Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 117 страниц)

– Да, простите?

– Вы слыхали, что нашего общего издателя через десять дней после объявления войны укокошила собственная жена? Весьма радушная дама, она угощала нас с вами обедом месяца три назад, помните?

– Да, конечно, – промямлил Люк.

– Да, конечно, – свирепо повторил Бердула. – Вы только подумайте, дорогой Висконти, – через десять дней после объявления войны! Я был на днях у министра путей сообщения по поводу возвращения Франко сокровищ испанского искусства… нужно было гарантировать безопасность перевозки. Так вот, мы говорили об этом убийстве. Министр видит в нем обвинительный приговор нынешней войне. Что это за война, которая не может остановить убийц и побороть привычки мирного времени?

– Я готов признать убийство изящным искусством, но привычкой – нет, увольте! – сказал Люк.

– Ах, знаете, – вставил Висконти, – что у кого болит, тот о том и говорит. Если бы я дал себе волю, я бы, как Монзи, во всем винил эту войну…

– Но вы себе воли не даете, – подчеркнул Люк таким тоном, что депутат с удивлением поднял брови.

Френуа представил себе, какими помоями поливали бы друг друга Бердула и Висконти, если их стравить. Академик поспешил воспользоваться замешательством Ромэна.

– Не знаю, каковы были войны, достойные называться этим именем. Возможно, что они меняли в корне все привычки. Но между четырнадцатым и восемнадцатым годом не было недостатка ни в преступлениях на любовной почве, ни в убийствах с целью грабежа… Мне пришлось собрать кое-какие статистические данные для одной книжки, которую вы, конечно, не читали, дорогой Висконти… – За этим последовала небольшая пауза, которую Амбруаз, не стерпев, сам же поспешил прервать: – Смею вас уверить – ни Шарлеруа, ни Марна, никак не отразились на преступлениях частного характера… Это просто самообман… цензура…

– Ничего подобного, – попытался ввернуть Люк, – цензура не снимает таких вещей…

– Очевидно, она предпочитает затыкать рот сторонникам Мюнхена, – прервал Висконти, – людям, которых не передергивает при имени Франко, которые не верят, что Муссолини, того и гляди, всадит нам нож в спину, и не выискивают каждый день новых врагов – ведь это легче, чем найти дорогу на Берлин!.. Незавидное у вас ремесло, Люк!..

– Позвольте, – запротестовал тот. – Вы забываете, что я мобилизован, что меня не спрашивают. Ведь не спрашивают же пехотинцев, нравится ли им шагать в ногу, таскать на себе автомат и прочее!

– Писать – дело другое…

– Да мы не о том говорили, – решительно перебил академик. – Мы говорили о преступлениях на любовной почве во время войны. Дело вот в чем: много ли в целой нации найдется людей, к моменту объявления войны органически, сознательно готовых к ней? Единицы. Зачинщики. Преступники. Война – это их преступная страсть, и ясно, что она всецело поглощает их. Но остальные? Подавляющее большинство? Для них война всегда бывает неожиданностью, – иначе войны не было бы вовсе. Она сваливается на них в разгар поэтических мечтаний или в ту минуту, когда они собрались покончить с собой, или как раз, когда они узнали, что их любимый сынок – дитя другого, или во время приступа почечных колик… – словом, воина все расстраивает, а не устраивает. Им важнее всего узнать, кто был господин, уронивший галстук за кровать их жены… А тут, извольте видеть, все господа призваны! Личные драмы сливаются с общей драмой, тонут в ней, или же разражается скандал, и тогда все благомыслящие поднимают крик!

– Чистейший Бернанос^[232]… – сказал Люк.

– Бернанос? Если согласиться, что во время войны личные драмы уступают место общенародной драме, так, знаете, что это будет? Чистейший Жироду! Вам кланялся ваш патрон, Френуа!

Подошедшая к ним Сесиль сказала очень мягко: – Простите, дорогой мэтр, как же быть тем, кто не знает, что творится в Прибалтике? Чем они заполнят головы, если у них не будет личных драм? А потом ведь может случиться, что их личная драма в чем-то совпадает с общей… например, во лжи…

– Что вы хотите сказать? – живо заинтересовался Висконти. – Во лжи?

– Ну, да… При нормальных условиях… ложь так прочно входит в жизнь… ее не замечаешь… и потом некрасивые стороны жизни сглаживаются вежливостью, хорошим воспитанием… Ну, а с войной…

– Что-то я вас не понимаю. Как будто во время войны меньше лгут!

– О, нет! Лгут, но по-другому. У людей нехватает времени и выдержки, чтобы скрывать ложь. Ложь становится грубой.

– С этим я готов согласиться… Хотя для некоторых условия жизни не так уж изменились.

– Если вы имеете в виду нас, забронированных, то вы сильно ошибаетесь… – крикнул Фред издалека (они говорили уже в полный голос).

– Пусть даже мало изменились, – продолжала Сесиль, презрительно наморщив нос, – все равно люди работают на армию – им некогда притворяться: в резком свете новых отношений, при узаконенном разрыве между мужьями и женами ложь становится откровенной ложью.

– Не могу с вами согласиться, Сесиль, – сказал Люк, решив, что она метит в него. Она даже не ответила, а Висконти только собрался пуститься в разглагольствования, как появление военного в чине капитана – рослого мужчины лет сорока, костлявого, сутулого, с рыжеватыми усами, в пенсне – оборвало все разговоры. Симон поспешил ему навстречу из того уголка, где уединился с Домиником Мало. Это был Сен-Гарен – его ждали к обеду, а он приехал только сейчас! – Можете пожалеть – паштет был божественный! Но там еще осталось, пойдемте, вы закусите, а paссказывать будете потом… – Благодарю, я подкрепился бутербродами. – Слышишь, Алиса! Бутербродами!

Капитан де Сен-Гарен был откомандирован военным министерством для участия в следствии по делу депутатов-коммунистов. Как, что? Дело депутатов? Рита Ландор была не в курсе, она целых два дня не читала газет. Это очень интересно!

Он принялся объяснять ей и попутно остальным. В газеты пока просочилось еще очень мало сведений, да и то такиe сбивчивые! Известно было одно: опубликовав в «Офисьель» декрет о закрытии парламентской сессии, правительство лишило депутатов неприкосновенности и дало возможность начать преследование против «Рабоче-крестьянской группы», которая фактически являлась восстановленной коммунистической фракцией. Это было четвертого октября. Пятого военной юстицией было начато следствие на основании письма, которое вышеозначенные депутаты вручили второго октября председателю палаты Эррио и которое подписали от имени группы Бонт^[233] и Раметт^[234]… Одновременно прошла новая волна репрессий против коммунистов – триста семнадцать муниципалитетов распущены и заменены комитетами особоуполномоченных, профсоюзные советы в общинах департамента Сены заменены новыми комиссиями.

– До сих пор обвинение предъявлено сорока трем депутатам. Пятерых из них мы допросили в первый день, десятерых сегодня. Мы вынесли постановление об аресте обоих подписавших письмо – Раметта и Бонта. Их местопребывание неизвестно… Несколько человек арестовали в провинции. Члены группы, находящиеся в армии, будут допрошены следственными комиссиями своих частей. Ах, да! Только что нам стало известно, что вышеуказанная «Рабоче-крестьянская группа» пополнилась еще одним членом: господин Торез заявил о своем присоединении к ней через «Журналь офисьель».

– Позвольте, – вмешался Бердула, – Торез… так я же читал в сентябре в «Гренгуар», что Торез уехал в Москву перед самой мобилизацией! Как сейчас вижу эту заметку…

– Я тоже ее видел, – подтвердил Люк.

– Да нет же, он в армии! – возразил капитан.

– Вы полагаете? – заметил Висконти. – А сегодня днем в кулуарах палаты прошел слух, что он скрылся из своей части.

– Официальных сведений об этом нет, – сказал Сен-Гарен, а Симон, поняв, что можно извлечь из такого известия, подхватил: – Даже не верится. Это было бы слишком хорошо!

– Что тут хорошего! – запротестовал Ромэн. – Неужели нашлись такие ротозеи, которые выпустили его, когда он был в наших руках?

– Словом, как вы видите, мы поработали неплохо, и дело теперь на мази, – заключил капитан. Сюзанна придвинула к самому его креслу столик с легкой закуской – паштет и шампанское.

Он потирал руки с довольным видом, как человек, который потрудился на совесть. Рита Ландор не уделяла больше ни капли внимания Фреду, а Алиса взирала на своего супруга заботливым материнским оком, хотя и была на шесть лет моложе его. Но он такой худой. Она только что жаловалась на это Матильде.

– Вот, посмотрите…

Он извлек из кармана истрепанную бумажку, повидимому отпечатанную на машинке, но очень плохо, очень бледно. Она стала переходить из рук в руки. – Что это такое? – как всегда пронзительно визжала Сюзанна. Мужчины теснились вокруг Риты Ландор, которой бумажка досталась первой. И вдруг Сесиль увидела их лица.

Она не знала, что происходит. Она только видела лица, читала на них любопытство, злорадство, отчасти презрение, а главное торжество… Она увидела, как мгновенно изменилось лицо Фреда: такого Фреда – жестокого, злобного – она не знала… а другие… Симон… Френуа… толстяк Мало… Бердула… Она отшатнулась.

– Да это «Юманите»! – закричала Рита Ландор. – Смотрите, какое убожество!

– И какая ерунда! – подхватил Висконти. Он не утерпел и выхватил бумажку из рук актрисы. – Где вы это достали, капитан?

– Их нашли целую пачку – я взял один экземпляр, чтобы изучить на досуге… Имейте в виду, это самый последний номер! В нем напечатано письмо к Эррио, главный документ обвинения!..

– Ну, знаете, – сказал Бердула, – если им нечего больше предъявить своим приверженцам – они люди конченные!

– Покажите же мне, – клянчил Симон. – В самом деле – какое убожество!

Когда он взял газету, все увидели, что читать ее он не будет: она дрожала в его костлявых пальцах, ему было важнее физически ощутить ее, чем узнать, что в ней написано.

– Отдайте ее мне, – сказал Висконти. – Вы ведь все равно не читаете. – И он взял газету, чтобы прочесть письмо к Эррио.

В комнате стоял веселый гул; здесь так уютно, в своем кругу. Свет приятно притушен. Сюзанна вновь наполняет бокалы. А какой жалкий вид у этой подпольной газетки! Она даже не похожа на газету! Подумать только, что до конца августа «Юманите» выходила нагло, открыто, сотнями, тысячами экземпляров, что она была большой газетой, грозной силой… – Помнишь, Симон, что они писали о тебе во время твоей истории с Кериллисом! – верещала Сюзанна.

– Разрешите мне взглянуть.

Сесиль в конце концов заразилась общим любопытством. Она пыталась разобрать, что написано на листке, но это было трудно, буквы почти стерлись, потому что экземпляр был скомканный, нечетко отпечатанный.

– Начало еще понятно, – сказала она, – но вот отсюда и не могу прочесть… «Каждый француз хочет мира…» а дальше не разберу… будьте добры, господин Висконти, помогите мне…

Висконти взял листовку и прочел вслух:

«Каждый француз хочет мира, сознавая, что длительная войнa была бы величайшим несчастьем для нашей страны, что она поставила бы под угрозу и ее будущее и ее демократические свободы. Надо решительно воспрепятствовать тому, чтобы предложения мира были отвергнуты a priori^[235] и чтобы тем самым нас толкнули на авантюру, которая грозит стране полной катастрофой. Мы всеми силами стремимся к справедливому и прочному миру и мы полагаем, что добиться его можно в кратчайший срок, ибо империалистам, развязавшим войну, и гитлеровской Германии противостоит мощь Советского Союза, которая служит реальной основой для осуществления политики коллективной безопасности, обеспечивающей мир и ограждающей независимость Франций. Вот почему мы твердо убеждены, что служим интересам своей родины, требуя, чтобы мирные предложения, которые могут быть сделаны Франции, подверглись добросовестному изучению с целью установления в кратчайший срок справедливого, честного и прочного мира, которого всей душой желают наши сограждане…»

– Измена налицо, – сказал капитан. – Они открыто выступают как сторонники вражеских предложений.

Ромэн Висконти покачал головой: – Позвольте, капитан, но кто же, по-вашему, может делать нам мирные предложения, как не те, кто с нами воюет…

– Ты, кажется, защищаешь коммунистов! – улыбнулся Доминик Мало.

– В конце концов, надо смотреть правде в глаза, – продолжал депутат от Восточных Пиренеев. – С юридической точки зрения письмо к Эррио ни черта не стоит.

– Что? Что вы сказали? – Капитан подавился печеньем. – Чего ж вам еще надо?

– Я лично этим удовольствовался бы… но раз уж мы по малодушию пошли демократическим путем, то с демократической точки зрения нет никаких оснований лишать депутатов демократических свобод за то, что они вручили меморандум председателю палаты. Меня-то словами запугать трудно… мне на это плевать. Но незачем усиливать позиции тех, на кого нападаешь. С другой стороны, стоит ли становиться на точку зрения законности, когда декрет о закрытии сессии опубликовали, не зачитав его предварительно перед обеими палатами, как это обычно делается… Это уж, мягко выражаясь, против всяких правил!

– Такой прецедент был, – возразил Сен-Гарен. – В четырнадцатом году, когда немцы наступали и Вивиани уехал в Бордо…

– Мне кажется, капитан, сравнение не очень уместное, или уж надо допустить полную аналогию… а Гитлер еще не угрожает Парижу…

– Учтите современные условия, перенесите все это в план гражданской войны… Приверженцы Сталина уже проникли в Бурбонский дворец…

Висконти захохотал. Депутат не был вполне уверен в этом блюстителе правосудия и боялся пускаться в откровенности. Конечно, капитан – двоюродный брат Симона… но двоюродным братьям не обязательно придерживаться одинаковыx убеждений; с другой стороны, кому приятен скандал в семье? Однако, чего стоит правительство, которому нужна вся эта комедия законности, чтобы засадить за решетку ставленников Москвы! В Берлине и в Риме делают совершенно то же самое, но без таких церемоний.

– Что касается основы дела… я имею в виду политическую основу… она тоже не бог весть какая солидная… Да, депутаты-коммунисты говорят, что они считают желательным заключение мира. И, обратите внимание, они подчеркивают, что не любого мира, а мира прочного и справедливого… Все мы хотим мира!

– Ну, не такого, как они, – запротестовал Симон.

– Так вот, дорогой Симон, насколько я понимаю, в общем и целом, они стремятся заключить мир, чтобы затем вместе со Сталиным сражаться против Гитлера… или хотя бы восстановить такой мир, который позволит им продолжать свою пропаганду… мы же хотим заключить мир с Гитлером против Сталина… вот вам и вся разница! А Даладье – тот хочет, чтобы Гитлер воевал против Сталина… А Деа хочет мира любой ценой…

– Это что-то слишком схематично, – проворчал Доминик Мало. – Пока что пусть Даладье избавит нас от коммунистов! Нет, но какова бумажонка!

Они не могли успокоиться, и все хихикали, как дети, которым попалась непристойная книжка. Они передавали друг другу листок и твердили: убожество, убожество!

– Тем не менее они верят в него, – заметил Висконти.

Все с изумлением воззрились на депутата. – Некоторые да, признал капитан. – Но что из того?

– Что? Люди, способные настолько верить во что-то, чтобы рисковать свободой, – это, по-вашему, не достойно уважения?

Все завопили в один голос. Люк Френуа пытался перекричать остальных: —Все мы встречались с коммунистами, дорогой Висконти. С тридцать шестого года эта зараза просочилась в гостиные… И я сам… во время óно… в Латинском квартале… В литературных кругах… Не знаю, во что они верили… но бóльших вралей я не видал… низкие люди… ни одного, заслуживающего уважения…

– Достойные люди встречаются повсюду, – пискнула Алиса де Сен-Гарен.

– Так говорят, чтобы не обидеть Мало с его радикалами! – злобно рассмеялся Бердула.

– Вы правы, – ответил Висконти Алисе. – Уж какого я невысокого мнения о социалистах… и тем не менее Спинас^[236]…

– Спинас! – завопил академик. – Пощадите! Вы доведете меня до колик!

– Позвольте мне сказать. – Симон старался всех примирить. – Сейчас мы говорим о коммунистах. А у них за душой лишь эта жалкая бумажонка – неважный плацдарм для обороны.

– Не знаю. Я только думаю – если бы записать на таком вот крошечном клочке бумаги то, во что верим мы, все мы… сколько бы осталось пустых мест!

– Ого, господин Висконти, вы становитесь большевиком, – сказал капитан де Сен-Гарен добродушным, но в то же время неодобрительным тоном.

– Ах, этот Ромэн! У него просто слабость к коммунистам, – вздохнула Рита Ландор.

– Нет у меня к ним никакой слабости, но я считаю, что глупо недооценивать врага. Кроме них, у нас, пожалуй, сейчас никто не способен рисковать свободой ради такого клочка бумаги. Сколько понадобится времени, чтобы покончить с этими людьми?.. Ваше мнение, капитан, – сколько полицейских операций можно провести за один день по всей стране?

– Трудно сказать… от трехсот до четырехсот… Сегодня ночью, насколько мне известно, собираются поработать как следует.

– Значит, по-вашему, это вопрос месяца или двух. К рождеству вряд ли кончат…

– Важно, чтобы у нас к весне руки были развязаны, – сказал Сен-Гарен. – Все равно, пойдем ли мы через Балканы или через Финляндию, обрушимся на Гитлера со стороны Голландии или на Советы со стороны Баку… Однако ваш неожиданный либерализм мне все-таки непонятен, дорогой депутат.

– Какой тут либерализм! Я просто констатирую, что есть люди, рискующие свободой ради клочка бумаги, и что не слишком остроумно выставлять их героями перед другими легковерными людьми…

– Героями! Я вас не понимаю, Ромэн, – вмешался Фред.

– Вы верны себе, мой друг, – перебила Сесиль. – Никогда вы ничего не понимаете. Но, по-моему, уже поздно – пора домой. Служение Франции вынуждает вас рано вставать… А мне, должна сознаться, ужасно спать хочется… независимо ни от чего…

У порога библиотеки ее нагнал Френуа: – Послушайте, Сесиль! Так это не может кончиться! – Она сделала вид, что не слышит. – Сесиль… прошу вас… давайте встретимся где-нибудь… завтра…

– Вы очень торопитесь, Люк, – ответила она. – Тем не менее вы опоздали. Лучше выкиньте это из головы.

– Ах, так? – сказал он и круто повернулся на каблуках.

Она подумала: нет, у этого личная драма никогда не совпадет с общенациональной! И тут же впервые с неожиданной прямотой и резкостью задала себе вопрос: а Жан?.. что думает Жан?.. о войне… и обо всем этом? Ведь он говорил, что читает «Юманите». Сюзанна, провожая их, строила планы, обещала приехать к ним на днях… вот только с горючим туго… И уже с крыльца, показывая на темный массив соседнего дома за сеткой дождя – а дождь лил теперь сплошной, холодный, и большие деревья трепались на ветру, как мокрые тряпки, – Сюзанна пояснила: – Видишь, это дом Вейсмюллера… Госпожа Ландор еще живет там… – Сесиль куталась в манто. И даже не взглянула на Фреда.

Она спрашивала себя: знает ли Жан, что творится в Прибалтике?..

XIV

Этой минуты Люсьен Сесброн никогда не забудет. Воскресный вечер. Сидеть за столом наскучило. Хозяйка трактира, рыжая, плоская, как доска, женщина с золотым зубом и неожиданно нежным сюсюкающим голосом предлагала самые неправдоподобные ликеры: Эсбельскую настойку, зеленый Таррагон, Какао-Шуа… Все собрались около радиоприемника, водруженного на нелепый зеленый резной столик, и Каэрдаль, ярый радиолюбитель, не отходивший от приемника, крутил ручку, ловил разные станции, внезапно обрывал мелодию или подхватывал ее своим могучим басом, заглушая треск разрядов… Потом – последние известия…

Все шесть офицеров избегали смотреть на Сесброна. Воздерживались от комментариев. Словно застыли на месте. Мегр жевал зубочистку. Капитан как будто задумался. Возможно, лейтенант Лораге и сказал бы что-нибудь, но его удерживало молчание остальных. Когда передача известий окончилась и раздались звуки джаза, Барбо замахал рукой и сказал с раздражением: – Ну его, этот джаз! Попробуйте поймать «Манон» или там… «Чио-Чио-Сан», – и Каэрдаль с облегчением принялся за свое обычное занятие. Офицеры заговорили о служебных делах, о том, о другом. Сесброн задал лейтенанту несколько вопросов о здешних краях. С какой готовностью тот ответил, а потом какое наступило молчание… Что они по этому поводу думают? В конце концов Сесброн их не знает. Тем более надо быть осторожным и не поддаваться на провокацию… Он попросил у капитана разрешения отлучиться завтра утром, еще до обхода; он хочет повидать местного врача – это в трех километрах отсюда – и попросить у него кое-что из недостающего оборудования… возможно, у того найдется старый стетоскоп^[237], он будет совсем не лишним… пока они соберутся купить в Каркассоне новый…

Офицеры посмотрели ему вслед. – Для него это, несомненно, большой удар… – сказал капитан. Мегр покачал головой. В общем все нашли, что он держался молодцом. – Не хотел бы я быть на его месте, – заключил Каэрдаль. На этот раз с Сесброном говорили, пожалуй, еще меньше, чем тогда, когда была запрещена партия. Потому что сейчас было совсем другое, сейчас не было неожиданности. Это уже планомерное осуществление программы. Последние два дня газеты были полны сообщений о судебном преследовании, возбужденном против депутатов-коммунистов, о действиях полиции, которые начались по всей стране. Соседи Сесброна по столу обсуждали вопрос – распространится ли преследование на депутатов, призванных в армию. Мнения разделились. Большинству хотелось, чтобы их депутат, Сесброн, славный парень, избег этой участи…

– Если каша заварилась из-за письма к Эррио, так наш доктор тут ни при чем, – твердил Мегр. Но Лораге, как обычно, ворчал, что письмо письмом, а вся суть в том, какое зло Сесброн и ему подобные вот уже пятьдесят лет причиняют Франции.

– При чем тут пятьдесят лет? – заметил Барбо. – Закон есть закон. Обратной силы он не имеет. В настоящее время этим людям можно поставить в вину только одно – восстановление запрещенных организаций. А ведь не будете же вы, молодой человек, утверждать, что наш военфельдшер восстановил в своей части запрещенную организацию?

Хозяйка Сесброна, накинув на голову платок, поджидала Люсьена. Не накачает ли он воды? У нее поясница разболелась, ведь она сегодня кучу дел переделала. Откуда у нее такая куча дел? Какие у нее дела? Люсьен принялся добросовестно качать воду. Он думал о том, как все это укладывается в голове окружающих. Что скажут «господа офицеры» или такая вот мадам Дюгар… это, положим, представить себе нетрудно. Ну, а солдаты, санитар Бесьер… об этом кретине Кюзене, я, конечно, не говорю… но кавалерист Гильом Валье, и другие тоже, те двое, кому он давал английскую соль, и тот, что кашлял, все эти виноделы из Эро, тарнские земледельцы, которым он внимательно осматривал ступни, чтобы определить, нет ли у них плоскостопия… и паренек с вытатуированной на плече розой ветров… и рослый блондин, уверявший, что у него эпилепсия… Да и Кюзен, откуда у меня вдруг такое пренебрежительное отношение к Кюзену?.. Так и слышу, чтò бы мне сказал Морис… Массы… одним словом, рабочие завода Шенар-Уолкер в Женевилье… те славные ребята, которых он знал по Жуэнвилю… спайка у них ослабла… особенно после отъезда мобилизованных… Вот что важно: чтоб поняли массы. Кто мне объяснил всю важность этого? Морис. Надо сознаться, после пакта чувствовалась некоторая неустойчивость, будем самокритичны – мы не сразу все как следует разъяснили. Морис всегда говорит, что нужна самокритика. Вот я, например, когда кто-нибудь колебался, думал – подлец! Это неправильно, надо было каждый раз убеждать вескими доводами, разъяснять… Для того мы и существуем, чтобы разъяснять… Ну, эту оплошность как будто исправили, и вдруг теперь… Если так поступили – значит, иначе нельзя. Воображаю, каково было положение. Во всяком случае мне приятно думать, что Морис не попал к ним в лапы. Но дело не в том, что я думаю…

– Эй, доктор, доктор, хватит качать! – окликнула его мадам Дюгар с порога кухни.

Худосочные подсолнечники в соседнем садике склонялись над пыльными кустами смородины. Издалека доносились звуки радио: «На линии Зигфрида развесим мы белье!..»^[238]

Что бы там ни было, а спать мне это не помешает, думал Люсьен. И все-таки он ворочался с боку на бок. Ветер, стихший было часам к пяти, снова усилился. На этот раз ветер был теплый, влажный, не тот, что раньше. На крыше жалобно скрипел флюгер. Маленький жестяной флюгер, дерево перед домом, старуха. Рррр… порыв ветра опять повернул флюгер. Под напором бури проволочная сетка на открытом окне вздувалась, как консервная коробка, в которую проник воздух. И опять – рррр… флюгер на крыше, на этот раз громче…

Он мог бы встать, взяться за книгу. Но читать не было никакого желания.

Понимание масс? Что надо сделать, чтобы массы поняли? Ведь партия в подполье, значит, пропаганда… Даже если постепенно все наладится, будут найдены новые средства, применены другие методы… Но ведь на это нужно время. А пока, понимание масс… Воображаю, как нагорело тем субъектам, что упустили Мориса!..

Рррр… рррр…. скрипел на крыше флюгер… Будет дождь или нет?

Хорошо верить в массы. Ну, конечно же, я верю в массы. Но успокаиваться на этом – значит, оправдывать собственную бездеятельность. Проще всего сказать себе – классовое сознание и так далее. И тогда сиди, сложа руки, со спокойной совестью. Хорошо, но как я могу помочь массам понять создавшееся положение? Я знаю, что не я один задаю себе этот вопрос. Я знаю, что есть и другие… Но что могу сделать я… именно я, военфельдшер Сесброн, откомандированный в Б.? Разумеется, проще всего решить, что я могу сделать очень мало, а потому лучше сидеть смирно и не рисковать все испортить ради таких незначительных результатов… Интересно, получили ли товарищи мое заявление о вступлении в «Рабоче-крестьянскую группу»? Опубликовали ли это заявление?.. Правильно ли я поступил, послав его? Ну, конечно, ведь Морис тоже послал заявление, если верить вчерашним газетам… хотя нельзя так обобщать… механически… Морис есть Морис… А пока, воображаю, какой поднимется вой против Мориса!

Ppp… ppp… ррр… И в лад флюгеру за стенкой кряхтела старушка… Люсьен слышал, как дочь шопотом успокаивала ее. Ррр… ррр… крак! Должно быть, флюгер на что-то натолкнулся. Все еще нет дождя?

Это было неизбежно. И это совершилось. Начинается борьба. И Морис возглавил ее. Я помню, как в перерыв между двумя заседаниями палаты, в зале Кольбер, собрался Центральный комитет и парламентская фракция, это было по время министерского кризиса, когда Блюм прикинулся, будто хочет включить нас в правительство, и казалось, что так оно и будет, а затем Морис выступил против… до сих пор помню. Некоторые товарищи были разочарованы. Они были непрочь пойти на такое дело, ведь могли же испанские товарищи… А потом, когда выходили из зала Кольбер, – как сейчас слышу голос, каким Морис сказал Життону: «А ты, небось, уже мнил себя военным министром, да?» Сегодня смешно даже вспомнить об этом. До сих пор еще у меня в ушах иронический тон Мориса… у него голос становится выше, когда он подсмеивается над собеседником…

– Ох, ноги мои, ноги… – жалобные стоны в потемках. И ррр… ррр… ррр… как будто флюгер не может решиться, в какую сторону повернуть.

Это было неизбежно. Что определило события? Теперь они станут оправдывать разгон партии историей с Морисом. Как будто партию не разогнали до этого. Но такие мелочи их не смущают. Они в этом еще новички. Как будто этот шаг не был задуман уже давно… Сразу нанести удар они не решились. Сперва надо было провести мобилизацию рабочих, наладить военный аппарат. Они знали, что боши… ну, Гитлер, им не помешает: Бонне, должно быть, получил гарантии на этот счет. А потом они увидели, что заминок нет, что все идет как по маслу, никто не протестует. При чем тут Морис, когда Блюм в своих ежедневных статьях исподволь подготовлял этот удар… Они запретили партию. И Морис был в их руках. Для второго удара!

Дождь, наконец-то! Ну, и хорошо, пусть даже при таком ветрище! Ждали, ждали дождя, а его все не было.

Это так же, как дождь! Дождь надо выдержать. Придется помокнуть; ничего, потом обсохнем. Не в первый и не в последний раз. Они уже давно это подготовляли. Речь Даладье в Марселе примерно год тому назад. Не понять ее мог разве только глухой. Им нужно было объявить войну, чтобы у них были развязаны руки для преследования коммунистов, это же совершенно ясно. На Марсельском конгрессе в зале присутствовали сабиановские молодчики, они расправлялись с радикалами, выступавшими против Даладье. Нужно было Священное единение… Никак они не забудут четырнадцатый год. Да, но у нас сейчас не четырнадцатый, а тридцать девятый… Им даже не удалось сколотить Священное единение против нас. Времена не те. Теперь есть Советский Союз. Даладье и компания не справляются; да, они не справляются.

Дождь хлестал по оконным сеткам. Люсьен встал и, ступая босыми ногами по цементному полу, пошел затворять окно. Он постоял в темноте, прислушиваясь. Старуха как будто заснула. На дворе ни зги не видать. Улегшись снова, он стал думать о русских. О странном положении в Польше, о войне нового типа, когда союзники – фактические противники – стремительно двигаются навстречу друг другу, чтобы занять лучший плацдарм для предстоящих боев. Ну теперь все ясно! Конечно же, вот в чем причина! Они нанесли удар партии, потому что бесятся, потому что Польша рухнула… Вспомнить только, что они нам пели в комиссии по иностранным делам! Поляки говорили: займитесь Муссолини, с Гитлером мы сами справимся! Сейчас, когда Польши нет, они не видят ни малейшего смысла в войне с Гитлером. Польша была для них буфером на востоке… Теперь эту роль играет гитлеровская Германия… Если они нанесли удар партии сейчас, именно сейчас, так это потому, что они готовятся к войне против СССР… они не нападут на Гитлера… они готовят свой удар… Они проводят гитлеровскую политику здесь, дома, уж, наверное, это неспроста… они хотели нанести удар партии в лице Мориса… Господи, да это слепому ясно. Понимание масс… вот чего они боятся. Разве они не знают, что именно мы учим массы понимать? И они в бешенстве от того, что лучший из нас, тот, который для масс превыше всех…

Ветер стихал. Дробный, шальной дождь кружил по огороду. Земля, как зверь, утоляла жажду, и чудилось, будто слышишь как она лакает. Это взамен всей той воды, что я выкачал, думал Люсьен, взамен всей той воды… И вода сливалась воедино с жизнью, с его жизнью, со всем трудом его жизни, положенным на то, чтоб понять, чтобы быть готовым понять… Все воды жизни… Ветер стихал… Люсьен… Люсьен Сесброн… ночь в Алжире… поездка на юг… Люсьен Сесброн… Кто-то стрелял в него… араб стрелял, почему араб? Ведь он готов был на все, только бы добиться и для них справедливости… все потому, что им не сумели разъяснить… И они пошли за фашистами… все потому… стрелял через окно… в дом, где он ночевал у товарища… почему, почему? Утром нашли пулю в стене, как раз у него над головой. Он не проснулся. Он спал так крепко, так спокойно. Но рисковать Морисом нельзя… нельзя, чтобы пуля… это было бы слишком глупо… самокритика необходима… Жорес…