Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 69 (всего у книги 117 страниц)
– Не знаю… возможно!
И тут же добавляет очень серьезным тоном: – Я не забываю, что если наша партия проявила такую замечательную стойкость, так это потому, что она изучила опыт большевиков… У нас хорошие учителя. Помнишь, в прошлом году руководство партии подчеркивало в «Юманите», как важно широко распространять «Историю ВКП(б)»? Наши руководители видят далеко. Говорят, что эту книгу написал сам Сталин. Хорошо, что тираж не залежался на складах, а то теперь он мог бы попасть в руки полиции Даладье!
Маргарита с нежностью глядит на свою собеседницу. Работница текстильной фабрики, милое полудетское личико… Тяжелая у Маринетты судьба, особенно, когда вспомнишь мрачные улицы Сент-Этьена, где она выросла. Всегда очень серьезная, а когда ей в чем-нибудь возражаешь, между бровями у нее ложится упрямая складочка. Маринетта, как и многие товарищи, иногда впадает в наставительный тон. У нее это получается даже трогательно… Декрет, смертная казнь – ведь это все угрожает и Маринетте. «Не за себя страшно», – сказала она. Такая молоденькая…
– Главная трудность сейчас с бумагой. Часть бумаги пропала во время сумятицы. Поэтому мы недостаточно широко популяризировали текст последней речи Молотова, с которой он выступил неделю тому назад. Он сказал, что политика СССР – это политика мира, решительной борьбы против всякого расширения конфликта. И что силы реакции стремятся к одному: во что бы то ни стало создать новые очаги войны. В пакете, который я тебе передала, как раз эта речь. Надо постараться распространить ее как можно шире…
Сесиль воспользовалась тем, что она дома одна, и поэтому весь день ничего не ела. В девять часов вечера она включила радио в гостиной, где прошлым летом Жан так часто сидел у ее ног на низеньком пуфе. Полумрак наполняется звуками оркестра. Сесиль слушает с минуту, но от этой музыки у нее почему-то вдруг пересыхает во рту, хочется пить. Сейчас она с удовольствием выпьет чашку чая. Куда запропастилось ситечко?.. Как сложна жизнь, как нелегко выйти из тупика! Война, Фред, Жан… Ох, какой противный голос, словно коза блеет! Сесиль не переносит Лис Готи[492]. Она возвращается в гостиную – хватит этого блеяния! Поворачивает ручку радиоприемника, натыкается па какие-то голоса, – должно быть, передают пьесу, – потом ловит новую станцию. Кто-то произносит речь по-французски, но с явным английским акцентом. A-а, Черчилль! Что ему нужно, этому Черчиллю? Сесиль в таких вещах ничего не понимает… Уж лучше легкая музыка…
Воскресные дни не всегда, как театральные антракты, прерывают течение жизни. И доказательство налицо: нынче ночью на Темзе должны спокойненько подготовить английского Нимбуса, крошку Уилфреда, двинуть суда… самолеты… Густой туман, – сообщает бюро прогнозов, – не рассеется после рассвета. С пяти часов утра, как указано в нотах, полученных в пятницу в Стокгольме и в Осло, плавание в норвежских водах станет небезопасным. Суда, вошедшие в эту зону, будут сами нести ответственность за возможные последствия.
В пять часов утра Фред Виснер наконец забылся тяжелым сном. Он ослабел после бесконечно долгого допроса. Все внутри у него сводило от страха. Брать препятствия на лошади, которая может споткнуться, или встать на дыбы, или зацепиться ногой за барьер, – это одно дело. Тут нужна чисто физическая отвага. А другое – вот это унизительное чувство страха, которое не переборешь.
Итак, минирование или, по крайней мере, намерение минировать норвежские территориальные воды в то утро перестало быть тайной: газеты сообщили об этом почти в тот самый час, когда началась операция. Наконец-то всем, кто этого не понимал раньше, становится ясен смысл статей, печатавшихся в газетах в последние дни: «Все взоры обращены к Северу»… «Подозрительный нейтралитет»… «Союзники решили действовать энергично» и так далее.
Новость эта никого не потрясла. Только и всего? Гораздо больше говорят о пророчествах Геббельса. Никто, конечно, в них не верит! Взятие Парижа назначено на пятнадцатое июня… Выходит, что осталось каких-нибудь два с половиной месяца.
Знать бы, по крайней мере, кто ведет следствие. Но Ватрена вежливо выпроваживали отовсюду. Наконец, на улице Соссэ он набрел на след. Ядвига вернулась в Париж и ждет новостей. Ведь все-таки это ее брат… Она опять остановилась у Маривонны, хотя Ватрен ее уговаривал: у нас дома тебе будет лучше. – Ну, скажи, Тома, какие новости? – А вот какие: Иву придется иметь объяснение с военными властями, так как он дезертир. Но вообще будем надеяться, что ничего особенно серьезного нет. Только соучастие в покушении на убийство… – Как! В покушении на убийство? – Да, именно так. На его счастье, тот тип выжил… Похоже, что Ив говорит правду. Сейчас самое главное – найти другого участника. Однако все осложняется тем, что жертва покушения – личность известная, и, кажется, сюда намерено вмешаться Второе отделение. – Значит, Тома, ты займешься делом Ива? Слушай, пусть Ив мой брат, но неизвестно, что он мог натворить! Мама, конечно, знать ничего не желает, ей важен только Ив, ее сынок. Мне с тобой даже трудно об этом говорить… Ну, словом, я понимаю маму…
– Мне нелегко что-нибудь сделать, потому что твой брат не затребовал меня в качестве защитника. Когда к нему направят адвоката, я попытаюсь что-нибудь устроить, поговорю с ним. Ну что ж, пусть твой брат подлец, мне-то что? Ведь я не на нем женюсь! Родная моя девочка, давай поедем завтра или послезавтра на дачу в Ормевиль. Чудесное место! От Парижа всего пятьдесят километров, но как будто на другом конце света. Один я туда никогда не ездил, тяжело было вспоминать. Мне бы очень хотелось, чтобы тебе понравилось в Ормевиле. А сейчас как раз наступила хорошая погода… Мы там все забудем…
Что забудем? Ива?.. Войну?..
Ив вступил на путь признаний. Ну и тряпка! Не только вперед забегает, готов на брюхе ползать. А потом будет хныкать, что ему, мол, пятки припекали. Оказалось, что этого лирического тенора стоит послушать не только из-за прискорбного инцидента на авеню Анри-Мартен. В прошлый раз он был осужден за мошенничество, одним словом, по мелочам работал. И когда он попал в руки полиции, никто не сообразил расспросить его еще кое о чем; так ему и удалось выскользнуть из сетей вместе со своими тайнами. Допрос – это прежде всего искусство сопоставлять. Но не всегда легко сопоставить. Пусть, скажем, этот Дюплесси даже служил у Мишлена вместе с Локюти и прочими. Но кому же могло прийти в голову расспрашивать самого обыкновенного проходимца о бомбах на площади Этуаль или о деле братьев Роселли…
Тот тип, который вел серый автомобиль и выдал всю компанию, говорил, правда, что, кроме Бувье, Форана, Лебозека и Юге, в этом деле участвовал еще какой-то человек, имени которого он не знает. Бувье назвал Жакюбье, Филлоля и Пюире, и, судя по его описанию, четвертым был как раз сей субъект… И вдруг – вот он здесь, собственной персоной. Ив Дюплесси во всем сознался, ведь ему нужно было как-то объяснить происшествие на авеню Анри-Мартен.
Жертва покушения – племянник Виснера – как раз и выдал их всех в 1937 году. Таким образом, в руках полиции сошлись все нити преступления, но Лебозек успел смыться. В течение нескольких дней он жил у молодого Виснера и шантажировал своего бывшего сообщника, добиваясь, чтобы тот устроил его, Лебозека, на завод. Фредерик Виснер уперся, он вполне основательно боялся, что на заводе полиция сунет нос в бумаги его «друга». А ведь Лебозек связан с Дюплесси…
Но чем связан? Оба дезертиры. Здесь арестованный что-то путал. Ну, ладно, посмотрим…
Итак, в субботу Лебозек привел Дюплесси на авеню Анри-Мартен, рассудив, что при виде другого участника дела в Баньоль-де-л’Орн неподатливый хозяин дома одумается. К тому же у Виснера можно было кое-чем поживиться: Дюплесси совсем обносился, а тут как раз Лебозек ему и сообщил…
Нетрудно представить себе всю сцену. На деньги Фред Виснер не скупился. Предлагал приятелям немалую сумму. Но они требовали одного – работы, и притом только у Виснера. Под конец, чтобы отделаться от своих дорогих гостей, Фред рассказал им какую-то невероятную историю, сослался па неприятности, которые могут воспоследовать…
– Какую историю? Скажите, пожалуйста, – молчит! Ты что из себя строишь, а? Нашел кого выгораживать, ведь он-то тебя и продал…
– Ну, хорошо. У Виснера была любовница, и она втянула его в то амстердамское дело.
– Так, так! Весьма любопытно…
И в полицейском управлении на улице Соссэ не без удивления узнали, что актриса Рита Ландор улетела в Стокгольм на следующий же день после того, как ей учинили допрос.
Вот тогда-то в дело вмешалось Второе отделение. Оказалось, что самое обыкновенное уголовное преступление на авеню Анри-Мартен связано, во-первых, с ТКРД и, во-вторых, с небезызвестным делом, за которое одного майора из штаба Денца засадили за решетку. И, понятно, когда Ива слегка потрясли, он тут же рассказал, что они с Лебозеком явились к Виснеру не только с целью легализоваться, но и потому, что имели на этот счет прямой приказ от важного лица из их организации – от одного испанца. Этот последний до сего времени помогал им, но теперь заявил, что откажет в дальнейшей помощи, если они не сумеют поступить на какой-нибудь военный завод…
– А для чего поступить, голубчик?
– Не бейте меня, господин инспектор… если бы я знал, я бы все вам рассказал, но поручения нам давали постепенно, понимаете… Лебозек – он-то работал не только по принуждению. Он ведь фанатик. Я его знавал еще до дела в Баньоль-де-л’Орн… У меня был друг, сын бывшего министра, он уже умер… Он учился в лицее Кондорсе вместе с Лебозеком и с Фредериком Виснером, только был старше их, кажется, на два класса. Он, надо вам сказать, собирался жениться на моей сестре… Так вот, он мне часто говорил: если тебе придется плохо, я знаю одного парня, который всегда выручит. Надо вам сказать, что я для своего друга тогда смастерил одну штучку… Нет, вы не думайте, он был не из ТКРД, он умер еще до того, как они организовались. Он состоял в другой организации, там все больше были инженеры, специалисты. Правда, потом у них наладились кое-какие связи и с ТКРД. Но вообще-то, как бы вам это лучше объяснить?.. Там были другие люди, скорее теоретики… Так вот, когда я обратился к Лебозеку, потому что у меня были неприятности, он сразу же решил пустить меня в дело. Как раз тогда они перешли к террору, и Лебозек взял меня с собой, когда они все поехали на автомобиле его друга, Фреда Виснера. Это было через два дня после того, как я дал клятву Лебозеку и Тенайлю. Сами знаете, уж раз человека втянули в мокрое дело, ему ни за что не вырваться.
Да, Второе отделение крайне заинтересовалось всей этой историей. И по многим причинам…
Ив Дюплесси рыдал. Он, во всяком случае, не сделал никакого вреда господину Виснеру; если ему не верят, пусть устроят очную ставку. Это все Лебозек, только он… Страшный человек! Лучше мне оставаться в тюрьме, пока Лебозек на свободе. Попробуйте поискать его в Ницце. Он собирался туда поехать, он в тридцать восьмом работал в Ницце, в конторе по перевозкам; наверно, найти и контору и хозяина нетрудно…
– Ладно. Слышали мы эту музыку… Всегда другие убивают, а тот, кого зацапали, – агнец божий, ангелок с крылышками.
Ив заволновался:
– Уверяю вас, Лебозек – зверь, для него жизнь человеческая – ничто. Он во всей нашей организации был известен. Испанец называл Лебозека не иначе, как убийцей…
Кстати, насчет этого самого испанца. Как его зовут? Где ты с ним встречался? Как познакомился? Давай выкладывай все по порядку… Значит, в первый раз ты его увидел, когда работал у Мишлена. Познакомился через Метэнье и… Делонкля, говоришь? Нет уж, Делонкля ты оставь в покое…
Вот проклятье! Прежде чем дать делу ход, надо бы повидать кое-кого в министерстве. А то еще наткнешься на испанское посольство… Сейчас, пожалуй, следует избегать каких бы то ни было осложнений с этой стороны. Маршал Петэн не любит, чтобы затрудняли его работу.
* * *
Следующей ночью – это было с 8-го на 9 апреля – немецкая армия оккупировала Данию, вступив еще до рассвета в Копенгаген. Одновременно военно-морские силы противника проникли в фиорды Осло; норвежское правительство бежало из столицы, а гитлеровское командование поставило у власти Квислинга[493]. Операции на суше были поддержаны с воздуха. Применение крупных парашютных десантов явилось одним из главных предметов дискуссии, которая происходила ранним утром того же 9 апреля на совещании французских военных руководителей, вызванных к премьер-министру. Каждый час приносил новости – одна другой хуже. Немцы захватывали на западном побережье Норвегии пункт за пунктом при полном бездействии английского флота. Тронхейм, Нарвик, Берген уже в руках немцев… То есть как это Нарвик? Ведь согласно всем нашим планам мы высаживаемся вслед за англичанами в Нарвике и занимаем рудники в Гелливаре… Особенно возмущался англичанами командующий французским флотом. И напрасно, ибо тут все взоры обратились на него; ему напомнили, что именно он возражал против сосредоточения дивизии генерала Одэ[494] в Бресте и сорвал операции по высадке французских войск; даже и сейчас наш десант еще не готов к отправке… Опять, значит, повторяется финляндская история! Ведь ясно было, что противник окажет сопротивление! Нет, воля ваша, тут что-то не так. Значит, Гитлеру каким-то образом стали известны наши планы, – это несомненно.
На Кэ д’Орсэ среди министров и генералов – полное смятение. Посмотрите на карту: немцы вот тут, и тут, и тут. Военные обвиняют во всем случившемся английское адмиралтейство. Затем все в полном составе устремляются в Елисейский дворец. Здесь, в присутствии президента республики, командующий флотом предлагает: поскольку нас обошли в Норвегии, необходимо сейчас же осуществить бельгийскую операцию. Это лучшее средство помочь нашим союзникам. Все, конечно, согласны. Да и кому придет в голову возражать сейчас, когда тучи так сгустились? Решено действовать немедленно. Довольно торговаться с англичанами по поводу минирования Рейна. Давайте займем позиции на Шельде, по крайней мере на первых порах. Конечно, все это при условии, что бельгийцы согласятся (надо их запросить – это тем более уместно, что, по некоторым признакам, настроение бельгийского генерального штаба переменилось). Гамелен все еще отвергает план продвижения на Диль… Однако минирование Рейна одобряется. Доводы противников операции «Ройял-Марин» забыты всеми… даже министром авиации, даже командующим военно-воздушными силами. Мы обратимся одновременно в бельгийский генеральный штаб и к правительству Бельгии.
Надо, не откладывая, двинуть войска. Генералы Жорж и Гамелен ныне подают пример забвения всех разногласий. Гамелен приглашает Жоржа на 10 апреля на завтрак в Венсен, где расположилась ставка. Будет и Вейган, он ведь скоро уезжает на Восток; Вейган играет как бы роль арбитра в отношениях между двумя враждующими генералами. При всем том, нельзя быть вполне уверенным, что генерал Жорж пойдет на уступки… При одном упоминании об операции на Шельде у генерала Жоржа портится настроение: он не забыл, как в январе, в момент первой тревоги в Бельгии, раздался телефонный звонок Гамелена… оскорбительное объяснение! Жорж затаил обиду. Гамелен в его глазах – масон. А Жорж ненавидит масонов еще с тех пор, как Саррайль[495] удалил его – в те времена еще капитана – с Восточного фронта, что, впрочем, немало помогло ему преуспеть в ближайшем окружении самого Фоша… В настоящий момент Жорж намерен воспользоваться явно благожелательным отношением к нему Гамелена, чтобы избавиться от командующего 2-й группой армий, прикрывающей линию Мажино, ибо командующий этот, генерал Претла[496], – тоже масон. Членам ТКРД даже пришлось в виде предостережения подложить под двери дома Претла бомбу.
XIII
Наконец-то! Яркое солнце, прекрасная погода, почти голубое небо. Сразу весь край принял другой вид. И люди тоже. Нынче у санитаров нет ученья. Идет уборка. Как всегда, Морльер усердствует. Жан де Монсэ соблазняет его: – Слушай, а если б того… может, улизнем? Так тянет прогуляться в поле…
И вот, надо же, нарвались на Партюрье. Помощник фармацевта явно взволнован. – Всем быть на месте! Есть новости. Сейчас сбегаю к главврачу и вернусь! – Как только он выскочил за ворота, на маленьком дворике, где санитары начищались, вытряхивали, выколачивали, поднимается возмущение: – Новости? Ну, значит, опять какая-нибудь пакость. Обязательно свинью подложат. Видал, как наш аптекарь просиял? Этакие хлюпики обожают маневры. Самое любимое для них кушанье. Слаще меда.
– Да, брат, плакала наша прогулка, теперь не улизнешь. – У всех пропала охота качать воду. И в комнатах тоже уборка пошла кое-как. Шаркают метлами вкривь и вкось. Фу ты, пылища какая! А чего, спрашивается, стараться? Все равно погонят куда-нибудь. – Погонят, – мрачно подтверждает Гроппар. Наверняка отправят в Норвегию. Ох, уж нет, не надо! Ну их к дьяволу, эти фиорды.
В Норвегию? Почему? Добрая половина санитаров еще не прочла сегодняшнюю газету. – Почему ты так говоришь? – Да ведь в газете напечатано, что немцы вторглись в Данию. – Ну и что? А нам-то какое дело? Нас это не касается. В Польшу не посылали наших войск, а тут, по-твоему, пошлют? – Отставить Норвегию! У меня башмаки неподходящие. – Что ты мелешь! При чем тут башмаки? – Да у них там, в Норвегии, все на лыжах. Надо тебе, скажем, в булочную или в молочную, – беги на лыжах. – Вот дурак! – Верно тебе говорю! – Все равно дурак. – Да я же сам видел в кино…
В канцелярию санитарного отряда входят Давэн де Сессак и уже готовый ко всему Партюрье: он подвесил каску к поясу, щелкает каблуками, залихватским жестом отдает честь и улыбается во весь рот, показывая неровные зубы. Однако он еще ничего не знает, только строит догадки… Главный врач вводит его в курс дела: – Вот что, вы сейчас отправляетесь с лейтенантом Блазом. Возьмите из взвода шесть человек по своему выбору. – Давэн де Сессак на секунду умолкает. – Блазу даны инструкции. Лейтенант Гурден снабдит вас нужными документами. Гурден, вы предупредили Тресса? – И главный врач отпускает лейтенанта… – Ну, Блаз, поняли? Даю вам еще дантиста… Оставьте его на первом перевязочном пункте в качестве начальника. Ничего, справится, скоро пришлем ему подкрепление. Смотрите, чтобы никто из ваших людей не знал, куда и зачем вы посланы. Вот вам пакет – тут письменные указания и маршрут. Партюрье можете все сказать, но только ему одному. Голубчик Партюрье, это секретная инструкция. Помните – честь солдата…. Дантисту – ни слова!
И Давэн де Сессак, явно взволнованный, встает, пожимает им руки. – Ну, счастливый путь! Отправление – через полчаса. Сбор на шоссе. Я приду посмотреть. До свидания! Меня вызывают: к нам приехал гость – капитан Макмиллан…
Пока что в задании нет ничего особенного. Сформировать небольшую колонну из шести санитарных машин; в них, кроме выделенных санитаров, поедут Блаз, Партюрье и дантист Фаро, которого почему-то прозвали «Железной проволокой» и даже просто «Железкой». Ехать надо в Конде на Шельде, где стоят танкисты. Там отряд официально поступает в распоряжение командира танкового батальона и будет ждать. Но ждать в полной боевой готовности. Сколько времени ждать – неизвестно. До нового распоряжения. А вот сейчас начинается самое что ни есть секретное.
Ого! Вот это дело! Повторите, пожалуйста, господин лейтенант…
– Ну, слушайте. По получении приказа предписано действовать согласно письменной инструкции, которую мне сейчас вручил Давэн де Сессак. Заметьте, Партюрье, что, прибыв в Конде, мы, возможно, уже застанем там приказ: его ждут сегодня ночью или завтра утром… А делать надо вот что: не дожидаясь выступления войск, мы отправляемся вперед для участия в авангардной операции и переходим границу в… – Что вы говорите, господин лейтенант? Переходим границу? Вступаем в Бельгию? – Вступаем. Нате, берите карту. Вот дорога. Видите? Через два часа после выступления мы должны быть вот здесь… и немедленно организовать наш первый перевязочный пункт на чужой территории… Начальником пункта оставляем Железку, предупредив бургомистра, чтобы он указывал проходящим войскам местонахождение пункта… Мы опередим на пятьдесят километров французскую армию, вступающую в Бельгию; наша задача – создать цепочку перевязочных пунктов для оказания первой помощи раненым в наступающих частях. Взгляните, дружище, – проникновение вглубь страны произойдет по трем путям. Вот по этой дороге пойдут англичане, а по этим двум, южнее, двинется французская армия; наша колонна пойдет по средней дороге – вот здесь…
У Партюрье даже дух захватило, и особенно волнует его то, что все эти «пути проникновения» указаны стрелками на мишленовской карте[497] Бельгии; одна такая карта дана ему, а другая – Блазу.
– Дорога, предназначенная для англичан, как видите, вот здесь отходит к востоку; следовательно, мы войдем в соприкосновение с нашими союзниками. Читайте, – в инструкции сказано: «В Ватерлоо установить связь с английскими войсками». Любопытный поворот истории… Ватерлоо!.. А вот в этом месте я должен остаться с двумя санитарными машинами. Вам передаются обязанности начальника отряда, и вы продолжаете путь дальше – до этого места; развернете здесь перевязочный пункт и будете ждать подхода наших частей и распоряжений главного врача. В случае продвижения войск дивсанотряд расположится вот тут, где маленький красный кружок. Советую вам сразу же послать туда связного – пусть ждет… Конечно, на границе нас встретят мотоциклисты бельгийской армии, они будут нашими проводниками. Ну-с, так!.. А вы что смеетесь? Пришли в веселое настроение? Поторапливайтесь. Берите из своего взвода шестерых санинструкторов. Санитаров я возьму у Премона – две команды по четыре человека. Ну, ступайте скорее, выбирайте людей! Машины – слышали? – будут ждать на шоссе, за селом, а не то мы всех всполошим, чего делать вовсе не следует…
Ах, какой чудесный день! В бледной лазури Фландрии сияет солнце, плывут маленькие пушистые облачка и как будто тоже направляются в Бельгию… Партюрье посмеивается про себя. Бежит бегом. Хорошо! Начинаются большие дела! Подумайте – танковая часть! Мы идем впереди на новеньких машинах. Вступаем в Ватерлоо, и даже вместе с англичанами. Плохо я разглядел на карте, куда мне придется вести отряд. Грандиозно! Идем на пятьдесят километров впереди армии! Ватерлоо! Партюрье прячет карту в нагрудный карман кителя. Конец «странной войне»! Настала весна. Конец бездействию! Вступаем в Бельгию! Где остановится армия? Ей-богу, идем в наступление! Кого же мне взять с собой? Морльера и Монсэ – бесспорно. Ребята – что надо. Вот жаль, – Канж и Пеллико у драгун, с Дэба. Жонета не брать – поганая морда! Гроппара тоже к чорту – лентяй и трус! Филлу? Пожалуй. Дюпати и Вормса – на худой конец. А Белле почему не взять?
Партюрье выбирает тщательно, любовно. Надо подобрать таких, чтобы внешность была симпатичная, располагающая. И главное, чтобы были рослые, представительные, а не то танкисты станут глядеть с презрением, – ведь прежде всего с ними придется познакомиться. Вот только Вормс не вышел ростом. Ну, уж ничего не поделаешь – возьму. Сначала мелькнула мысль: Вормса не брать, а потом стало стыдно: что же это, неужели я антисемит? Значит, обязательно надо взять.
– А ну, живо! Монсэ, Морльер, Вормс, идите сюда…
* * *
Машины выстроены в колонну посреди площади. Во всех городах департамента Нор найдется в центре такая же вот продолговатая площадь, и на одном конце ее всегда стоит ратуша, – в Конде к ней приткнулось сбоку какое-то старинное здание с аркадами и дозорной башней. Филлу и Вормс позволили себе роскошь купить новые рубашки (не успели взять у прачки выстиранное белье)[498] – покупку сделали на площади, в торговых рядах, выбрав самый шикарный, на их взгляд, магазин.
Как чувствуется фламандская провинция в этом узком, вытянутом вглубь торговом помещении, где прилавки завалены штуками полотна и коробками с готовым бельем, а главное – какие тут милые девушки-фламандки! И оба молодых покупателя, не умолкая, ведут разговоры о хозяйской дочери, о ее аккуратно уложенных косах, о беленьком личике и голубых глазах…
Санитарный отряд поместили в ста шагах от площади, в пустующем лабазе на углу улицы. Хозяин лабаза умер лет десять назад, наследники все не могут поделиться между собой и держат заведение покойника на замке. Ну уж и квартира! Задняя стена вся потрескалась, узкое окно выходит на темный двор… Вместо постелей на пол навалили сена; но можно устроиться и на столах. Об уборке вопрос не поднимается. Зачем? С минуты на минуту, может быть, придется ехать дальше, сказал Партюрье. А Блаз без конца читал наставления: спать не раздеваясь. Помните, в любой момент вас могут поднять, и в два счета надо всем быть в машинах. – Что это они затевают? – спросил долговязый Дюпати, стаскивая с ноги башмак. – Вы заметили, какой таинственный вид у Партюрье? – И шоферы, кстати сказать, ночуют в машинах. – А знаешь, и нам бы надо устроиться на носилках в машинах, все лучше, чем здесь. – Конечно, Блаз снял себе комнату в городе, а вот Железка и Партюрье предпочли ночевать вместе с шоферами. – И что же, по-твоему, это хорошо? – Заткнитесь вы! – кричит Белле. – Словом, все, как обычно… Из Конде на Шельде нет пароходного сообщения с Норвегией, – чего же вы хотите…
Блаз поселился у пристани – в Конде имеется пристань. Любопытный городок! Когда прогуливаешься по улицам, как будто переходишь из одной страны в другую, и все это умещается на крошечном пространстве. В центре, где главная площадь, – классический фламандский город; к западу от него, так сказать, аристократический, а вернее – сонный район, и там Зеленую площадь украшает бюст, стоящий на пьедестале в стиле Людовика XV, – памятник местной знаменитости, трагической актрисе. А по другую сторону – выходишь к пристани на канале, который изгибается под углом, – немного похоже на Голландию. Из своей комнаты, до того заставленной всякими вещами, что в ней не повернешься, Блаз видит черную в сумерках воду, слышит крики и смех: в маленьком кабачке на набережной выпивают матросы.
Хозяева квартиры – престарелые супруги, удалившиеся на покой. Муж долго работал старшим мастером в мастерской струнных инструментов и все время говорит о скрипках. – Дьявольское ремесло! Кто его изведал, уж никогда не отстанет. Я все думаю, доктор, о дощечках для скрипок, вижу, как их гнут, полируют, они и во сне мне чудятся. Ночью вдруг вскакиваю: приснится, что кто-нибудь из моих рабочих… – Разумеется, рабочих мастерской он считал своими рабочими. Жена его уставила банками с вареньем все свободное пространство в комнатах, не занятое безделушками. На стенах красовались птичьи чучела. Блаз почивал под надзором совы, примостившейся на суку над изголовьем кровати, рядом с распятием, а напротив, на стене, расположился целый птичий «ансамбль» – синицы, снегири, зяблики, ласточки. Жилец предупредил: – Если ночью будут стучаться – это ко мне… – Не беспокойтесь, – сказала хозяйка, – у мужа чуткий сон. Сами понимаете, у скрипичных дел мастера должен быть тонкий слух.
Когда Блаз пришел в офицерскую столовую, дантист и Партюрье были уже там. Квартал этот тоже представлял собой совсем особую часть города – окраина у выезда на Валансьенскую дорогу. Дом был низкий, с прекрасным садом. Трапезы происходили в длинной узкой комнате; под окнами стояли в цвету плодовые деревья. За столом собралось человек пятнадцать. Завязать с ними знакомство было трудно – народ совсем другой, чем у Давэна де Сессак. Здесь были кавалеристы и даже кирасиры, но кирасиры без кирас, конница без коней, оседлавшая теперь танки. Блаз сказал Партюрье вполголоса: – Как странно! Они все разные и все-таки похожи друг на друга. Вы их различаете, а? Как горошины в стручке! – Нет, внешне они совсем не походили друг на друга. Тут были и тощие верзилы, и совсем низенькие, этакие живчики, и грузные толстяки; чины тоже были неодинаковые: два капитана (один из них совершеннейший бык), лейтенанты, младшие лейтенанты, двое курсантов. Но, действительно, народ совсем другой. Впрочем, все были очень подтянутые, вежливые и вместе с тем любители посмеяться. Чувствовалось, что они в своей стихии. Прибывшие познакомились с врачом батальона Анджиолини, до того пропитанным кавалерийской удалью, что с ним было даже как-то боязно разговаривать. Один из курсантов улыбался Партюрье: молодость сближает. Партюрье, правда, был на четыре года старше, но с виду совсем юнец. Курсант Нуармутье с места в карьер завел разговор о здешних красотках: – Надо с ними поплясать… Вот повезло второму батальону, который стоит в Ла-Виль-Готье, в пяти километрах от нас. Там есть поляки и, конечно, польки! – Маленький юркий Нуармутье напоминал сорванца-мальчишку, который не признает дверей, обязательно влезет в окно, вертится, прыгает, как мячик, и даже кажется от этого чуть повыше ростом. Волосы он стриг коротко, оставляя курчавый чубик, блестевший, как черное золото. Несмотря на свое звучное имя, он был одним из немногих не-аристократов, допущенных в это избранное общество: таких, кроме него, было только двое – доктор и сам командир батальона.
Майор Жильсон-Кенель в 1912 году окончил Сомюрское кавалерийское училище; он происходил из семьи сахарозаводчиков, и когда у него умер отец, вышел в отставку – сразу после «той войны», а теперь вернулся в армию… поэтому он и командовал только батальоном, хотя ему было уже под пятьдесят. Что ж, такой богатый человек может позволить себе роскошь пойти на военную службу, если она ему нравится. Майор стриг рыжие волосы под машинку, был красен лицом и поражал проворством движений, удивительным для его возраста и комплекции. Среди своих офицеров он производил впечатление короля, окруженного придворными.
– Ну-с, Ла Мартельер, просите к столу. Это что такое? Как вам не стыдно! Вы позорите меня перед гостями!.. – Хозяин столовой бросился на кухню. Майор Жильсон-Кенель обращался с доктором Блазом, как с ровней. Это чувствовалось во всем. У них, к тому же, нашлись общие знакомые.
Совершенно ясно было, что никто из офицеров ничего не знает о военной обстановке, – кроме майора, конечно. Майору было известно, что Блаз тоже все знает, но он и виду не подавал, и с удовольствием поддерживал легкомысленный разговор.
А легкомыслие было просто поразительное… Весь обед только и говорили, что о мундирах. Длинный лейтенант, у которого как будто совсем не было подбородка, стоял за высокие воротники, но все дружно напали на него, особенно молодежь. – Вы что же, летчикам хотите подражать? – отпарировал лейтенант. – Мы ведь кавалеристы… – А молоденький курсант с девичьим лицом и плечами молотобойца воскликнул: – Нельзя же все-таки возвращать кавалерию к временам Мюрата! – Почему Мюрата? – Ла Мартельер заметил, что традиции кавалерии восходят к более давней эпохе, чем времена этого конюха. Тут доктор Анджиолини рассердился. Майор успокоил его и довольно сухо сказал Ла Мартельеру, что не мешало бы ему помнить, что прадед доктора был с Наполеоном на острове Святой Елены… Ла Мартельер страшно смутился. Этот миловидный юноша поминутно краснел, как девушка. Он налил доктору вина. – Но, как хотите, а мы все-таки не летчики… танки – это совершенно новое оружие!
