Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 117 страниц)

Утром дождь все еще шел.

– Вы так и не уснули, мадам? – спросила Эжени. – Как же так можно? Постель совсем неплохая…

Сесиль смотрела, как одевается ее горничная. Она так и подумала: «моя горничная». Странно это вышло! В армии мужчины ее круга живут бок о бок с простонародьем. Это совсем другое дело. Но молодой женщине… очутиться в одной комнате со своей горничной!..

Им принесли кофе из казармы. В дверях показался чепец монахини. Из соседней комнаты слышалось бормотанье старух, хором читавших молитвы. Монахиня сообщила, ставя чашки на ночные столики: – Говорят, нас скоро эвакуируют… ничего, в Дордони есть еще одна обитель нашего ордена.

Как нелеп мир! Что бы ни случилось, какое возможно будущее для них двоих? Для Сесиль и для Жана? Надо постараться представить себе жизнь с Жаном. Его сестра права. Я сумасшедшая. Жизнь с Жаном… Есть слова такие же бессмысленные, как дождь. И как дождь назойливые. Жизнь с Жаном…

Эжени пошла попрощаться с братом. Дождевые струи – точно лезвие бритвы. На стеклах – длинные полосы, это похоже на посекшийся серый шелк… Кофе отвратительный. Горький. Но горячий. Все мужчины пьют каждое утро такой кофе. Мужчины. А Жан – мужчина? Для Фреда ответ готов: Фред – чудовище. В коридорах уборщицы усердно мыли белые и черные плитки…

Не доезжая Шато-Тьерри, машину вдруг как занесет: лопнула шина. Сесиль будто очнулась от сна… Образ Жана рассеялся в этом унылом ландшафте, посреди грязной дороги. Эжени пришла в смятение. Мадам будет чинить? Господи, неужто мадам умеет! Одного Эжени не говорила: как дико ей смотреть, что мадам напяливает на себя какой-то балахон и на дожде подводит домкрат под ось… Выходит, как будто мадам обслуживает ее, Эжени… мир перевернулся вверх дном… Оказывается, сменить колесо – дело недолгое. Ну и ловко же орудует мадам!.. Когда они, наконец, поехали дальше, у Эжени были насквозь мокрые ноги, и она непрерывно твердила про себя, что мир перевернулся вверх дном. Она была так потрясена, что сказала вслух: – Да, безрукой вас, мадам, никак не назовешь! – услышала свои слова и заплакала.

Сесиль перевела скорость.

Жан, Жан, Жан… непрерывно журчал дождь.

Навстречу попадались артиллерийские обозы, тянувшиеся на восток. Солдаты, набившиеся в грузовики, высовывались из-под брезента при виде двух женщин в машине виснер, размахивали касками или делали непристойные жесты, выкрикивая приглашения, которые терялись в шуме. Несколько раз приходилось вести машину по самой обочине и останавливаться, чтобы пропустить грузовики. Тогда можно было разглядеть, как парни, с покрасневшими от холода носами, на потеху товарищам перегибались через борт, чтобы поманить девчоночек, и как их поливало дождем. Мужчины… мужчины… когда-нибудь и Жан поедет на такой же машине… и будет вместе с другими заигрывать с встречными женщинами. Все это раздражало Сесиль, и она решила сделать крюк, чтобы проехать менее людной дорогой. Она посмотрела на карту в путеводителе: свернуть сюда, потом сюда – правильно. Это немножко удлинит путь, но не все ли равно?

Должно быть, Сесиль ошиблась, потому что они проехали лишних двадцать километров, а указанного на карте шоссе все не было… Не беда. Раз направление верное, дорогу на Париж рано или поздно найдем. «Дворники» ветрового стекла заедало, потом они снова догоняли друг друга… Жан… Жан… Кажется, что сама погода плачет… Жан… Жан…

Дорога шла теперь узкой долиной, под оголенными деревьями вилась какая-то речонка. Жан, Жан, Жан, Жан… твердил дождь. И тут, в нескольких сотнях метров от какого-то поселка, на крутом повороте, слева неожиданно выскочила машина и врезалась в бок виснера.

Сесиль и Эжени вместе с машиной отбросило к насыпи. Они не пострадали, если не считать нескольких синяков и порванных чулок. Из другой машины выскочили два офицера и помогли им выбраться. У виснера был помят кузов. Офицеры осведомились, не поранило ли дам. Один был высокий блондин, немолодой, с глубокими складками по обеим сторонам рта. Второй – совсем молоденький.

– Вот так штука! Кузина!

Это был Ксавье де Сиври, брат Луизы.

– Извинись, по крайней мере, – ты ехал левой стороной.^[254]

– Разрешите представиться, сударыня… – вмешался потрепанный блондин. – Готие, лейтенант энского Территориального рабочего полка. Машину вел я, Сиври не виноват…

Несчастный случай обернулся веселым приключением. Завтракать они будут у майора. Дамы, вероятно, проголодались? Сесиль многозначительно подтолкнула Эжени локтем и представила: – Моя приятельница, мадемуазель Жигуа… – Ксавье вытаращил глаза. Что за приятельница? Сроду о такой не слыхал… Тип компаньонки… Ксавье не был завсегдатаем на авеню Анри-Мартен. Так или иначе, один из господ офицеров непременно доставит дам в Париж, а машину… ну, машину Готие в качестве начальника полкового автопарка велит отремонтировать – это последнее дело… зато Ксавье лишний раз смотается в Париж.

– Даже смешно, до чего ты похож на Джимми! – сказала Сесиль кузену. – Из-за этого я никак не могу принимать тебя всерьез…

Появление офицеров с двумя дамами произвело сенсацию в местечке, битком набитом солдатами или, во всяком случае, мобилизованными штатскими. – Я тебе объясню, кузина. Это полк, но немножко странный полк… – В самом деле, полк был странноватый… Все, что о нем рассказывали лейтенант Готие и Сиври, казалось, было нарочно придумано для увеселения дам. – Знаешь, кто тут у нас? Ни за что не угадаешь. Сколько ни думай… Даже не пытайся! – Сесиль и не собиралась гадать. Она сама не знала, досадовать ли ей на это маленькое происшествие. Может быть, оно немножко отвлечет ее… – Я мог бы промучить тебя целый день… Но так и быть скажу сразу, все равно ты бы никогда не додумалась… Так вот – дядя Мари-Виктуар! – Дядя Мари-Виктуар? – Да, представь себе! Брат Эдмона Барбентана… тот, что сбился с пути. Ну, ты знаешь! – Эффект оказался гораздо меньшим, чем рассчитывал Ксавье. Лейтенант Готие начал что-то говорить госпоже Виснер о коммунистических ячейках в армии… даже и теперь от них нет покоя… Нет, лейтенанта Барбентана сейчас нет в батальоне. Он со своей ротой стоит в другом месте.

Когда они вошли в столовую, с полдюжины офицеров, находившихся там – люди все зрелые, – вскочили с мест и шутки ради вытянулись во фронт. Офицерская столовая помещалась в просторном барском доме стиля ампир, ныне покинутом хозяевами. В окна доносились звуки горна, на котором упражнялся новичок, еще не вполне овладевший этим искусством. Комната была неправильной формы и полутемная, несмотря на высокие окна. Полинявшие зеленые плюшевые портьеры с бахромой цвета беж. Чахлое растение в фаянсовом вазоне на столике, отделанном медью… Посреди комнаты – обеденный стол. В камине горел огонь.

– Господа, – крикнул Сиври, – рекомендую вам мою кузину!

А за окном попрежнему лил дождь. Жозеф попрежнему был слепой. Но Жана заслонила сутолока. Новые лица. Чужие мужчины. Незнакомый мир. Шутки, вероятно, повторявшиеся изо дня в день.

– Доктор! – загремел майор. – Шампанского в честь наших дам!

Доктор ведал столовой. (Сиври, сколько раз я вам говорил, чтобы вы не впускали сюда этого мерзкого пса. Это же рассадник блох! Ваш кузен – слишком чувствительная натура, сударыня…) Доктор – кутила и волокита, без стыда и совести и без волос на голове, как острил майор, спросил: – Подождем капитана Местра? Или предложим каждому занять свое мес-сто? – В ответ поднялся дикий шум и гам. Барабанили ножами по тарелкам. Стучали рюмками об стол… К чорту Местра! Дамы превыше всего! Кстати, на обед бекасы…

– Бекасы! – завопил Сиври и пустился откалывать джигу. Его пристыдили; он был самый младший. Он смущенно извинился перед мадемуазель Жигуа. У мадемуазель Жигуа заплаканные глаза. Верно, она очень испугалась?

Эжени посмотрела на свою хозяйку взглядом загнанного животного.

– Мадемуазель Жигуа, – сухо сказала госпожа Виснер, – ездила навещать брата, изувеченного во время боев в Лотарингии…

Это подействовало, как ушат холодной воды. Тем более, что до сих пор никто при всем желании не мог поверить в эти пресловутые бои в Лотарингии.

– Значит, в самом деле идут бои? – спросил Готие. Ответа никто не расслышал: пробка от шампанского выстрелила в потолок.

Книгa третья.

НОЯБРЬ 1939–МАРТ 1940 ГОДА

I

Стояли в маленьком местечке Мюльсьен.

Тьерри де Сиври верно сказал Сесиль, что его брат попал далеко не в шикарный полк. Сам Ксавье де Сиври гуманно говорил: «Стоим поблизости от Мо». И в офицерах не было шику. Сесиль могла убедиться, что Тьерри прав, когда из-за аварии автомобиля очутилась в этом захолустье. Среди полковых офицеров был лейтенант, служивший раньше в Индии, – высокий потрепанный блондин с двумя глубокими складками у рта и косыми складочками на веках. Тот самый, который врезался своей машиной в виснер Сесиль. После завтрака на него нападала сонливость, и тогда становилось очень заметно, какой он истасканный, тощий – кожа да кости, – лысый, с длинными косицами зачесов от затылка вокруг голого черепа. Разумеется, он терпеть не мог англичан: они спят и видят, как бы отнять у нас Чандернагор^[255]! Когда он засыпал над книгой – он уверял, что любит почитать, – все выступало без прикрас: дряблые бескровные губы, короткий нос, хриплое дыхание; кроме того, по его скорбному виду ясно было, что в жизни у него произошла какая-то драма. Лейтенант всех умолял писать его фамилию правильно: «Го-ти-е, а вовсе не Го-тье. Понимаете, – после „т“ буква „и“!..» Он числился во второй роте, но состоял при штабе полка в качестве начальника автомобильного парка. Он закрывал глаза на то, что доктор Марьежуль и младший лейтенант де Снври таскают за полком свои «таратайки». Таратайкой Ксавье де Сиври пользовались все, но никто не был ему за это благодарен. Папенькиных сынков не любят.

Был еще капитан Местр, тучный коротышка, всегда жаждавший освободиться от портупеи. Мундир имел на нем самый жалкий вид: казалось, сукно вот-вот треснет по всем швам, не выдержав напора его жиров. Красная физиономия всегда лоснилась от пота, и на ней застыло такое выражение, как будто этому толстяку вечно нехватало воздуха. Ему перевалило за сорок, зубы были все выщербленные, но волосы без седины. Он много курил. Ротой он командовал с сентября, и его волновало только одно: есть ли у солдат в вещевых мешках «неприкосновенный запас» продовольствия. Мало ли какие могут случиться неприятности… Капитан Местр был родом из Эвре. Когда-то он вел оптовую торговлю сукном, однако в коммерции ему ужасно не повезло, и он открыл в Довиле большую гостиницу, но держал ее не от себя, а от Компании. Об этой Компании, о господах пайщиках, Местр говорил весьма почтительно. Он был женат, имел двух дочерей.

Итак, рота была расквартирована в местечке с благозвучным названием Мюльсьен. На большой продолговатой площади стоял памятник солдатам, павшим в прошлой войне, а вокруг росли в два ряда подстриженные буки. Штаб батальона разместился за деревней в большом унылом здании с лужайкой перед фасадом; лужайку огибала дорожка, посыпанная гравием, который громко хрустел под ногами. Офицеры второй роты столовались у майора Наплуза. Майор был кадровик. Его уже уволили в отставку с пенсией, но, к счастью, случилась война, и он пошел на сверхсрочную, подписав обязательство на все время военных действий. Наплуз – маленький высохший сморчок – его и не видать было из-за кожаных причиндалов: портупеи, большой кобуры для револьвера и перчаток. Дубленое морщинистое личико и седые прокуренные усы подергивались от нервного тика. Доктор? Где доктор? – он ни минуты не мог обойтись без Марьежуля, помощника полкового врача, пучеглазого верзилы в чине лейтенанта, угощавшего всех скабрезными рассказами о своей службе в Алжире. Полкового командира Наплуз терпеть не мог.

Денщики и повара ютились на задворках вместе с писарями батальонной канцелярии, для которой отвели большую полупустую комнату; в окна видно было, как там корпят над бумагами. Иногда мимо, по дороге, проходили солдаты с лопатой на плече – из местечка на земляные работы или обратно в местечко. Слышалась команда: «В ногу! Левой, левой! А ну, запевай!» Была только одна песня, которую знали все: «У моей блондинки». И Ксавье де Сиври уверял, что эту песню сочинил еще Людовик XIII; при этом Сиври чистил себе ногти, – этот франт вечно занимался маникюром. Сиври, бросьте вы чистить ногти! Слушаюсь, господин майор! Ксавье де Сиври то и дело одергивали, потому что он был другого круга. И ещe он постоянно приглаживал щеточкой свои усы, какой-то жалкий намек на усы! Кто это повел людей на земляные работы? Кажется, сержант Эскартефиг, господни майор. Эскартефиг? Ах, да, знаю. Образцовый сержант. Грубоват немного, но молодчага. Хорош!

– В нашей части таких здоровяков не много, господин майор, – заметил доктор Марьежуль. – Если бы вы их видали, как я, нагишом… ужас! И откуда только понабирали таких унтеров? Кривоногие заморыши! На медицинских осмотрах я сделал следующее наблюдение: если у парня какой-нибудь изъян в телосложении – куриная грудь, пупочная грыжа, хроническая экзема, – это уж непременно кто-нибудь из младшего командного состава. Я даже держал пари и всегда угадывал, право!

Да, надо прямо сказать, контингент у них в полку не из молодых. Наплуз уныло вздыхал. Слабое утешение, что по сравнению с батальоном Мюллера у него, майора Наплуза, прямо орлы, Мюллер… Подумаешь! Что он такое? Тупица. А какой хам! Ксавье де Сиври радовался, что не попал под его начало. В батальоне Мюллера одна неприятность за другой. Хорошо, что он стоит в шести километрах от Мюльсьена. Недавно вечером у Мюллера пели «Интернационал». Да, да, «Интернационал». Это при его-то взглядах! Если б такая штука случилась в Ферте-Гомбо, у Блезена, это еще можно было бы понять!.. Перестаньте глупости говорить, доктор! Но Марьежуль только посмеивался.

Хорошо еще, что Ксавье де Сиври не упекли к капитану Блезену, – хотя там можно было бы преспокойно играть в шахматы с лейтенантом Барбентаном, никто бы слова не сказал. Но в той роте каждый день инциденты политического характера, и раз от разу все острее да острее… И потом, какое ему дело до Барбентана, с ним еще впутаешься в историю.

В одном вопросе все были вполне согласны – полковник! Его дружно ненавидели, ненавидели всей душой. И майор Мюллер, и Наплуз, и все офицеры, и солдаты. Солдаты даже презирали его, а это еще хуже – и упрекнуть-то их за это нельзя. Старый хрыч! Уж одна фамилия чего стоит – Авуан. Подумайте только – полковник Авуан!.. – Вы еще не слышали последний анекдот об Авуане? – развертывая салфетку, спрашивал помощник командира батальона капитан Бозир.

У Бозира череп, как груша, физиономия – цвета оберточной бумаги, вся изрезанная морщинами; к обеду он почти всегда приходил с запозданием, когда «хозяин» столовой, доктор Марьежуль, уже поднимался с кресла и говорил: «Господин майор, господа офицеры, прошу к столу». Хорошо известно, что в батальоне вся работа лежит на Бозире. – Ну-с, так вот, – начинал Бозир, – нынче утром полковник Авуан вызвал к себе нашу интендантскую крысу и отдал распоряжение… – Ксавье де Сиври хохочет. Молод, ему все равно над кем, лишь бы посмеяться.

Офицерская столовая – узкая, длинная комната с высоким потолком, в окна вливается сумрачный, туманный свет. Холодно, сыро. В камине горит огонь, но дрова приходится экономить. За столом прислуживает Дебов, денщик капитана Местра. Он вносит тушеную телятину и мимоходом дает пинка рыжему псу, который всегда норовит прошмыгнуть в столовую. – Оставь собаку в покое! – кричит чувствительный де Сиври. Местр вступается за своего денщика: – Что же, по-вашему, всех деревенских дворняжек приглашать к завтраку? – Молокосос Сиври в глазах сотрапезников всегда и во всем виноват, потому что у него смешные белесые усики, потому что его родственник – директор банка, у него свой автомобиль, смеется он невпопад, делает все, что ни попросят, да еще носит такие сапоги, о каких мечтает Готие. А кроме того, как младшему среди офицеров, ему положено быть хозяином столовой, но ввиду всеобщего недоверия эту деликатную обязанность пришлось возложить на доктора. Лейтенант Готие ворчит: – Опять телятина! Не очень-то вы изобретательны по части меню, доктор! – Я беру то, что мне дают на базе. Впрочем, надо сказать, этот теленочек – перестарок…

Вот уж верно сказано!..

* * *

Мюльсьен лежит в котловине, и в нее скатываются все туманы. Тут живут как будто под непросыхающим компрессом. Местечко вытянулось вдоль большой дороги, которая вьется у подножья холмов, прижимается к ним, но не решается на них взобраться. Вверху, по склонам, – пашни, и к ним ведут узкие дорожки меж живых кустов изгородей, а внизу до другого края котловины, где длинная прямая линия тополей отмечает берег канала, раскинулись луга, местами еще зеленые – тут всегда сыро. Направо дорога ведет к майору Мюллеру, налево – к третьей роте, которой командует капитан Бальпетре. Третья рота недурно устроилась в помещичьей усадьбе, – оттого их не часто увидишь в Мюльсьене. Называется усадьба Мальмор. Говорят, у них там есть чудной лейтенант. Ну да, из этих самых… Как его фамилия-то? Гайяр? Но всякий сброд главным образом у Блезена, и Ферте-Гомбо. Туда надо идти сначала по направлению к Мальмору, а за деревней сразу же свернуть налево, на проселок.

Удивительно вот что – здесь все как будто нарочно приготовлено для стоянки воинской части. Как будто это местечко испокон веков ждало, что придут, захватят его, оккупируют. Первая рота, штаб батальона, нестроевая рота и все службы разместились тут так естественно, словно и не были чужеродным телом. Наоборот, лишними выглядели штатские, и они как будто старались стушеваться, чтобы им простили дерзость их присутствия. Темные, вылинявшие цвета их одежды сливались с тонами домов, земли, каменных колодцев. Женщины в черных порыжелых платьях, в застиранных, заштопанных широких кофтах, мужчины… да мужчин-то и нет или почти нет. Всех мужчин призывного возраста мобилизовали. Дома остались только женщины-кабатчицы да хозяйки, до того поглощенные всякими хлопотами, заботами и работами, что на улицу им и носа некогда было показать. Остались старики, по большей части пенсионеры, лавочники, стародавние, похожие на серые камни, из которых построены дома в деревне, да еще огородники в заплатанных синих комбинезонах, таких же выгоревших, как их лейки. Только внимательно приглядевшись, можно было заметить здесь гражданское население, совершенно исчезавшее за марширующими командами, за солдатской суетой около кухонь, устроенных в ригах, за флагом Красного Креста, поднятым над школой. Школа закрыта. В деревне, впрочем, мало детей. На площади у квадратного дома, превращенного в тюрьму, часовой берет на караул, когда проходят офицеры. Кафе открыты вечерами, как положено в военное время: с шести до девяти. Зато уж в эти часы они набиты до отказа. И во всей деревне только там горит свет – разумеется, с соблюдением правил затемнения: на окнах черные бумажные шторы. А на улице тишина, лишь журчит родниковая вода в водоемах. Да в девять затрубит горнист.

Солдаты…

Странные солдаты, странный полк. Не будь на каждом темносинего берета да белой нарукавной повязки с круглым клеймом, вроде печати, которая ставится на запродажной, никто бы и не подумал, что это солдаты. Все ходят в штатском и, должно быть, выбрали из своего гардероба, что похуже. Одеть их не во что. Может быть, плохо подсчитали, сколько будет солдат? Очень возможно. Вообще-то создавалось впечатление, что их слишком много и начальство не знает, что с ними делать. Недавно всем выдали верхние рубашки цвета хаки, это все-таки придает некоторое единообразие толпе людей в пиджаках. Подходит зима, а прислали всего несколько шинелей. Правда, к ним еще добавили пальто, реквизированные на складах большого магазина готового платья, – шикарные пальто, на подкладке из дешевого шелка, – пока новая, блестит, как зеркало; а из-под этих новеньких пальто выглядывают обтрепанные брюки с бахромой внизу. Но хуже всего обувь. В сентябре все получили так называемые «выходные» башмаки, то есть низкие ботинки на шнурках, какие продаются у Дрессуара по девяносто франков. Но в этих «выходных» башмаках приходится шагать по грязи и на ученье, и на работы, а потому картонные подметки в плачевном состоянии. Один только полковник как будто ничего этого не замечает. Он воображает, что командует настоящим полком.

Людской состав самый разношерстный. Низенькие и высокие, тощие и толстые. Волосы всех мастей. А лица всегда точно спросонья. Все какие-то растрепанные, неряшливые, ошалелые от окриков сержанта. Как ни стараются изобретать для них работу потруднее, всех не удается занять, всегда кто-нибудь слоняется без дела или уползает, как улитка в раковину, в деревенские дома, в амбары и укладывается там спать на тощие соломенные тюфяки, завернувшись в одеяла тараканьего цвета. То и дело натыкаешься на какого-нибудь здоровенного детину, он от скуки вырезает палку и, украшая ее узором из переплетающихся змей, сидит преспокойно на крылечке рядом с девчонкой, которая лущит горох. А по улице бегут посланные с поручениями астматики, останавливаясь на каждом углу, чтобы отдышаться. Преобладающий возраст – от тридцати пяти до сорока девяти лет. Тридцатилетние считаются здесь молоденькими, и уж если их сюда заслали, – значит, у них сердце не в порядке или эмфизема легких, но не в такой стадии, которая дает право на освобождение от военной службы. У других – одышка, ревматизм, или больной желудок, требующий диеты. Но ни одного нет с плоскостопием, – те счастливцы: с плоскостопием в армию не берут.

Офицеры все в мундирах. Должна же быть разница между серой скотинкой и ее повелителями. Некоторые сержанты получили форменные штаны и за свой счет пригнали себе в полковой швальне китель по фигуре. Не пожалели собственных денег на обмундирование, в надежде, что начальственный вид убережет их от дерзости подчиненных, которых они в душе побаиваются… Зато поглядите-ка на аббата из второй роты! Сутана потрепанная, надели на него берет, портупею, дали в руки одну из десяти допотопных винтовок, имеющихся в роте, и поставили па часы перед ротной канцелярией. На его загорелом мужицком лице полнейшая растерянность: что это и как это со мной стряслось?.. Аббат Буссег – другое дело, тот обедает с самим полковником. Но ведь он парижанин, человек образованный, тонкий, и состоит духовником полковника Авуана. К тому же он очень недурно играет на фисгармонии.

Странный полк. Но никак этого не подумаешь, читая приказы полковника Авуана, написанные наполеоновским стилем. («Прилагательные!.. – восклицал Авуан. – Командир должен вести беспощадную войну с прилагательными!..») Когда майор Наплуз приглядывается повнимательнее к своим солдатам – что происходит весьма редко, так как майор предпочитает заниматься другими делами, – он бывает поражен, просто поражен! Какой жалкий конец его военной карьеры!.. – Да и все равно, – говорит он доктору Марьежулю, – если бы даже выдали им обмундирование, ничего бы не переменилось. А впрочем, нет, пожалуй, все переменилось бы!

Что он хочет этим сказать? Доктор Марьежуль хлопает глазами, такими выпученными, что кажется, они вот-вот выскочат из орбит, и ухмыляется. Он-то видел всех этих людей в чем мать родила, так что ему все ясно. Ну, дайте им хоть самые шикарные кожаные краги, разве от этого у них пройдет расширение вен? Но у майора Наплуза совсем не то на уме: его приводит в отчаяние состав подведомственного ему поголовья. Ведь он, Наплуз, командовал зуавами, – да-с, не кем-нибудь, а зуавами! – и вот извольте – такое унижение, дали теперь банду никчемных портняжек! Странный отбор, произведенный скорее по признакам социальным, чем физическим. Всякий сброд: уголовники, евреи – изрядное количество евреев, недавние французы «блюмовского набора», по выражению майора Мюллера, деревенские увальни, как будто свалившиеся с луны, а основной контингент – пренеприятные субъекты из красного пояса Парижа. Самых-то зловредных запрятали в роту Блезена, в Ферте-Гомбо. Марьежуль здорово потешался, читая их послужные списки и характеристики в личных делах, приложенных к плану мобилизации. Документы эти строго секретные. Но главврач допускается к ознакомлению с ними, а так как его это мало интересовало, за дело взялся Марьежуль…

Странный полк… Например, во втором батальоне, которым командовал Наплуз, одна рота – первая рота капитана Блезена – состояла в большинстве из иностранцев – главным образом русских белогвардейцев, а так как в этой роте были испанские добровольцы и рабочие из Сен-Дени, то нередко происходили стычки. Вот несчастный человек этот капитан Блезен! Надо же нести такую ответственность! Да еще у него в роте лейтенантом состоит Барбентан.

Первую роту поставили отдельно, в трех километрах от Мюльсьена, загнали ее в эту дыру – Ферте-Гомбо. Поглядели бы вы, что там делается: пьянство, драки… тем более, что времени людям девать некуда, всякие мысли в голову лезут. Да еще рядом кирпичный завод. Хотя он и закрылся, все же в деревне осталось несколько старых рабочих, и, говорят, они большие смутьяны. А праздность, как известно, мать всех пороков.

Правда, в пожарном порядке составили план работ, но что же это за работы? Рыть противотанковые рвы. Это в Мюльсьене-то! Кого это может вдохновить? Подите попробуйте сказать тем, кто копает эти ямы, что они необходимы, что от них зависит оборона Парижа! Сразу прослывешь поганым пораженцем – ведь бои идут в Варнадском лесу. Бои… да и какие там бои?.. А людей гоняют по слякоти, по мокрой гниющей листве в башмачишках от Дрессуара. Ну и лопаты им дали! Много нароешь таким инструментом! Нет, не скоро еще будет готова «линия Авуана», как называет ее майор Наплуз. Просто жалко смотреть на этих землекопов, хотя они и не очень приятные типы, да, не очень… Но они, пожалуй, были бы полезнее у себя дома. – Или на заводах, – говорит капитан Местр. – Возможно, – отвечает Готие, который всегда противоречит капитану. – А только на военных заводах и так уж слишком много народу… ведь снарядов-то почти не расходуют… Нельзя же давать всем французам броню. А кроме того, эти люди могут в тылу организоваться, устраивать беспорядки… Вообразите себе солдат из роты Блезена на свободе… Опасно!

Опасно? Доктор Марьежуль пожимает плечами. По его мнению, расширение вен, близорукость, послеоперационные спайки кишечника и уйма всяких других немощей делают эту опасность весьма проблематичной. Куда им! Всех бы надо на больничные койки. У доктора Марьежуля своя профессиональная точка зрения. А впрочем, не беспокойтесь, уж наш-то полковник их не отпустит!

Странный все-таки полк.

* * *

Канцелярия второй роты – в нижнем этаже невысокого просторного дома, на той улице, что идет к холмам, но не в передних комнатах: они забиты всякими вещами, которые оставили уехавшие хозяева. Канцелярия помещается в большой комнате с окнами в сад, оголенный осенними непогодами, вход в нее под воротами, а потом – через маленький коридорчик.

На стенах пестреют рекламы, расхваливающие уже забытые коньяки и ликеры: в доме когда-то жил представитель винно-водочной фирмы. Между изображениями бутылок

«Альпийского цветка» и «Аркебузы» еще красуется его портрет – увеличенная выцветшая фотография, запечатлевшая длинные обвисшие усы и задумчивый взор. На двух столах разместилась вся ротная канцелярия – стопки солдатских книжек, штемпеля, реестры. А в углу свалены еще не розданные жестяные фляги в суконных чехлах. На камине – два котелка, топка за ненадобностью закрыта большущей цветной литографией, наклеенной на картон и изображающей приезд русского царя к Феликсу Фору. Канцелярия отапливается чугунной печкой, труба которой протянулась по всей комнате и выведена в сад через окно, для чего одно стекло заменили черным железным квадратом. В канцелярии два живых существа – Сикер и Серполе.

Оба они облечены доверием капитана Местра. Серполе – капрал, Сикер был сержантом. Я говорю «был»… потому что он отказался от своего чина. Но это секрет. Для канцелярии второй роты требовались вполне надежные люди. В качестве сержанта – Сикера пришлось бы сделать командиром отделения, и тогда некого было бы назначить в канцелярию. Этот рослый, уже седеющий человек, стриженный ежиком, в пенсне на цепочке, состоял в гражданской жизни счетоводом фирмы «Зингер» (швейные машины). Сикер и Серполе пользуются полным, абсолютным доверием. Почитайте-ка их характеристики! Через их руки могут проходить самые секретные бумаги. Самые секретные! Оба они бесподобны по части слежки. Проявляют инициативу. Все берут на заметку, знают все и обо всех. Это у них в крови. Серполе был старшим мастером на оружейном и велосипедном заводе в Сент-Этьене. А потом перешел… ну, на особую работу. Понятно?

На вид он плюгавый, настоящий крысенок, подслеповатый, узкоплечий; голова выбрита, на бритой голой физиономии узенькая щель вместо рта. Зато нос нахально задран кверху. Когда Серполе правит бритву о ремень, привешенный к шпингалету окна… ведь он спит в канцелярии и каждое утро, свернув тюфяк, прячет его в углу, за грудой солдатских фляг, а у Сикера есть комната в частном доме, на что капитан Местр закрывает глаза… так вот, когда капрал Серполе правит бритву, он всегда напевает одно и то же: «Задумчив он сидел… цыгарку он вертел»… и на голой шее у него видна цепочка от образка. Серполе носит рубашки из серой фланели в темносерую полоску. Господину Сикеру он разъясняет прелести сотрудничества хозяев, инженеров и рабочих. У служащих и администрации интересы одинаковы, это ясно, но рабочие… вот уже пятьдесят лет, как им внушают мысль о необходимости классовой борьбы… Нужно перекинуть мост между рабочими и хозяевами, это единственное средство, чтоб нас не съели либо те, либо другие. Хозяева… вы же понимаете, господин Сикер, что у хозяев крылышки подрезаны, – с этой стороны опасность не так уж велика. Но у рабочих теперь непомерные притязания, – вот чего надо опасаться… Серполе приходит в ярость, когда при нем говорят о Всеобщей конфедерации труда.

Во все ротные канцелярии посадили надежных людей – везде свои Сикеры и Серполе. В первые дни между господами начальниками происходили по этому поводу совещания. Разумеется, план мобилизации предусматривал все, но нужно было уточнить разные подробности. В «личных делах» имелись характеристики, но у некоторых офицеров составились уже и свои собственные оценки. А кроме того, многие из приписанных к полку людей не явились – больны они или дезертиры, кто их знает? В плане мобилизации предусмотрено, кого на какое место поставить, и каждому назначена замена. До чего же тщательно разработан этот план! Никогда бы не поверил, что такой сложный, такой подробный план может вот так выполняться во всех мелочах. Замечательно! Вся армия, можно сказать, вся нация разнесена из карточки. Все до единого размещены согласно их дипломам, их знаниям, степени доверия, которое можно им оказать: одного предлагается держать подальше ввиду его взглядов, а другой рекомендован к использованию ввиду его прежних заслуг… Просто чудо! Но ведь даже самые прекрасные планы могут быть доведены до еще большего совершенства, и в соответствии с этим планом требуется преданный, серьезный человек, который все понимает, сумеет тайком понизить в чине Сикера, подыскать этого самого Сикера, подыскать Серполе… Вы что думаете! Нельзя же все-аки взять в ротную канцелярию каких-нибудь парней из Монтрейля или Обервилье, которые все будут рассказывать у себя в ячейке. Или, кто его знает, может быть, этому лейтенанту из первой роты – как его фамилия-то? Нисколько меня не удивит, если выяснится, что именно он дергает все ниточки в полку… Лейтенант Готие говорил, что, будь его воля, эти люди долго на свете не зажились бы. Почитайте-ка, что писал Барбентан в «Юманите» о генерале Дюсеньере^[256]! Он так и уморил беднягу в тюрьме. Разве не позор, что правительство подчинялось таким людям!