецкие танки зажмут нас с трех сторон? – спрашивал он. – Да, я знаю, у нас тут шепчутся, что на запад, на Мондрепюи, есть выход. И вы думаете, всем удастся уйти? А что прикажете делать с этим сбродом, который сплавляют к нам? Вооружены они в лучшем случае пугачами и только мешают боеспособным частям. На вашем месте я бы поскорее убрался отсюда.

После такого совета поневоле призадумаешься. Ведь Барбентан отвечал за Видаля, Теншбре, Кристобаля и за метеоролога Гребова. И, в сущности, стоит-то здесь вовсе не его подразделение и даже не его дивизия; а приказ капитана Блезена достаточно ясен: догнать своих. Но где они? Он запомнил, что открыта и доступна только дорога на запад, на Мондрепюи. Где бы раздобыть карту?.. Он обратился за советом к Видалю. Тот засмеялся и достал из кармана календарный листок, который прихватил в каком-то доме, где они отдыхали; на листке – карта департамента Арденны. Чудесно, но здесь уже начинается другой департамент. Ничего, кое-какое представление это дает… Видаль сразу скис. Мы вот здесь, а Мондрепюи, должно быть…

Совсем уже в полной темноте в Сен-Мишельский лес приехал генерал Мартен вместе с генералом Гасслером, разыскавшим наконец свои войска или то, что осталось от его войск. Находившиеся в лесу солдаты засуетились. В одном из недостроенных дотов, неподалеку от «звезды», состоялось совещание командиров. И тут как раз подоспела смена караулов. Барбентан решил не упускать случая. Его люди спали с самых сумерек. Он растолкал их. А ну-ка, поживее. Уходить надо. Тсс… Только потихоньку, чтобы не застукали. А то еще сочтут дезертирами – хотя совершенно очевидно, что торчать здесь безоружными вместе с этой оравой – все равно что сдаться неприятелю. Если проскользнуть позади тылового рубежа обороны, можно в этой темнотище сойти за караул, отправляющийся на смену к западной окраине леса.

Выбравшись из чащи, они, вероятно, сбились с дороги и свернули совсем не на Мопдрепюи: сперва они шли и шли по опушке какого-то леса; когда лес кончился, они увидели на равнине темную массу домов, им показалось, что это большой населенный пункт. Но какой? Не лучше ли от греха обойти его? Их задержал караул и отвел в Винье. Правда, присутствие офицера делало их ночную прогулку менее подозрительной. Когда солдаты не одни, а с командиром, они уже не дезертиры. В этом местечке расположился КП генерала Мартена – «Аристотель» в новом обличье. Майору, который его допрашивал, Барбентан объяснил, что они разыскивают своего полкового командира. Он находился в Ирсоне и вынужден был отступить. Майор развернул карту. Из Ирсона… командир Рабочего полка… скорее всего он отступил на Гиз. Но по последним сообщениям – там немцы. Как же быть? Майор пожал плечами. Ему больше всего хотелось отделаться от этих людей. Кому они здесь нужны? Только под ногами путаются, пятеро тут, сотня в другом месте. Он посоветовал им податься на север, немцы свернули на юг, один бог знает, докуда они дойдут. В северном направлении сборный пункт – Авен, а оттуда…

Они уже отшагали пятнадцать километров. Отсюда до Авена еще примерно столько же. Ничего, осилим.

До Рокиньи все было ничего, пока они шли пешеходными тропками, обгоняя беженцев, которые еле волочили ноги; когда же они вышли на шоссе, на магистраль № 2, проложенную почти по прямой между Вервеном и Мобежем, их засосало в общий поток с обозами, с шагавшими вразброд разгромленными частями, с беженцами, с подводами… лавировать было довольно утомительно, да еще стараясь не терять друг друга из виду. И вдруг они попали в гущу войск, которые откатывались с севера. Солдаты не шли, а бежали с криками: боши в Авене! Сперва им не поверили. Но за первыми последовали другие, артиллерийские обозы, машины, вперемежку с пешими… Эти говорили: боши в Ландреси! Паника начала распространяться по всему шоссе, люди бросались в поля, машины поворачивали назад в самой гуще толпы, кого-то задавили, слышались женские вопли, ругательства, лошади становились на дыбы. Темнота преувеличивала надежды и страхи. Было около трех часов утра.

– Что ж теперь делать, господин лейтенант?

Барбентан не ответил Видалю. Какие-то пехотинцы сообщили ему, что они идут назад на Нувион, но это ничего не говорило Арману. На Нувионском шоссе, отклонявшемся на юго-запад, тоже уже начиналась давка. Лучше всего было пробираться прямо на запад проселочными дорогами вроде той, что отходила от ближайшего перекрестка. Такие дороги одним нехороши – очень уж петляют, и стоит ошибиться где-нибудь на развилке, вернешься туда, откуда пришел. Опасаясь, как бы в них не стали стрелять, Барбентан и его спутники обходили поселки. Перед самым рассветом они набрели на совершенно безлюдную деревушку, высадили ворота и вошли в какую-то ферму. Кудахтали куры, значит, есть чем подкрепиться. На кроватях тюфяков не было, ничего, можно поспать и на соломенной подстилке. – Хорошо здесь, – вздохнул Теншбре, – вроде как дома…

Не успели они лечь, как заснули таким крепким сном, что немецкие танки, производившие разведку из Ландреси, прошли через деревню, не разбудив и не обнаружив их. Это был передовой отряд тех частей, которые были брошены в наступление в ночь с шестнадцатого на семнадцатое мая на пограничные позиции у Сольр-ле-Шато, километрах в сорока к северо-востоку отсюда; именно он-то и посеял панику от границы до Ландреси, привел в замешательство подходившие подкрепления и войска, которые переформировываются в ближнем тылу.

* * *

Эту ночь сержант Жан-Блэз Меркадье провел под арестом. Оружие у него отобрали. Стерег его караул из марокканских стрелков. Было это за Авеном, недалеко от Мормальского леса, возле Берлемона.

Он вышел утром из Мобежа после весьма неприятного пробуждения – во двор казармы упала бомба, местный гарнизон разбежался, случайные ночлежники куда-то подевались, и когда Жан-Блэз очнулся, весь засыпанный штукатуркой, он обнаружил, что его спутник, капрал Крике, исчез… Отныне он одинок.

В Мобеже, где царил хаос, где все казармы и дома, предназначенные для постоя, были переполнены солдатами, отбившимися от своих частей, он никому не был нужен; какие-то офицеры заподозрили, что он дезертир, и он, разъярившись, показал им свой карабин. Люди явно не понимали, что Мобеж висит на волоске, какой-то предприимчивый унтер предлагал ему купить немецкий бинокль, да, да, настоящий цейсовский… хоть бы и не тебе, голубчик, а самому генералу. Через город непрерывным потоком катилась толпа. Кто-то посоветовал Жан-Блэзу идти в Авен, там сборный пункт, где формируют части. Дело простое – пойти на вокзал и сесть в поезд… Этот совет пришелся Жан-Блэзу по душе, так как ноги у него гудели. В вагоне он встретил солдата своего полка, хоть и незнакомого, но все равно – зуава! У того тоже сохранилось оружие: вдвоем все как-то солиднее. Поезд не трогался.

У зуава была позавчерашняя парижская газета. Просто не верилось! В ней шла речь только об успехах наших войск, о яростном натиске наших стрелков на Маасе, о повсеместном отступлении немцев. Ну и шутники! Вот, кстати… и на вокзал градом посыпались бомбы. Ко всему можно привыкнуть, им теперь даже смешно было смотреть, как по перрону мечутся люди. Наконец поезд тронулся. Он был набит бельгийскими солдатами, пьяными вдрызг. Они пели, орали. Оба зуава пытались найти общих знакомых по полку, но нашли только одного – командира… В Авене, на вокзале, офицеры, допрашивавшие их, приняли довольно наглый тон: вы дезертировали, попросту говоря! Жан-Блэз не подозревал у себя такого богатого словаря, но гнев изобретателен. Ладно. Их погнали на мебельную фабрику возле Берлемона. Около пятнадцати километров пешим ходом. Второй зуав под конец не выдержал. Увидев леса за Берлемоном, он сказал: – Плевать я хотел, смоюсь и все… – Что поделать, на сборный пункт Жан-Блэз явился один. И застал он на этом сборном пункте кучку стрелков и одного лейтенанта.

Сперва лейтенант нимало не обеспокоился. Но рассказ Жан-Блэза явно смутил его, он заерзал, стал внимательно приглядываться к грязному небритому сержанту, увидел, какое изможденное лицо у этого плечистого малого, и совсем разнервничался. – Подождите минутку, сержант… – Не прошло и полминуты, как стрелки-марокканцы окружили Жан-Блэза, приставив штыки ему к груди. – Эй вы, руки прочь! Ладно, берите мой карабин. По-вашему, я парашютист, что ли?

Как бы то ни было, поесть ему не дали. О том, что немецкие танки прошли в десяти километрах к югу, по шоссе Авен–Ландреси, здесь даже и понятия не имели до самого утра, до тех пор, пока сюда не добрались другие зуавы, которые провели ночь в придорожных канавах и видели немецкую колонну. Трое из них знали Жан-Блэза – ему сразу же вернули оружие, и зуавы, не считаясь с марокканцами, решили идти за сержантом. Теперь их было шестеро – на худой конец, это уже подразделение. Надо отыскать более или менее сохранившуюся часть и влиться в нее. Все зуавы, как и Жан-Блэз, хотели снова воевать. Это уж тебе не маневры – немцы идут по Франции, понимаешь, по Франции! Только хорошо бы оказаться в такой части, где поесть дадут, а то с этими стрелками сдохнуть можно. Куда же идти? Они решили обогнуть дорогу на Авен и углубились в лес. Часам к семи утра они выбрались из Мормальского леса и очутились в такой деревне, где еще не все хозяева ушли с ферм. Им дали хлеба и молока.

В Кенуа они попали в самую гущу войск, которые спешили куда-то на переформирование. С утра вся местность была охвачена паникой – рейд немецких танков на Ландреси породил не поддающиеся проверке слухи, сбивавшие с толку даже командование. Немыслимо добиться мало-мальски вразумительных указаний, кроме одного, которое бросил на ходу какой-то лейтенант: сматывайтесь, пока не поздно! Войска шли на юг, на Солем. Жан-Блэз и его товарищи, передохнув в кафе, где гостеприимный хозяин бесплатно угостил их ромом, решили идти за остальными. До Солема они добрались незадолго до полудня и там увидели ту же картину.

* * *

В это время дивсанотряд Давэна де Сессак, теперь уж вместе с Жаном де Монсэ, Раулем и Морльером, размещался в небольшом поселке возле Перонна, по соседству с больницей, и доктор Фенестр устраивал временный медицинский пункт в одном из ее корпусов. Войска, прибывающие с запада, грузовики, туристские легковые машины стекались сюда с трех сторон, так что сами врачи надумали регулировать движение, чтобы отклонить поток машин от деревни… На перекрестке поставили санитара, и он так здорово размахивал руками, будто всю жизнь стоял полицейским на Площади Оперы!

Дивсанотряд 15 мая, вслед за 1-й армией, проехал на своих машинах обратно через Бельгию. Он остановился в том самом местечке возле Ле-Като, откуда тронулся в путь 10 мая на рассвете. Партюрье снова очутился в той комнате, где писал тогда своей невесте, и старуха-хозяйка встретила его словами: – Я очень рада, что вы вернулись, доктор… У меня как раз спину разломило… прострел, что ли? – А взвод Морльера и Монсэ водворился в прежнем домишке, и хозяйка, как добрая бабушка, сразу же взялась штопать Жану носки. И тут-то неожиданным образом пришла почта. Это было самое главное. Жан де Монсэ почти не заметил того, что произошло 17-го утром: в дом напротив попала бомба, их мигом собрали, погрузили на машины и умчали на сорок километров к юго-западу. Он держал в руках письмо, читал его, перечитывал, снова читал, и это было важнее, чем жизнь, чем война, чем все совершившиеся события, в которых, кстати, никто ничего не понимал.