Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 104 (всего у книги 117 страниц)
Владельцам шахт требовались люди, которые стоят сейчас, отделенные от своих шеренгой немецких солдат, двенадцать человек, из которых одни по праздникам шли с крестным ходом за иконой ченстоховской божьей матери, другие бежали от фашизма в Польше, от «правительства полковников», но и те и другие верили, что им будет житься лучше во Франции, в Республике, где народ пляшет вокруг Дерева свободы[709]. Шахтовладельцы нуждались в них, чтобы посеять рознь между рабочими, – иначе шахтеры слишком легко могли найти общий язык. И еще для того, чтобы шепнуть французскому шахтеру: «Поляки согласны на наши условия, понятно?», – а его соседу подмигнуть на работающего рядом поляка: «У тебя пика пневматического молотка пропала? Вон кто ее стибрил!» А гитлеровцы нынче утром, пройдя по трупам марокканцев, привели в поле этих двенадцать человек, чтобы дать острастку, а также показать всем этим французам, что они, немцы, защищают Францию от инородцев, повинных во всех бедах, защищают от поляков и марокканцев. Из-за них-то и жгут шахтерские дома, из-за них-то и гневается вермахт. А потом скажут немецким солдатам: вы-то ведь белокурые гиганты, вы избранная раса, вы германцы, на что вам якшаться с вырождающимися французами, призванными служить нам?
Над терриконом светлеет небо. Люди в ужасе замерли на месте. Взвод выстроился перед заложниками. Они умрут на этой черной земле, умрут в угольной пыли, от которой они вечерами с трудом отмывали бледные лица. Команда. Залп. Женщины, сбившиеся в кучу на полянке, поросшей чахлой травкой, закрывают лицо руками, дети цепляются за юбки матерей.
Двенадцать поляков. Трудно написать правильно их имена, да и напишут ли их когда-нибудь на общей могиле? На всякий случай напоминаем, что их звали: Юзеф Анджейчек, Антони Завек, Михал Киванский, Анджей Шенарек, Петр Валосажек, Томаш Пиотровский, Стефан Грошовский, Валерьян Клин, Ян Земан, Карол Шротский, Станислав Влек. И один неизвестный по имени Давид.
На шахте № 4 Острикура их трудные для французов имена научились произносить, и о них долго будут с болью вспоминать, так же как и об Альбере Лекевре, Шарле Депре, Шарле Кева, Жане Паране, Леоне Декане и об его старшем сыне и его тесте Альфреде Тюрбье, расстрелянных тогда же.
И по тем же причинам. И еще потому, что, сознательно или бессознательно, они представляли опасность. Сам факт их существования представлял опасность для той бесчеловечной силы, которая время от времени устраивает кровавые бойни.
Враг знал, кого убивает. Именно их он должен был убить.
XII
Как только забрезжил день, Нестор проснулся в большой грязной комнате пустынного дома и, вспомнив, что сегодня он встретил зарю не в тюрьме, а на свободе, чуть было не заорал от радости, но в распахнутом окне виднелся мрачный пейзаж, дорога в Лоос, разорванные тучи над Бетюнской заставой, покинутой войсками, и еще мрачнее ухали невидимые пушки.
Эй, слушай, Элуа!
Ну и зверь же этот Элуа Ватбле! Горазд спать, горазд лопать – и сна и пищи ему требуется вдвое против обычного. Приятели выбрались на улицу. Ни души. Солдаты ушли все до единого. В кафе пусто. Опять канонада. Кругом осколки, обломки, опрокинутые грузовики и повозки. Самое благоразумное было добраться до города. Они свернули на улицу Леона Гамбетты. Хотя час действительно ранний, чуднò все-таки шагать в полном одиночестве по тротуарам, по ненужным теперь трамвайным рельсам. На площади Республики тоже никого… Пустыня, да и только! Пошли по Бетюнской улице. И здесь та же пустота, то же безмолвие. Прибавили шагу. Вдруг из переулка выкатила группа велосипедистов. Человек десять спрыгнули с машин и медленно пошли по тротуару, держась поближе к домам. Форма на них была серая, на шее красные шарфы. Нестор не успел и рта раскрыть, как Элуа закричал: – Сербы! – Солдаты были уже совсем близко. Офицер хорошо говорил по-французски. – Откуда идете? – спросил он, а глупец Элуа вбил себе в башку, что раз это сербы, значит… и ответил: – У тебя папиросочки не найдется? Мы – товарищи… – Хорошо, что Нестор изловчился и пребольно ткнул Элуа в бок: – Идем из Лоосской тюрьмы, – заявил он, – а путь держим домой, в Ланс. – Офицер, не выпуская из рук велосипедного руля, взглянул на говорившего. Должно быть, подумал: откуда же, как не из тюрьмы, можно идти с такими-то физиономиями! – Французских солдат видели? – Нет… – Налево не ходите, идите направо, по улице Молине или по улице Гюстав-Делори. В конце ее сразу же начинается дорога на Ланс.
Ничего не скажешь: офицер знал местность, как свои пять пальцев. Велосипедисты покатили дальше, к площади Республики. Элуа надулся – из-за этих самых сербов. А вдруг город уже взят, что тогда будет? Но у Нестора на бульваре Сен-Венан имелся друг. У него приведем себя в порядок, побреемся. Этот дружок держал кафе. Ладно, до бульвара Сен-Венан недалеко. Вот и дом, но двери, увы, оказались заперты. Забарабанили в ставни. Ни звука. Никто даже не выглянул в окошко посмотреть, кто поднял такой шум. – Брось стучать, – сказал Нестор, – идем! Здесь еще есть один товарищ. – Ну и Нестор, не человек, а прямо адресный стол. Везде у него товарищи. Тот товарищ, к которому они направились, был из Республиканской ассоциации бывших фронтовиков. Жил он на том же бульваре, только чуть подальше, кажется, здесь… нет, подальше. По ремеслу ножовщик. Стой-ка, уж не здесь ли? Так и есть. «Торговля ножевыми изделиями». У дверей лавчонки стояла девочка. – Здесь живет Кордонье? Папа дома? – Девочка не ответила. Испугалась. Еще бы не испугаться – такие два оборванца подошли. Услышав голоса, из лавки вышла мать. – Да ведь это товарищ Платьо из РАБФ! – Девочка бросилась в дом, крича во все горло: – Папа, это товарищ Платьо из РАБФ. – Здесь их покормили, собрали кой-какую одежонку, старые штаны, рубашку. Элуа и Нестор побрились. На дорогу каждому дали по тридцать франков. Ну, счастливого пути!
Когда они добрались до Аррасской заставы, им преградило путь какое-то шествие. Друзья нырнули в первый попавшийся подъезд.
Во главе колонны ехал верхом французский генерал. Вокруг него офицеры, тоже конные. Без оружия. Сзади – колонна солдат, должно быть, несколько полков. Гнали их как скот. Колонну конвоировали немцы с винтовками. Сколько их тут? Двести, от силы двести пятьдесят… Войско покорно шло за своим пленным генералом.
Здесь на улицах было не так пусто. Люди пугливо выглядывали из окон. По Аррасской дороге шли только беженцы, возвращавшиеся в Лилль. Смертельно усталые люди, с бледными, изможденными лицами, с трудом тащили какие-то тюки, мешки. Везли ручные тележки. Немцы внимательно оглядывали проходивших, чтобы не пропустить с гражданским населением солдат. Потом снова беженцы, и еще, и еще.
– Хоть я и поел у твоего приятеля, а все-таки неплохо бы закусить, – заявил вдруг Элуа. Ну и обжора!
Поравнялись с фабрикой. Какой-то юноша из толпы беженцев, заметив Нестора, приветственно поднял сжатый кулак. – Гляди-ка, и он тоже тебя знает, с тобой не спрячешься! – Но немецкий солдат с винтовкой наперевес уже направился к ним. – Почему так? – Что должно было означать: почему юноша поднял кулак? – Проходи, проходи, – солдаты затолкали всех прохожих, в том числе и Нестора с Элуа, в пустой гараж. Человек сто, женщин тоже. Значит, не в кулаке тут дело. Втолкнули еще партию прохожих и заперли двери. Французам не полагалось смотреть. Вели пленных. Запрещено смотреть. Вели несколько часов подряд. Народ в гараже был не склонен к разговорам. Попрежнему ухали пушки. А вдруг они пленных до ночи будут вести? – Есть хочется, – сказал Элуа. – Но ведь ты поел. – Хватился, а сколько часов-то прошло, разве ты не голоден? – Голоден, – признался Нестор.
Наконец их выпустили. Пройдя несколько десятков шагов, они снова увидели толпу. Мальчишка, пробегавший мимо, радостно прокричал: «Хлеб выдают!» Но когда наши путники добрались до булочной, все уже продали. Люди расходились по домам, прижимая к груди драгоценные буханки. У опоздавших, должно быть, здорово вытянулись лица, потому что булочница их пожалела. – Ничего больше нет, – вздохнула она, – ничего не осталось. – Ну и свинство! Сорок два дня, уважаемая дамочка, голодные сидели. Бежали из Лоосской тюрьмы; мы политические.
И тут у булочницы нашлись для них две буханки, по килограмму каждая.
Они вышли из Лилля.
* * *
В среду в 9 часов 30 минут на улице Сен-Доминик в кабинете председателя совета министров Вейган прочел Полю Рейно ноту, которую он только что составил, предварительно посоветовавшись с маршалом Петэном. Цель этой ноты – оправдать перед Англией возможность сепаратного перемирия (впрочем, сам термин не употреблен в ноте) на тот случай, если неприятель прорвет линию укреплений, идущую от Абвиля до швейцарской границы. Именно на этой линии верховный главнокомандующий решил держаться до конца, не помышляя об отступлении. Другими словами – если отступим, то сдадимся. В ноте, между прочим, говорится, что в случае немецкого прорыва в район Парижа «Франция будет не в состоянии продолжать сопротивление, обеспечивающее координированную защиту своей территории». Каково мнение Поля Рейно? Рейно считает, что нота составлена не в достаточно ясных выражениях.
Каждый человек понимает слова собеседника в зависимости от того, что думает он сам. Если принять выдвинутую здесь гипотезу, как выражается Поль Рейно, то он согласен с выводами верховного главнокомандующего, то есть с тем, что невозможно обеспечить координированную защиту Французской территории. Но в выдвигаемой гипотезе Рейно не уловил еще, что для Вейгана существеннее всего политический вывод из этой гипотезы – перемирие. Ведь уже в течение двух недель Вейган обдумывает эту возможность, надеясь продолжать затем военные действия в Северной Африке; вместе с тем он предлагает организовать на территории самой Франции национальный редут – это его собственное выражение. Некую крепость, которая позже могла бы стать отправной точкой к отвоеванию Франции. Где-нибудь – ну, скажем, в Бретани, например…
Решено, что председатель совета министров направит британскому правительству эту ноту Вейгана, в которой тот требует три английские дивизии, танковые соединения, противотанковые и зенитные орудия и, для поддержки военных действий во Франции, самолеты, находящиеся в Англии. Эта просьба уже не первая: Вейган, очевидно, сам понимает, учитывая все уже полученное ранее, что он рискует нарваться на отказ, и, возможно, даже хочет, чтобы ему отказали. Как бы там ни было, он сумеет воспользоваться отказом англичан.
Рейно, со своей стороны, сообщит Черчиллю текст телеграммы, адресованной папе, которую прошлой ночью составил Даладье. Неудобно посылать ее без предварительного согласования с английским правительством – как того требуют соображения лояльности.
Это свидание вызвано не только дипломатическими мотивами. Когда Вейган говорит о возможности немецкого прорыва в район Парижа, как может он не затронуть другой стороны вопроса – стороны внутренней? Разве Мандель накануне не просил ставку главнокомандующего предоставить в его распоряжение три пехотных полка для поддержания порядка в столице? Он даже уточнил: «чтобы предотвратить угрозу беспорядков». Однако генерал Эринг, получив после 16 мая подкрепления, решил, что больше ему ничего не требуется. Ввиду сложившейся военной обстановки не представлялось возможным удовлетворить просьбу министра внутренних дел. Но Вейган приказал дать в распоряжение парижского военного губернатора четыре кавалерийских эскадрона, два батальона сенегальцев, танки, свежие силы мобильной гвардии и тысячу жандармов.
Таким образом, не один Вейган опасается, что в случае полного развала армии произойдут беспорядки и потребуется сила, способная их подавить, даже если эту силу придется отвлечь от задач национальной обороны, больше того, вообще отказаться от национальной обороны, дабы сохранить эту силу. Нынче утром он косвенно намекнул на это председателю совета министров, попросив разрешения отослать обратно в их части солдат, которые несут караульную службу при министерствах.
Ну, конечно, генерал, обещаю вам. Какие же могут быть сомнения!
А все-таки – дойти до того, чтобы защищаться от парижан с помощью сенегальцев? Неужели действительно нет иного средства? И поскольку мы вообще допускаем рискованные гипотезы, и даже сам верховный главнокомандующий предвидит худшее, – худшее, понятно, в своей области, с военной точки зрения, – долг людей государственных поставить перед собой некоторые вопросы. Предвидеть худшее с политической точки зрения. То худшее, что, быть может, избавит нас от необходимости прибегать к такому средству, как сенегальцы… к средству, к тому же, не вполне надежному!
Итак, что такое «худшее с политической точки зрения»? Во всяком случае, для Поля Рейно сегодня этим «худшим» еще не является тайный и все же достаточно явный сговор между Вейганом и Петэном. Сговор, который он только сейчас обнаружил и, обнаружив, удивился. Тем более, что он всегда считал, что маршал неприязненно относится к Вейгану. Нет, не это для Рейно самое худшее с политической точки зрения. И не то, что сговор этот имеет целью склонить его, Рейно, к перемирию, которого он не желает. Он считает, что вполне в его силах свести на нет этот новый сговор, направленный против него лично. Для этого нужно еще раз обновить состав правительства, чтобы господа военные очутились перед сплоченным кабинетом, полным решимости продолжать войну.
Нет, не это самое худшее… с политической точки зрения…
* * *
Изабелла Баранже сердито отчитала Филиппа Бормана. У них теперь такая спешка, а он не изволил явиться во-время. Потому что прийти в лабораторию в двенадцатом часу дня – это сущее безобразие. Франсуаза, по обыкновению, вступилась за Филиппа. Филипп молча надел халат, молча приготовил инструменты, молча выслушал упреки Изабеллы. Он улыбался про себя. Рассказать ей, почему он задержался, или лучше не говорить?.. В комнате они были не одни, хотя сотрудники со своих мест не могли их слышать. Лаборант вышел в автоклавную. Тогда Филипп решился рассказать, в чем дело.
Ничего не поделаешь. Меня вызвали. Пришлось ждать. Короче, история такова.
Странная история.
– Что это, по-вашему, значит? – спросил Филипп Борман. Изабелла Баранже подняла на него голубые, как небо, глаза, такие, как у самого профессора. Сестры Баранже успешно заканчивали под руководством отца опыты важнейшего научного значения. Франсуаза и Мари буквально не выходили из лаборатории. Все четверо испытывали чувство тревоги и необычайного творческого подъема. Достигнуть цели в такое время! Как и все французы, они непрерывно ощущали бремя стремительно развивающихся событий, при каждой новой сводке с фронта у них перехватывало дыхание, но была у них и своя беда. 16 мая, когда, казалось, немцы к вечеру уже войдут в Париж, Жюль Баранже, в ответ на предупреждение министра просвещения, заявил Сарро, что он ни при каких обстоятельствах не бросит свою лабораторию. Но кто мог знать, что произойдет в Париже при немцах? В последние дни, когда Париж вздохнул чуточку свободнее, Жофре, который был в дружеских отношениях с Даладье, сообщил по секрету профессору, что, по мнению самого правительства, захват противником столицы – это только вопрос времени. Необходимо любой ценой завершить стадию экспериментальных работ, довести исследования до конца, прежде чем разразится катастрофа… Иначе все придется начинать заново. Нельзя прерывать исследования ни на час!
Поэтому-то они работали ночами, хотя трудности возникали буквально на каждом шагу: особенно много хлопот причиняло огромное окно лаборатории, которое никак не удавалось как следует затемнить. В прошлое воскресенье во время тревоги явилась полиция. По воскресеньям не работают, господа!
К счастью, полицейские ограничились посещением лаборатории: им не пришло в голову заглянуть на квартиру к профессору. В лаборатории незваных гостей встретил сам Жюль Баранже с двумя дочерьми. Ученый знал, что как раз в это время в его доме, прилегающем к институту Баранже, воздвигнутому попечениями князя Монакского, Франсуаза с помощью Филиппа Бормана печатала на ротаторе. Мари сначала спорила с сестрами: ну, хорошо, ну, пусть она не может помешать Изабелле и Франсуазе поступать по велению совести; они, в конце концов, свободны. Дело Франсуазы так поддаться Изабелле. Но к чему компрометировать отца? Жюль Баранже ответил дочери своим спокойным голосом, звук которого, казалось, с трудом пробивался сквозь густую бороду, начинавшуюся из-под самых глаз, и дочери прекрасно знали, что означает этот спокойный тон – возражать отцу в такие минуты не полагалось: – Они будут работать в нашем доме, Мари. Когда-нибудь мы будем гордиться этим…
Франсуаза и Филипп размножали на ротаторе подпольную «Юманите». Изабелла часто уходила из дому на какие-то таинственные свидания. Однажды Мари осмелела и сказала: – Ты все же подумай, стоит ли одно мешать с другим. Если тебя арестуют, кто продолжит твои опыты? – Тогда Жюль Баранже посмотрел на Мари, и взгляд его голубых глаз был особенно похож на взгляд Изабеллы.
– Ты слыхала историю Жофруа Сент-Илера[710] во время осады Александрии?
Нет, Мари не слыхала этой истории. Ну, так слушай. Сент-Илер сопровождал Бонапарта в Египет, и остался там после его отъезда и убийства Клебера[711]. В 1801 году английский генерал Гутчинсон[712] разбил генерала Мену[713], осадил его войска в Александрии и заставил сдаться. Жофруа Сент-Илер в это время находился в Александрии, он был поглощен опытами по сравнительной зоологии. Случилось так, что в дни, предшествующие капитуляции, ему принесли редчайшую рыбу, обитательницу Нила, давнишнюю мечту, ученого; речь шла об электрическом соме, на котором Сент-Илер надеялся изучить законы соотношения электричества и жизненных функций организма. Он самозабвенно трудился над своим сомом, меж тем как англичане обстреливали из пушек город. И тут он узнал, что генерал Мену, подписывая капитуляцию, согласился под давлением победителей внести в нее пункт, по которому англичанам вместе с городом переходили все открытия проживающих здесь французских ученых и все их коллекции. Тогда Жофруа Сент-Илер явился к английскому парламентеру и заявил, что они, ученые, не капитулируют. И, как это ни было ужасно, все ученые дали слово в течение двух дней, предшествующих вступлению в Александрию войск Гутчинсона, уничтожить все свои коллекции, записи, материалы.
– Жофруа Сент-Илер, – добавил Жюль Баранже, – так и не узнал тайны нильского сома, которого местные туземцы зовут «громобоем». Что ж, по-твоему, нам сегодня дано право колебаться в выборе между наукой и нашим гражданским долгом?
Итак, Филипп, Изабелла и Франсуаза продолжали свое дело, которое в связи с усилением репрессий, конфискацией запасов бумаги, закрытием нелегальных типографий компартии стало еще более важным. Не ясно ли, что старый ученый решил таким образом искупить ошибку, совершенную им под влиянием друзей в августе 1939 года.
Филипп Борман, родом бельгиец, человек скромный, слабого здоровья, никак не предполагал, что его принадлежность к партии могла стать известна. Тем более, что в партию он вступил недавно, только в сороковом году. Вопреки убеждению Мари, в партию его вовлекла Изабелла, а не наоборот. А он уж, в свою очередь, воздействовал на Франсуазу, ибо Франсуаза не послушалась бы Изабеллы. Перед войной, во время дискуссии о роли науки, Филипп выступил против философа Жоржа Политцера[714], который был весьма ядовитым полемистом. Но в конце концов они даже подружились. Борман сотрудничал в «Энциклопедии» Монзи и, в известной мере, старался привлекать к участию в ней марксистов. Когда сегодня утром Филиппа вызвали к министру путей сообщения, он ломал голову, для чего бы он мог понадобиться Монзи. Сначала Филипп решил было пренебречь этим неожиданным приглашением, но потом подумал, что отказ может навлечь на него подозрение, за ним, чего доброго, будут следить, а это особенно неприятно сейчас, при работе с «Юманите», и скрепя сердце отправился на прием. Анатоль Монзи сразу приступил к делу. Министр заявил, что ему известны дружеские связи Бормана с Политцером. У него есть довольно деликатное поручение к философу. Министр понимал, что через мало знакомого человека обращаться не следует, – это могло бы лишь насторожить господина Политцера.
Имя Политцера пришло Монзи на ум потому, что в позапрошлую субботу к нему явилась жена Политцера вместе с делегацией по вопросу о политических заключенных. Он тогда спросил госпожу Политцер, что поделывает ее супруг, и она ответила, что он работает, как мобилизованный, в военном учреждении. Следовательно, Филипп Борман легко сможет его найти. Так вот, он, Монзи, ничего не предрешая, подумал… словом, подумал… – Ведь до войны, если не ошибаюсь, Политцер пользовался доверием руководителей партии…
Борман недовольно нахмурился, но это не остановило господина министра. Одним словом, Монзи конфиденциально попросил своего гостя переговорить с Политцером… если Политцер, конечно, может передать. А если нет, ничего не поделаешь…
Филипп ответил, что не может взять на себя такую миссию. Монзи настаивал. Пусть Борман сам судит о значении его просьбы. При этом министр рассчитывает на скромность своего собеседника и надеется, что его предложений не узнает никто, кроме тех, для кого они предназначены. Если Борман как честный человек со всей ответственностью сочтет, что не стоит передавать поручение тому, кому оно предназначается, ну, скажем, Политцеру, ничего не поделаешь – Монзи вынужден будет примириться. Это, в конце концов, дело совести. Он считает господина Бормана человеком умным и лояльным. И уверен, что не ошибается.
Значит, вот как обстоят дела. Военное положение трагично. Не буду от вас скрывать – маршал Петэн считает игру проигранной. Почти с уверенностью можно сказать, что немцы войдут в Париж. Наши армии окружены на севере и будут уничтожены. Еще десять дней тому назад Гамелен заявил, что все резервы исчерпаны. Правительство, движимое исключительно лишь заботой о благе страны, обязано ничего не упускать из виду, и оно готово на все, что может бить в цель. Именно на все! Во внешней политике сейчас самое главное – избегнуть еще одного фронта, который придется защищать, прилагаются все старания, дабы сохранить добрососедские отношения с Италией, уделяется внимание вопросу сближения с Советским Союзом…
Но еще более серьезное положение создалось внутри страны. Для того чтобы продолжать войну, требуются прежде всего люди. Я, очевидно, не сообщу вам ничего нового, но во время тревоги, которая была тринадцать дней тому назад, когда Леже приказал сжечь бумаги министерства иностранных дел… в этот момент самым важным вопросом, величайшей из загадок явилась для правительства возможная позиция рабочего класса. Понятно? Если правительство, вопреки поражению на севере, вопреки вступлению немцев в столицу, все же решилось бы продолжать войну, какую позицию займут коммунисты? Нельзя ли узнать, что думает по этому вопросу руководство партии? Нельзя ли спросить, на каких условиях партия согласится сотрудничать в деле национальной обороны… то есть в войне, характер которой изменился и к которой, тем не менее, наиболее активная, наиболее жизнеспособная часть населения продолжает относиться с недоверием… недоверие это, очевидно, способно рассеять только Политическое бюро.
Борман не обещал взять на себя это уж слишком необычайное поручение. И, перебирая потом в уме каждое слово их беседы, он с некоторым чувством неловкости за господина Монзи вспомнил, как тот произносил слово «партия», как он сказал «Политическое бюро». – Что бы это могло означать? – допытывался Филипп у Изабеллы, которая в этой области была для них всех непререкаемым авторитетом. Конечно, он мог бы передать поручение через их связного, но в один день этого не сделаешь при теперешней сложной системе связи… Политцер, конечно, имеет более непосредственную связь, быстрее может сообщаться с руководством партии. А что если его выследят? Доверять не приходится… – Пойми ты, – сказала Изабелла, – пойдешь ты или не пойдешь, если за ним следят… твое поручение дела не меняет. Нет, но каков ловкач твой Монзи! Еще бы, как не взять на себя такое поручение! Кто это решится не передать? Если даже есть только один шанс на тысячу… Понимаешь, что это такое?
Да, Филипп понимал. Понимал он и срочность дела. Ведь уже 28 мая. Борман острее, чем кто-либо другой, пережил известие о капитуляции Бельгии. Его родина. А сегодня утром газеты заговорили о продвижении противника в дюнкеркском направлении, о критическом положении союзных войск, о той пустоте, которую оставила за собой бельгийская армия, державшая оборону на реке Лис и от Гента до Менэна. Но у Франсуазы было другое соображение, и она высказала его.
Накануне она случайно встретила Аврору Фонсен и услышала от нее очень тревожные вести: новые аресты, судебные приговоры, отправка политических заключенных из всех тюрем Парижского района. Невольно хотелось верить, что предложение Монзи носит серьезный характер. Несомненно, это предложение отражает новый курс в политике. И оно могло бы спасти столько жизней. Ради этого тоже нужно было действовать быстрее.
Итак, Филипп решил отправиться в тот же день и выполнить поручение.
* * *
Последние обозы, последние подразделения, отступавшие от Лиса, уже несколько часов назад прошли через Стенверк, где генерал Приу ждал своей участи, не допуская мысли об отступлении. Генерал Эйм, командир 4-го корпуса, храбро держался на своем посту, близ командующего армией. Но теперь надо было воспользоваться последней возможностью уйти от врага. Неизвестно еще, доберутся ли как-нибудь штабы 1-й армии и 4-го корпуса до Поперинга. Послали разведчиков выяснить обстановку. Они еще не вернулись. Над Стенверком кружили самолеты, а гул артиллерийского обстрела слышен был отчетливее. Генерал Приу оставил при себе только своего начальника штаба и нескольких добровольцев из офицеров – остальные ушли в последнюю минуту. Разведгруппа на берегу Лиса и Рабочий полк, где солдатам роздали старые ружья времен Мак-Магона[715], да еще какой полк! – сплошь из неблагонадежных, – вот последний оплот командующего 1-й армией… Генерала, отказавшегося отступить.
В половине первого немецкие броневики окружили штаб генерала Приу и его соратников. Почти в ту же минуту был взят в плен генерал Эйм.
* * *
Что за день! Нестор совсем обессилел. Тюремный режим не подготовил его к такого рода прогулкам. От Лилля до Ланса тридцать один километр, но ведь то и дело надо было петлять окольными дорожками, и от этого сколько еще прибавилось километров!
Во-первых, на шоссе за Лиллем пришлось пристать к немецкому обозу. Везли полевые кухни для снабжения угольного района Пти-Роншен. Увидев, как два пешехода, Ватбле и Нестор, бредут по шоссе, еле волоча ноги, интендантский офицер велел своему шоферу остановить машину. Право, жалко было смотреть на эти скелеты – кажется, подуть на них, и оба свалятся на дорогу. Офицер сказал, что хочет пройтись пешком – пусть бедняги сядут на его место. В сущности, эта любезность заставила их сделать большой крюк. Но они не посмели отказаться. Довезли их до Пти-Роншена, а оттуда пришлось плестись обратно через Тамплемар, к дороге на Карвен. Офицер дал им две бутылки вина, буханку хлеба и две коробки сардин. Ему-то провиант дешево стоил. Немец посмеивался: – Не отравлено! – Все немцы уже выучили эти слова по-французски. В качестве наглядного доказательства офицер откупорил одну бутылку и отпил глоток из горлышка. – Вы тут отдыхать. Мы обратно не ехать… Откуда вы пришел? – И когда беглецы назвали Лоосскую тюрьму, немец сказал: – A-а! Коммунисты? Франция – короший страна. Много, много свобода. Германия – нет свобода…
Нестор и Ватбле говорили дорогой об этой встрече: – Видишь, есть среди них и неплохие. – Подожди малость, – ответил Нестор.
Тамплемар, Секлен. В Секлене оказался немецкий пост. Дорога закрыта. Куда идете? Велели свернуть подальше от шоссе, идти через Ваттьессар и Камфен. С южной стороны Секлена придорожная канава, переполненная водой, являла собой ужасное зрелище: здесь попал под бомбежку конный обоз, и теперь в канавах бились лошади с раздробленными ногами, пытаясь подняться и от этих усилий только еще больше увязая в грязи; другие лежали на земле и пронзительно ржали. Воздух был отравлен смрадом, на трупы околевших лошадей тучами слетались мухи, нападали и на раненых коней, предвещая их участь. Вокруг все говорило о недавнем сражении: развалины домов, воронки от снарядов, еще дымящееся пожарище. В одном месте в канаву сброшены были не только лошади, но и люди. Вода не совсем покрывала их. Элуа и Нестор увидели, что это марокканцы.
Первым добрался до своего поселка Элуа – после Фалампена дорога вела прямо к Либеркуру, а Нестору надо было повернуть на Камфен. На прощанье товарищи крепко обнялись. Элуа вздохнул: – Ой, поесть охота!.. А тебе? – Как! Уже проголодался? Ведь у них был в тот день хлеб, который им дала булочница, еще буханка и сардины – подарок немецкого офицера, и по литру вина на брата. Но у Ватбле аппетит был богатырский. Даже на тюремном пайке он не научился умеренности. Значит, жена Элуа ничего не выиграла от его пребывания в Лоосе.
И вот Нестор шагает один. Как-то странно идти без товарища. В Камфене он подошел к кафе. У дверей стояли двое мальчишек, старшему лет двенадцать. – День добрый, ребята! Открыто кафе?.. – Открыто, заходите. – Нестор вошел. За столиками пусто, ставни заперты. Мальчишки встали за стойкой: – Что вам подать? – Ну, пива, что ли, дай. – Пива нет, только вино. – Старший поставил перед посетителем полулитровую кружку и налил в нее вина. – Ого, щедрой рукой наливаешь. – У вина оказался терпкий, вяжущий вкус. Это что? Бирр[716]. – Может, другого подать? – Сколько с меня? – Сорок су. – Нестор смущенно почесал затылок. – Ты бы у матери спросил… – Мальчик засмеялся: – Ничего… – и налил ему еще кружку.
И тут мальчишки попросили Нестора помочь им: – Сходите с нами, пожалуйста, в подпол. – Они уже открыли люк, устроенный рядом со стойкой, но у них нехватало сил вытащить оттуда по лестнице два ящика. Нестор вытащил им эти два ящика, где оказалось мыло. Когда он собрался уходить, мальчики в благодарность дали ему бутылку сидра и две бутылки вина, слазив за ними в подпол. Нестор был рад подарку, но счел его слишком богатым: – А мать что скажет?
– Берите, берите, – сказал старший. – Нет у нас теперь матери. Бросила нас, удрала!
