Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 117 страниц)

Жан и Мишлина вышли на улицу. На темную, холодную, пустынную улицу. Мимо пробежала собака. Где-то хлопнула дверь. – Боже мой! – вздохнула Мишлина. – Как я беспокоюсь!..

– О вашем друге?

– Ну, конечно. Вы же понимаете. Ничего не знаешь. Идешь на условленную встречу и всегда думаешь: придет ли? Ждешь, а время как будто остановилось! Вам это знакомо? Теперь уж он не придет!.. Это товарищ, у него жена, двое детишек…

Ей не следовало все это говорить, Жан знал, что не следовало. Но у него тоже сжималось сердце при мысли об этом незнакомом коммунисте, у которого жена и двое детишек. Жан почувствовал благодарность к Мишлине за то, что она вдруг доверилась ему, и боялся, что она пожалеет об этом… Какое-нибудь неловкое слово, и она замкнется, убежит от него. Ему вспомнилось, как он видел Мишлину с Гильомом в лавке Гайяра, когда она еще не была замужем. А Гильома он, пожалуй, не узнал бы, встретив на улице. Жану лишь смутно припоминалась его фигура…

– Не надо было рассказывать вам об этом, м-сье Жан. Да вот попали вы в такую минуту… Пожалуйста, забудьте об этом.

Вместо ответа он крепко пожал ей руку. Мишлина осмелела. Ей хотелось доказать себе, что она не так уж легкомысленно поступила: – М-сье Жан, извините меня за этот вопрос… Но скажите… ведь вы с нами, не правда ли? Как ваша сестра, да? – Странно, она не сказала: как ваш зять. Ей так хотелось, чтобы Жан не обманул ее надежд, а ведь его лица не было видно в темноте. Он ответил вполголоса: – Да, я с вами… – И как только вырвались у него эти слова, он понял, что солгал. Но отступиться от таких слов было уже невозможно. Ведь он сказал это, сказал! – Я так и знала! – послышался в темноте голос Мишлины. Он уже не мог идти на попятный. Что же это я наделал, что сказал! С ума я что ли сошел! Это просто чудовищно! Обманывать людей в таком деле, когда они рискуют всем: своей свободой, своей жизнью!

– Ну, до свидания, м-сье Жан. Я пойду домой. Теперь уж нечего ждать. Как жаль товарища! Хорошо, что я вас встретила. Все-таки легче немного на душе. Вот как Гильом говорил: мы – большая семья…

Мишлина позвонила у ворот. Жан немного постоял, услышал, как она назвала консьержке свою фамилию, как прошла под каменным сводом, потом стукнула входная дверь… Он повернул обратно. До дому нужно было идти минут пять. Он был очень смущен, не мог разобраться в своих чувствах. Что это на меня нашло? Нет, право, что это на меня нашло? Теперь, если я стану думать иначе, это будет обманом в отношении Мишлины, ее друзей – ее семьи, как она говорит. Можно, разумеется, сказать: наплевать мне на это. Но я же не могу так сказать, вот и все. Теперь я в плену. Попал в плен собственной лжи. Чтобы снова почувствовать себя свободным, надо сделать так, чтобы мои слова не были ложью… Теперь я не свободен думать, что захочется, я не свободен перед этими людьми. А как же Ивонна? Что будет с Ивонной? Ее тоже могут арестовать. В прошлый раз, когда я пришел к ней, ясно было, что я ей мешаю, она сказала: «Мне надо идти по делам…» Может быть, она так же вот, как товарищ Мишлины… Настанет такой день, когда Ивонну кто-нибудь будет ждать, а она не придет. Есть только два лагеря. Неужели я буду в другом лагере – с теми, кто арестует Ивонну, кто арестовал того коммуниста? Нет, я не солгал Мишлине.

С ума сойдешь, ей-богу! Так что ж, я теперь коммунист, а? Ведь можно быть на стороне коммунистов, не будучи коммунистом. Или пойти против них вместе с отцом Сержа Мерсеро, с отцом Никки… и с Фредом Виснером… Нечего увиливать, надо решать – с коммунистами я или нет? Сейчас война, французы сражаются. Жак… Значит надо выбирать между Жаком и Ивонной? Да тут дело не в Ивонне, не в Жаке, тут дело во мне самом… Что же это нашло на меня, чорт бы меня драл, что это, право, на меня нашло?..

Эти люди… Ну что я знаю об этих людях, о том, что ими владеет, что ими движет, что для них основа основ?.. Они совсем непохожи на Рэмбо, они – полная противоположность тем, кто убегает от жизни. Что они подумали бы о том изречении Леонардо да Винчи, которое Мишель Вьешанж прочел в книге Барреса: «Так же как хорошо употребленный день приносит радостный сон, так и хорошо употребленная жизнь приносит радостную смерть». Жан затвердил эту фразу наизусть, потому что в его глазах она оправдывала все: его жажду жизни, любви, деятельности – пусть нелепой и даже бесцельной, но такой, чтобы она целиком заполняла существование… Эти люди… не могу, просто не могу себе представить, как они мыслят и что дает им мужество. Может быть, они тоже ищут радостной смерти? Не в этом ли их тайна? Нет, нет. Ничего похожего нет в том, что о них известно, в том, что они пишут. Это как будто совсем особая порода людей…

Жану вспомнился август месяц, когда он читал книги Гайяра и когда ему каждое утро просовывали под дверь «Юманите». Удивительно, как мало места занимает смерть в том, что они пишут. Им, видимо, совершенно незнакома метафизическая тоска. В этом даже есть что-то фанатичное. Я уже чуть было не уверовал, а потом… Что же произошло? Почему все это вдруг потеряло для меня ценность? Пакт, да, да – пакт. Но ведь если на их стороне все самое высокое, самое благородное, что есть в мире, – тогда значит… ведь во всем есть только две стороны… У них самые высокие, самые благородные в мире идеи… А как времена переменились! То, что раньше люди имели право говорить во всеуслышание, писать, провозглашать… Однако это очень важно: идеи, за которые преследуют, – великие идеи! Тогда он еще был свободен не верить в них. А теперь? Где теперь эта свобода?

* * *

Их вели по лестницам, где тускло светились лампочки, замазанные синей краской, отворяли двери с матовыми стеклами, проводили по длинным коридорам. Там дремали на скамьях какие-то люди, стояли караульные. Франсуа плохо соображал, куда их привезли, – слишком быстро высадили всех троих из машины на ледяной ветер и бегом прогнали под воротами, а потом через двор. Здание было большое, старое, комнаты с маленькими окнами и огромными зелеными полками, разделенными на клетки, а в них битком набиты пыльные папки с делами; на столах – груды всяких бумаг. В полицейских канцеляриях все как будто заведено и оборудовано раз навсегда еще со времен Камескасса^[282], все пропитано запахом пыли и пота; ступени истерты ногами тысяч людей, паркетные полы никогда не натираются, для служебных помещений места отведено мало, теснота – чуть не друг на друге сидят во множестве писаря атлетического телосложения, которое совсем не вяжется с их канцелярскими занятиями, и все тут замызганное, истрепанное, как поношенная одежда, сохранившая в своих складках форму усталого человеческого тела. Пахнет чернилами, старыми бумагами, зверинцем.

Мирейль, Антонио и Лебеку приказали сесть на скамью в углу большой комнаты с низким потолком и оставили их там, как забытый багаж; вся комната была заставлена конторскими столами, и за каждым трудились в поте лица своего не меньше двух чиновников, изнемогая под бременем работы, не прекращавшейся ни днем, ни ночью; посреди комнаты стояла раскаленная чугунная печка, а возле нее – ведро с углем; духота и жара невообразимые. Время от времени отворялась дверь в соседний кабинет, вызывали низенького щуплого канцеляриста или толстяка в больших очках, и они рысцой бежали на зов. В комнату то и дело вихрем влетали какие-то устрашающего вида субъекты, присаживались на уголке стола, переговаривались вполголоса с протоколистами, сдвинув шляпу набекрень, и молниеносно исчезали. У стены, напротив политических, на скамье, теснились совсем иного сорта арестованные: размалеванные женщины, рослый детина с оторванным воротником и с распустившимся галстуком, два угрюмых юнца лет шестнадцати – семнадцати, которые все шушукались о чем-то, умолкая лишь от окриков надзирателей. За двумя столами допрашивали уголовников – нечто вроде исповеди по конвейерной системе. Время от времени оттуда доносился плаксивый голос какого-нибудь распухшего от пьянства оборванца: «Да я же вам говорю, господин инспектор, что не я…» Потом раздавалась ругань, и мирный чинуша, придя в ярость, стучал кулаком по столу или заезжал в физиономию своему подопечному. В середине комнаты оставалось свободное пространство, вроде сцены, подготовленной для спектакля, и там время от времени появлялись довольно живописные фигуры, которые, прикладывая руку к сердцу, протестовали, клялись в своей невиновности, получали оплеуху, зуботычину, пинок ногой и, отлетев в сторону, со стонами вытирали рукавом разбитый нос, орошая кровью своих соседей.

Не позволять себе думать о Мартине.

Полицейские, доставившие их сюда, куда-то улетучились, кроме одного, которого они именовали начальником; сняв пиджак, он аккуратно повесил его на спинку стула около печки и оживленно разговаривал с тучным человеком, примечательным смуглой бронзовой физиономией, вычурной прической с фестончиками на висках и шумной одышкой – видно было, что у него астма. Начальник извлек из стенного шкафа свои запасы провианта – бутерброд с мясом, початую бутылку вина, стакан – и принялся подкрепляться перед допросом. Ближайший к Франсуа исповедник, похожий на парикмахера, вертел в руке перо быстрыми, легкими движениями, точно ножницы при стрижке волос, и допрашивал размалеванную, как вывеска, девицу в шляпке, представлявшей, несомненно, последний крик моды на Севастопольском бульваре или в районе Сен-Дени. Лебек слышал всю одиссею воровства с прилавков, угрозы, выпытывание признаний относительно способов сбыта краденых товаров, блатной жаргон, притворные всхлипывания, внезапный поток слов, которым женщина старалась что-то скрыть, и голос сыщика, стоявшего за ее спиной: – Что с ней канителиться, господин начальник? Я вот звездану ей хорошенько. – Погоди, – отвечал инспектор, – может, и так скажет…

Испанец смотрел на все это взглядом человека, которого уже ничто не могло удивить. Долгий опыт научил его терпению. Его история началась в солнечный день восстанием народа, боями за казармы; потом обучение военному делу, утренние заморозки, бесконечные часы дозора у бойниц, окопы на сожженных зноем голых плоскогорьях без единого деревца, где, пряча от противника костер, жарили козлятину или закусывали наспех сырой луковицей с хлебом; за плечами у Антонио были годы боев против своих же соотечественников и вой марокканцев в штыковых атаках, ужасные дни поражения, рана в живот, лагерь в Верна; три года испытаний, превративших мирного и чувствительного Антонио в закаленного, решительного человека, который, сидя в этой жарко натопленной, вонючей комнате, вместе с незнакомыми ему соратниками, среди торговцев краденым барахлом, среди воровок, пойманных с поличным в магазине Галери-Лафайет, безмолвно и невозмутимо ждал допроса, зная, что у него выпытать ни слова не удастся.

Один из полицейских, захвативших их с поличным, вернулся, и Франсуа узнал его, хотя в нем не было ничего приметного, кроме толстого красноватого носа: самое обыкновенное круглое лицо, самый обыкновенный лоб, подстриженные щеткой усы, пухлые плечи, словно подбитые ватой, широкий зад. – Наконец-то явились, Жюль, – недовольно сказал начальник. – Что вы так долго? – Впрочем, это нетерпеливое замечание не помешало ему продолжать болтовню со смуглым субъектом, напускавшим себе фестончики на висках. Жюль стал извиняться, но начальник его не слушал; очевидно, этот Жюль принадлежал к шпикам низшего ранга. У начальника, довольно рослого мужчины, была жирная шея, такая толстая, что по сравнению с ней его большие уши казались маленькими. Розовую глыбу шеи перечеркивала белая полоска воротничка, темные волосы были подстрижены довольно коротко. Над маленькими глазками нависали брови шоколадного цвета. Все лицо заплыло жиром и ровно ничем не могло привлечь внимание, разве только золотым зубом, который поблескивал во рту, с правой стороны.

– Мирейль Табуро.

Ее вызвали первой.

Допрос длился больше двух часов: Мирейль, Антонио, Франсуа, потом опять Антонио, опять Франсуа и Мирейль… Сначала устанавливали личность каждого, затем следовали вопросы, угрозы, дружеские увещевания; потом взывали к собственным интересам допрашиваемых. Больше всего старались запугать испанца, но натолкнулись на сильного противника. Ясно было, что с Антонио Гарсиа господа полицейские только зря теряют время золотое. Иногда арестованных оставляли в покое – сидите себе, смотрите, а мы вас помаринуем да покажем на других, как мы умеем работать. И тогда полицейские комиссары, сидевшие за столами, держали себя так, словно в этой плохо освещенной низкой комнате, похожей на зал ожидания захолустного вокзала, никого кроме них не было, словно они не замечали входивших и выходивших людей, не видели арестованных, и вдруг раздавался вопрос: «Ну как, надумали? Говорите начистоту». Начальник все добивался, чтобы Франсуа заявил, что Мориса Тореза нет во Франции, что он находится в Люксембурге… Бронзово-смуглый субъект в конце концов сел рядом с комиссаром. Очевидно, он был в данном случае посторонним, но весьма интересующимся наблюдателем. Астматическое дыхание вырывалось из его груди со свистом и шипением, как пар из готового к отправке паровоза. Франсуа не мог отвести глаз от черных плоских фестончиков, изящно окаймлявших его рябую физиономию. А в это время сидевший спиной к Франсуа шпик, которого комиссар назвал Жюлем, чуть ли не водил толстым носом по столу, с напряженным вниманием стараясь разгадать ребус, прикладывая друг к другу клочки разорванной «гармошки» Шарпантье. – Мирейль Табуро!.. – Опять принялись допрашивать Мирейль. Полицейский комиссар решил, что она любовница обоих арестованных, и всячески старался использовать это обстоятельство, пытаясь возбудить в «соперниках» ревность, чтобы вытянуть у них признание. Он был психолог и любил методы «психического воздействия». В подходящий, по его мнению, момент он вздымал к небу огромные кулачищи, и тогда из манжет высовывались его руки, густо обросшие бурой шерстью. Ему ли не знать человеческой психики! Только он не сразу угадывал, на какую пружину нужно нажать, нащупывал то одну, то другую, и удивлялся, что при всех его познаниях ему не удается вызвать желанного взрыва страстей, когда преступник забывает, что для него всего выгоднее запирательство. В конце концов астматику все это надоело, и он вышел из комнаты, так сильно передернув плечами, что у него, должно быть, все фестончики разлетелись. Полицейский, похожий на парикмахера, встал со своего места, подбросил угля в печку. Зловонная жара усилилась. Увели женщин, сидевших у другой стены; грим их растаял и потеками пополз по лицу. Теперь на скамье дремали одни только юнцы, о них как будто забыли: инспектор, который «занимался» ими, уже час назад торопливо вышел из комнаты, будто ему срочно понадобилось побежать за нуждой.

– Господин начальник! – вдруг завопил Жюль (это было около двенадцати часов ночи). – Вышло! Посмотрите, можно прочесть!..

Ребус-головоломка оказался труднейшим. Многих клочков нехватало; кроме того, заглавные буквы, листок исписан с обеих сторон… Попробуй угадать, какие клочки надо приложить друг к другу и с какого края. Но в конце концов ему удалось восстановить две фразы: «Даладье не даст нам мира… Союз с СССР для того, чтобы разгромить Гитлера…»

Начальник покачал головой. Жюль вопрошающе глядел на него и тоже покачивал головой. В эту минуту перед ними стоял Франсуа. Антонио настороженно следил со скамьи за допросом. Мирейль о чем-то думала, – вероятно, о том, что сделают в армии с ее мужем, когда туда обо всем сообщат.

– Н-да, Жюль, и сильны ж эти молодцы. Носят в карманах заготовленное алиби: оправдание своей политики, тезисы показаний их депутатов капитану де Муассаку. Нет, погодите, голубчики, мы не такие уж дураки! Умеем читать между строк. Эта бумажка вас не спасет. Туда же! Вообразили себя хитрецами, простофили несчастные! А вы-то, Жюль, хороши! Столько времени убили на то, чтобы восстановить как раз те самые слова, которые они суют нам под нос. Они, изволите видеть, сражаются против Гитлера. С Советским Союзом, но против Гитлера… Ловко разыграно!

– Так вы думаете, господин комиссар, что это было нарочно заготовлено для нас? – спросил Жюль.

Комиссар насмешливо заметил:

– Видно, что это не ваша специальность, дорогой мой! Вы в таких делах новичок. Вот когда насмотритесь, как мы, на политических, тогда поймете… Эти люди – не то, что ваши сутенеры и их девчонки. Но, в общем, вы неплохо справились с первым испытанием, удачно закинули сеть. Богатый улов! Я отмечу в донесении ваше усердие и предприимчивость…

Жюль рассыпался в благодарностях, говорил о чем-то непонятном для Франсуа, о каком-то счастливом случае, о том, что ему повезло. Как жаль, что он лишается теперь чести работать под руководством господина Агостини… он очень многому научился бы у господина Агостини… только что начал работать с господином Агостини, и вот приходится расстаться… Уже получил назначение… Да, да сегодня утром получил!

– В армию? – спросил комиссар Агостини. – Ну, разумеется, им очень нужны люди, – ведь во время войны в армию позабирали всякую погань. Господа военные брезгуют полицией, а все-таки приходится им обращаться к нашим услугам. И куда же вас назначили, Жюль?

– В район Мо, в Территориальный рабочий полк…

– Ах так! ТРП. Право, эти новые воинские части – умное изобретение. Вот где ведется настоящая война!.. Вы сами это увидите, друг мой. В наши дни пушки стали всего лишь символическим оружием. Ну что ж, желаю успеха. Надеюсь, что краткая практика у нас послужила вам хорошей подготовкой для вашей новой должности. Вы, кажется, не женаты? Я вас как-то раз встретил с девчоночкой….

Инспектор вздохнул со смущенным видом: – Видите ли, господин комиссар, мне сорок лет. И вот все не могу решиться… Сколько раз говорил себе: брошу ее. А потом опять потянет… Ничего не могу с собой поделать. Вот как будто и нет других юбок на свете.

– Хорошо, хорошо. Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь. Знаете ли, инспектор, у людей создалось о нас совершенно неверное представление: у сыщика, мол, нет сердца! А ведь мы тоже люди, у нас есть жены, дети, и частенько мы питаем слабость к какой-нибудь цыпочке. Верно, а? Словом, это ваше личное дело.

Уже несколько минут Франсуа думал только об одном: кто же меня выдал? Очевидно, выследили, когда я шел к Мирейль. Но откуда они узнали про меня? Они ни слова не говорят о мальчике с Одесской улицы. Впрочем, тот и не знал ничего. Если бы они от него исходили, не много бы разнюхали… Тогда кто же? Лемерль? Что, если видели, как я выходил от Мишлины! Не надо мне было ходить к Мишлине. И все это потому случилось, что от меня взяли Маргариту Корвизар. Да нет, не в этом дело! Шарпантье задал мне головомойку; я хотел все сделать поскорее и, как видно, действовал неосторожно. А если это Лемерль, то почему же он так долго ждал? Скорее это не он, а подлец Сомез. Да, должно быть, все пошло из банка. Возможно, когда директор разговаривал со мной, кто-нибудь уже подстерегал меня у подъезда. Неужели видели, как я заходил к Жан-Блэзу?.. Бедняга! Если бы он действительно участвовал, а то ведь так, зря… Как знать, – может быть, директор решил выставить меня, потому что у него уже побывала полиция… У кого меня еще могли видеть?.. Я недавно заходил к старухе Блан. Не надо было этого делать. Что если установят слежку за всеми, кто заглядывает в швейцарскую. Всех перехватают. Лебек совсем запутался в догадках, возвращался то к одному, то к другому предположению. Несомненным было только то, что он вел себя возмутительно неосторожно, и притом не первый раз… Ах чорт, ах дьявол собачий, думал он, я же провалил всю организацию нашего округа, и из-за меня арестовали Мирейль и вот этого испанца, а уж это глупее всего. Никогда себе не прощу! А как же теперь выкрутится Шарпантье? Придет в четверг в Фальгиер и не найдет меня там… А Мартина?.. Нет, не буду думать о Мартине!

И как раз в это время комиссар Агостини опять вызвал испанца.

– Ну-с, господин иностранец, прежде всего скажи – ты зачем приперся во Францию? Мерзавцы! Вы забыли, что находитесь во Франции, а не в Москве… Убирайтесь вы к Франко с вашими претензиями. Всех бы вас выслать за Пиренеи, именно за Пиренеи, а не в Москву – в Москве-то вам была бы лафа. Выгнать вас из Франции, вы нам не нужны!

Антонио, уже несколько часов ни звуком не отвечавший на все вопросы и ругань комиссара, вдруг поглядел на него своими черными глазами и тихо, но отчетливо сказал:

– Ну это, знаешь ли, еще неизвестно.

– Как «неизвестно»? – заорал Агостини. – Неизвестно, что вы нам не нужны?

Испанец утвердительно кивнул головой, и вид у него был откровенно насмешливый: на сей раз он сам прибегнул к «психическому воздействию», и психика комиссара Агостини реагировала привычным движением – ударом кулака в лицо. Антонио молча вытер тыльной стороной руки кровь, бежавшую из рассеченной губы. Он не пошатнулся, стоял твердо на ногах и, кивнув головой, снова повторил: – Еще неизвестно! – Агостини посмотрел на свой кулак и сказал, покосившись на Жюля:

– У этих молодцов столько наглости, что поневоле голову потеряешь. Мы ведь, в конце концов, тоже люди. Я ведь говорил вам, – у нас есть сердце, кровь в жилах, человеческие нервы и ограниченный запас терпения. Этот тип оказался неожиданной добычей. Ведь вы о нем не сообщали, правда, Жюль? Но весьма возможно, что он-то и есть самый главный в этой шайке. Вы когда едете в свой полк? Через два дня? Значит, вам не удастся проследить за ходом дела. Но и в эти два дня вы можете мне помочь. Ведь как-никак их поймали благодаря вам.

Инспектор Жюль, польщенный похвалами господина Агостини, теребил двумя пальцами кончик мясистого красного носа, улыбался, опускал глаза. Он блаженствовал.

«Вот гнус! – думал Лебек. – А что-то мне знакома эта рожа. Где-то я его видел».

И вдруг ему вспомнилось: видел у дверей профсоюза! Но и это ничего не объясняло… Все могло случиться и по доносу из банка, и из-за Лемерля, и из-за слежки, установленной за старухой Блан. И из-за какой-нибудь моей оплошности. Но несомненно, что этот толстоносый следил за мной с самого утра… А я-то воображал себя хитрецом!.. Тебе, милый мой, еще надо многому поучиться… если ты выпутаешься. А иначе ты не будешь вылезать из тюрьмы.

Около часу ночи их отправили в «предварилку».

И только там, когда у Лебека все вытряхнули из карманов, отобрали шнурки от ботинок, галстук, окатили ледяной водой под душем и вернули его одежду, всю влажную от дезинфекции горячим паром, когда его заперли в камеру, где он оказался среди вшивых оборванцев, воров и каких-то вертлявых парнишек с мерзкими мордочками, – только там, лежа на грязном тюфяке, набитом гнилой соломой, и пытаясь уснуть под зычный храп соседа, который все наваливался всклокоченной головой ему на плечо, Лебек позволил себе подумать о Мартине, о детях, о старухе-матери, о том, как будет она жить в деревне, куда послали к ней старшую девочку, и что испытает она, когда ей сообщат… Он говорил себе: «Разумеется, партия не оставит их без помощи. Но ведь у партии столько работы, огромной работы, и стольких товарищей травят сейчас эти сволочи, хватают их… много ли может сделать партия для моей семьи, ведь у нее так мало средств, у нашей партии… Будет ли у моей семьи хоть кусок хлеба? Проклятые! Если бы Мартина устроилась у родителей… Но что еще скажут ее родители? „Вот он, твой Франсуа! В тюрьму попал!“»

И вдруг светлым видением встала перед глазами Мартина, ласковая, милая, как в те часы, когда она была в его объятиях, вспомнился их разговор, после того как он в первый раз отправился к Мирейль. Как он приревновал ее, дурак, к Жан-Блэзу!.. Что-то у меня голова уже стала плохо работать… Никогда они на это не пойдут. Ни он, ни она. Теперь весь вопрос только в том, как ей прокормиться с детишками… Зловонная камера, храп соседа, сырость, дремотное оцепенение. Замелькали привычные картины – банк, решетчатое окошечко, рука Шарпантье просовывает пачку кредиток, тысяча, две тысячи, три, четыре, пять… И Лебек погрузился в сон.

VII

«Позволю себе от всего сердца выразить вам благодарность за вашу посылочку. Я даже сначала и не поверил, что всю эту роскошь вы соблаговолили послать мне. Также благодарю вас за списочек наших, которых взяли в армию. Можно только пожелать, чтобы и другие хозяева, которые в нынешнее тяжелое время еще как-то справляются с делами, так же пеклись о своем персонале, как вы. Ваш великодушный поступок, дорогой господин Мерсеро, доказывает, что борьба классов вовсе не является неизбежной. А раз это так, то все рабочие должны понять, что им куда лучше и полезнее будет работать, как полагается, – каждому на своем месте, – без всякой вражды к хозяевам и начальникам, в полном согласии с ними. Надеюсь, когда все уляжется…»

Дверь канцелярии распахнулась, ветром погнало по столу бумаги, капрал Серполе еле успел прижать локтем начатое письмо и поднял голову. – Кого там чорт несет? Дверь закрывай, разиня! Не лето!

В комнату вошел высокий и костлявый, жилистый малый; лоснящаяся кожа туго обтягивала скулы; сквозь реденькие, коротко остриженные волосы просвечивал череп – настоящий скелет. Маленькие глазки глядели заискивающе и в то же время нагло.

– С вашего позволеньица…

Он ткнул пальцем в сторону часов-ходиков.

– С вашего позволеньица… Ровно без пяти… явился как штык.

– Ах, это ты, Лафюит. Ладно, бери одеяло и ступай. Где тюрьма, сам знаешь…

Лафюит показал, что вот, мол, одеяло – подмышкой. И громко втянул носом воздух.

– Чего еще надо?

– Насчет курева бы… Обратите внимание, еще не получали…

– Ну и нахал! Ступай, без разговоров! – Серполе встал, захватив в охапку целую груду розовых и зеленых папок. Вдруг ему стало не по себе. Лафюит вон какой здоровенный, выше его, Серполе, на две головы; руки длинные, как грабли, кулаки, как кувалды, взгляд какой-то странный, прилипчивый. И Серполе смягчился: – Ладно, ладно, там видно будет… а теперь ступай! Мне надо закрывать… к майору иду.

– Разрешите покараулить… Здесь поуютней будет…

Серполе дипломатически промолчал. Еще чего выдумал! Так я и оставлю этого ворюгу одного в канцелярии! Ящики-то не запираются… Он вышел на улицу, Лафюит увязался за ним: – Насчет табачку не извольте забыть.

– Иди, иди, дежурный выдаст!

– А есть там кто из ребят? Какой там народ сидит, желательно знать?

Серполе с удовольствием двинул бы своего собеседника по шее. Но он только взглянул еще раз на Лафюита и снова ощутил всем нутром страх перед этим высоченным детиной: ну и похабная рожа, настоящий бандит! – Немного там народу, – ответил нехотя Серполе, – один только парень, знаешь, бывший денщик из третьей роты… Книги из замка таскал…

Лафюит неодобрительно свистнул, как будто хотел сказать: до чего это люди доходят, ну и времена настали, и так далее. Вдруг Серполе резко отстранился от своего спутника: он заметил Дюрана, корректного, вежливого Дюрана, который отдавал ему честь. Серполе подошел и пожал Дюрану руку. Но не упускал из виду Лафюита. Тот не спеша шагал к тюрьме, зажав подмышкой одеяло. Шел пружинистым, кошачьим шагом: того и гляди, прыгнет.

Дюран был прикомандирован к канцелярии первой роты. Канцелярию и один взвод этой роты недавно перевели в деревню, чтобы были на глазах у полковника. В том числе и нежелательные элементы: русские и все прочие… Ротный командир капитан Блезен столовался у полковника. Остальные попрежнему стояли в Ферте-Гомбо, где находился и лейтенант Барбентан. Итак, уже несколько дней Дюран был прикомандирован к канцелярии первой роты. Он попал туда довольно странным образом. В полк его не зачисляли. Дюран прибыл с каким-то сопроводительным письмом. Капитан Местр рассказывал об этом в присутствии Сикера, а Сикер сообщил Серполе: – В первую роту охранка прислала своего человека. Должно быть, из-за этого сотрудника «Юманите». – По правде говоря, ни Сикер, ни Серполе не были так уж уверены, что Дюран прибыл именно из-за Барбентана. Дюран! Выдумают тоже. Он такой же Дюран, как мы с вами! В полку и без Барбентана было немало публики, которая могла интересовать охранку. Конечно, Дюрана неспроста назначили в первую роту… Известно, что это за рота. А все-таки ниоткуда не следовало, что он наблюдает только за первой. – Вы так думаете? – спросил Серполе, и даже не без некоторой досады. Кого имел в виду Сикер? – Ну, скажем, лейтенанта Гайяра или даже, если хотите, Готие или Лурмеля. – Как это – Готие? Как это – Лурмеля? – Сикер хихикнул: – А вы сообразите, почему они сюда попали. Неужто, вы в самом деле думаете, что за капитаном, например, так-таки ничего и не числится? И не кажется ли вам странным, что канцелярию первой роты перевели сюда? И капитана Блезена тоже… и всех этих иностранцев, а Барбентана оставили почти в полном одиночестве в Ферте-Гомбо?

Дюран – человек без особых примет, с самым обыкновенным именем, с обыкновенным подбородком, усы щеткой, нос шишкой – Дюран почувствовал, что его раскусили. Слишком уж любезен этот Серполе. Вот почему Дюран, встретившись с ним, поморгал заплывшими глазками, сказал несколько слов и отправился дальше своей дорогой. Ну и полк, ну и работка! Он горько тосковал по прежней своей специальности. То ли дело девочки или держатели автоматов-рулеток в кабаках. Конечно, аховая публика, зато там можно поживиться. А вот как коснется политических… Не далее, как вчера вечером, когда Дюран вошел в кафе, все хором запели «Маделон». Да, нельзя сказать, что его обязанности сохранялись в тайне. Повидимому, все уже в курсе… Попробуй-ка что-нибудь сделать в таких условиях. Прав был Агостини: во время войны весь сброд суют в армию!.. Собственно говоря, Дюран зашел в кафе вовсе не для того, чтобы шпионить. Но его поселили на частной квартире – мерзость, такая мерзость, что просто хуже нет. Боялись, что если его устроить на постой наравне с офицерами, это будет бросаться в глаза. А все равно кругом шептались: «Смотрите, – Дюран – знаете, тот самый, из первой роты»… Он даже не мог как следует расположиться у себя в комнате, вернее, в чулане, со своими донесениями… Отсюда, издалека, ему казалось, что в выборе между Сильвианой и Жерменой колебаться не приходится. Жермена – это значит рано или поздно надеть на себя хомут, жениться, ну а Сильвиана… Когда он сел за столик в кафе, то не мог отделаться от чувства, что все присутствующие заглядывают ему через плечо и читают донесение. Все шиворот-навыворот пошло… Дюран старался прикрыть рукой бумагу, но видел, как окружающие без всякого стеснения смеются ему прямо в лицо. Да, это тебе не Монпарнас.