Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 117 страниц)

По возвращении в Париж Маринетта на словах передавала все нужные сведения: как отыскать данного товарища, как наладить с ним связь, как доставлять ему материалы. Она отправлялась на улицу Шарон и, стоя на краю тротуара, делала вид, будто поджидает такси, и, словно не заметив спущенного флажка, подзывала шофера… Иногда проезжавшая мимо машина останавливалась, но Маринетта не садилась в нее. Вероятно, шоферу не с руки было ехать в том направлении, куда ей нужно. Потом вдруг подъезжало такси, шофер только замедлял ход, и она тут же вскакивала в машину… Там уже сидел пассажир… Он извинялся: «Прости, я опоздал, но у меня столько дел…» Даллиде^[248]. У него было много кличек. Он менял их каждые две недели. Ну, словом, это Даллиде. Маринетту связала с ним Даниель еще в то время, когда жила на улице Дюфур. От него можно было без промедления получить директивы партийного руководства. К нему можно было обратиться с непредвиденными вопросами товарищей, работавших в Клермоне, в Бордо, в Сент-Этьене, со смелыми предложениями, которые раньше не приходили в голову. Он разъяснял… потому что главное – это разъяснить. Ведь если Роза, или Жоржетта, или Клодина, или там еще кто-нибудь ездят во все концы, чтоб отыскать надежных людей, собрать адреса, этого еще не достаточно; до каждого города, до каждой деревушки надо было донести точку зрения партии, решения партии по тем или иным вопросам, надо было разъяснять, разъяснять положение… Сейчас, как никогда, очевидна необходимость разъяснять. Раньше чем требовать от человека нужную партии работу, надо, чтобы все ему было ясно, надо предвидеть, что при первом же затруднении может стать для него неясным… А потом теперь, именно теперь, по всей стране обсуждают положение. Именно теперь, видя то, что творится вокруг, как прижимают на заводах рабочих, именно теперь, в свете польских событий, в свете этой лжевойны, превратившей Францию в концентрационный лагерь, где попирают все права и законы, именно теперь начинают понимать то, что произошло месяц, два месяца тому назад и даже раньше. Именно теперь… Неожиданно такси останавливается около метро. Из машины выскакивает молоденькая кудрявая женщина в сером плаще и быстро спускается по лестнице. В сумочке у нее материалы, которые предстоит размножить в том или другом городе, там, где производят каучук, кружева или точные приборы.

Стоя в вагоне, затерянная в толпе других пассажиров, она повторяет про себя те объяснения, которые только что выслушала в такси. Все ли она запомнила? Какое счастье, что у нее не память, а настоящий фонограф, как любит говорить Дюселье. Надо повидаться с Жераром… И она рассмеялась, забыв, где она. Соседи с удивлением оглянулись. Какой-то рабочий с инструментом, дама, нагруженная свертками… Невозможно не рассмеяться, когда думаешь: Жерар – и представляешь себе при этом наружность Маргариты! Надеюсь, она аккуратно навещает дачу мадам Жедальж, и там все в порядке. Жаль, что я не суеверна, а то бы я непременно подержалась за железо^[249] или еще за что-нибудь в этом роде и успокоилась бы… Как-никак Даллиде очень осмотрителен в выборе работников, а вот предложишь ему кого-нибудь из «Французских девушек», все равно – члена партии или нет, и он тут же соглашается… Даниель была права, ведь это Даниель придумала прибегнуть к помощи «Французских девушек»…

Ах ты чорт!.. Да я не туда поехала! Совсем замоталась сегодня, отсюда, пока доберешься до Орлеанских ворот… пожалуй, лучше слезть и поехать в обратном направлении. Да, а как же я поймаю Филиппа? Сегодняшнее свидание я прозевала по вине Даллиде. В принципе свидание может состояться и завтра. Но завтра воскресенье, а в принципе завтрашнее воскресенье… Ах, да не могу же я всюду сразу поспеть! Что сейчас важнее: Филипп или дача Жедальж? Филипп – его надо переправить в Роанн. Наш «больной» подождет: я передам через… Жерара…

* * *

Ивонна Гайяр посмотрела, плотно ли закрыта дверь в спальню. Она была немного встревожена. Кто может прийти в субботу вечером? В большой комнате с белой мебелью все было в порядке. Хорошо, что она не успела постелить на диване… Ивонна пошла отворять.

Женщина. Молодая женщина. Изящно одетая. Довольно хорошенькая. Просто хорошенькая…

– Вы госпожа Гайяр?

Ивонна молча кивнула и вопросительно поглядела на незнакомку, не выпуская дверной ручки. – Я пришла не вовремя, да, да, я вижу, – еле слышно пролепетала гостья. Ивонна стала любезнее или, вернее, решила, что надо быть любезнее: – С кем имею удовольствие?

– Я так долго не решалась… Мне нужно… Я сестра Никола д’Эгрфейль…

A-а! Ивонне смутно представилось, что она когда-то уже видела это лицо, светлые, пушистые локоны, нежно касавшиеся плеч.

– Господи, у вас глаза совсем как у Жана, – сказала Сесиль.

– Войдите, пожалуйста. – Ивонне вспомнилась фотография, которую Жан поспешил убрать с камина, и она нехотя посторонилась. Сестра Никола? За кем она замужем? За Пежо, за Панхардом? Нет, кажется, за Виснером… – Если не ошибаюсь, – госпожа Виснер? – И принесло же ее именно сегодня, именно сегодня вечером!

Да, Сесиль долго колебалась. Эта мысль засела в ней и не давала ей покоя. Безумная, неотступная мысль: она должна поговорить с сестрой Жана. И все из-за нескольких слов, вырвавшихся у Жана о сестре, о замужестве сестры. Удивительное дело, она могла повторить все, буквально все, что Жан говорил при ней. А Жан сказал, что Ивонна…

Должно быть, на улице шел сильный дождь. Госпожа Виснер сняла с головы шапочку из серой шерсти, похожую на чепчик, и тряхнула своими пышными светлыми волосами, все лицо ее было в дождевых капельках. С чувством отчуждения оглядела она и белую мебель, и безделушки, и всю комнату, которая показалась ей убогой. Почему это у небогатых людей все как будто сделано из картона, даже самый дом. Госпожа Гайяр жестом пригласила ее сесть.

– Я вас слушаю, мадам, – церемонно сказала Ивонна. Смешно говорить «мадам» этой девочке! Она была бы очаровательна, если бы не тяжеловатый подбородок. Явно не знает, с чего начать, – Я вас слушаю, – повторила Ивонна и, как ни странно, эти холодные слова вместо того, чтобы отпугнуть, ободрили Сесиль.

– …Не думайте, я понимаю, как глупо, как неуместно было прийти сюда, да, да… Я это отлично понимаю… Когда я позвонила, мне хотелось убежать, прежде чем вы откроете. А теперь мне труднее уйти, чем говорить. Ну, так и быть… Только не перебивайте меня – я хочу сразу сказать самое страшное, чтобы отрезать себе все пути… Откуда я могла знать, что у вас глаза Жана! Простите меня! Не сердитесь…

Она облокотилась на белый столик, склонила голову, и пушистый локон, словно лаская, скользнул по щеке и прикрыл подбородок. – За что же мне сердиться? – улыбнулась Ивонна.

– Я люблю Жана, – выговорила Сесиль из глубины души, глядя в «глаза Жана». Ивонну словно ударило током. Она даже покраснела и испугалась, что это видно. Но под пудрой не видна была вспыхнувшая на щеках краска.

– Зачем вы мне это говорите?

Самой Сесиль было мучительно стыдно, она подняла было руку, чтобы по-детски заслониться локтем, как от удара, но спохватилась на полдороге и смущенно отвела локоть. А ведь она долго готовилась, подробно обдумала все, что скажет. А сказала совсем по-другому.

Шапочка вовсе не из шерсти, а из серого каракуля. И гостья вовсе не такая юная девочка, как показалось с первого взгляда. Нет, это женщина. Странная женщина. Зачем она пришла ко мне с этим? Да еще сегодня вечером…

Сесиль говорила. Она боялась остановиться, боялась, что тогда у нее нехватит смелости досказать до конца. Она рассказывала свою историю, их историю, историю Сесиль и Жана. Ивонна слушала с удивлением. Как это можно ни с того ни с сего рассказывать такие вещи незнакомой женщине? И вдобавок сестре Жана? Зачем она пришла ко мне с этим? Ивонна украдкой бросила взгляд на дверь спальни.

– Я пыталась не встречаться с ним. Уже два месяца, даже больше… Разлука ничему не помогает, не знаю, как мне быть…

Что-то во всем этом было непонятное. Во-первых, какая у нее цель? Да и вообще – зачем она сюда явилась? На что она рассчитывает? Значит, такие лица нравятся Жану. Впрочем, в увлечениях очень юных мальчиков всегда большая доля случайности.

– Что со мной будет? Если я его увижу опять…

Уж не хитрит ли она? Ивонна насторожилась. Ей захотелось осадить эту чересчур элегантную даму с маленьким ротиком, на котором немного стерлась краска. Она посмотрела на нее в упор «глазами Жана» и спросила: – Скажите… Не сердитесь на мой вопрос, но придя сюда, вы сами дали мне право… скажите, вы с Жаном…

– Нет, – отрезала та совсем другим, сухим тоном, – я не была его любовницей.

Ивонна улыбнулась. Она протянула руку и погладила лежавшую на столе судорожно сжатую ручку Сесиль. – Я вовсе не то хотела спросить. Вернее, не совсем то… Я хотела знать, любит ли вас Жан?

Сесиль передернула плечами. – Не знаю… теперь не знаю!.. Он говорит, то есть говорил…

– Два месяца назад?

– Два месяца назад…

Нет, она настоящая девочка при всей своей дамской осанке. Вопрос Ивонны оказался еще мучительней, чем тот, который Сесиль предположила. Она словно проваливалась в яму. В самом деле, прошло целых два месяца – может ли она поручиться, что Жан любит ее попрежнему. А она явились сюда… Ей и в голову не приходило, что он может разлюбить ее. Какая я дура!

– Понимаете, он ничего мне не говорил, – объясняла Ивоннa. – Этот взрослый ребенок ни за что не посмел бы сказать мне… Но когда мы в августе вернулись в Париж, он снял с камина чью-то карточку. Я только мельком взглянула на нее, но теперь я вижу, что это была ваша карточка. А как-то раз он спросил: ты думаешь, меня можно полюбить? И потом еще, у них там, дома, вышел скандал, не знаю толком из-за чего. Он вспылил и крикнул маме: я люблю одну женщину… словом, что-то в этом роде. Для родителей это была целая драма. Я уверена, что героиня драмы – вы.

Видно, госпожа Гайяр – незлая женщина. Она это говорит, чтобы успокоить меня. Сесиль растерянно огляделась вокруг. Все здесь было ей чуждо, как в том пансионе в Германии, куда ее отправили девочкой. Она подумала, что Жану должно быть так же все непривычно у нее, – но для мужчины это, верно, не имеет значения. Она возобновила свою исповедь.

Ивонна слушала ее теперь, поджав губы. Она на минутку поддалась обаянию этой хорошенькой девочки, а потом вдруг почувствовала между собой и ею какую-то фальшь, во всяком случае, недомолвку. Надо надеяться, госпожа Виснер не ждет, чтобы она ее благословила на связь с Жаном. В этой женщине была непонятная двойственность: с одной стороны, какой-то апломб, почти заносчивость, вероятно, присущие ее кругу, ее среде, а с другой – непосредственность маленького зверька. Что она рассказывает? Вид у нее страдальческий. Пожалуй, не все тут притворство.

Она сидела, положив на колени сумку, модную, громоздкую сумку из натуральной свиной кожи, должно быть фирмы «Гермес». На пальцах у нее были кольца, очень дорогие, но она явно не помнила о них. Да, конечно: что общего у Жанно с ней, с этой богатой женщиной, какие отношения могут сложиться между ними? Достаточно взглянуть на клипс, которым скреплен ее шарфик! Впрочем, к чему мудрить?.. Молодому человеку надо перебеситься, так лучше уж эта, чем уличная девка…

Сесиль волновало вовсе не то, сходиться им или не сходиться. Это она и старалась всеми силами разъяснить Ее волновал вопрос жизни. Самой жизни. Ну, хорошо, они сойдутся с Жаном, а дальше что? Ивонна смотрела на нее. Есть такие люди: они жаждут иметь свидетелей своих страданий, им нужно, чтобы восторгались их душевным величием. Ее даже злость взяла… – А мужа своего вы любите? – напрямик спросила она.

– Я его ненавижу.

Это вырвалось так непосредственно, что сомнений быть не могло: она его ненавидела. Ивонна спросила снова, гораздо мягче:

– Почему же вы не бросите его?

– Если я его и брошу, у нас с Жаном все равно ничего не получится. Для этого надо бросить все остальное… но как? Как? Я даже не представляю себе – как?

Бесполезно внушать ей, что если она ненавидит мужа, надо его бросить независимо от Жана; она все сводила к Жану, все ее терзания, решительно все было связано с их общим будущим – ее и Жана, но вообразить себе это будущее она не могла. Как ей ввести Жана в свою жизнь? Как самой изменить свою жизнь? Где они будут жить, с кем встречаться, и не разобьет ли она жизнь Жану, навязавшись ему, такому юному, в жены? А примирится ли Жан с тем, от чего она не в силах уйти? У нее есть свои средства. Неужели отказаться от них? Господи, как все это глупо. Да она вовсе не дорожит «светом»… Она ненавидит его, как и Фреда. В сущности, она в самом Фреде ненавидит именно этот «свет». Фред – чудовище. Но он чудовище потому, что принадлежит к определенному кругу, во всем остальном он такой же, как другие, пожалуй, только неумный, неумное чудовище – это, может быть, даже лучше… Ах, оставим Фреда. Главное – это Жан.

– Что ж говорить о Жане? – сказала Ивонна. – Он поступил на медицинский факультет. Если война продлится, она захватит всех, и тогда будущее – вопрос не завтрашнего дня. Много воды утечет, прежде чем можно будет думать о том, что вас волнует. Если к тому времени любовь не пройдет… у вас обоих…

Ну понятно, что же другого могла сказать его сестра? Но Сесиль пришла к госпоже Гайяр не для того, чтобы выслушивать такие речи. Мещанская обстановка этой квартиры действовала на нее, как холодный душ. Как ей взбрело на ум прийти сюда? Сестра Жана. Конечно, нельзя, например, по Никки судить о ней, Сесиль. Но у этой женщины глаза Жана. А что если Жан… Нет, Жан не может рассуждать, как эта лавочница! Тут Сесиль вспомнила, что эта лавочница, как она обозвала ее, в свое время против воли родных вышла замуж за человека другого круга. Что это собственно значит – другого круга? Если не считать дворянской частицы, какая разница между семейством Монсэ и господином Гайяром? Жан говорил, что это «человек другого круга». С точки зрения семейства Монсэ. Семейство Монсэ проживало на пенсию отца в скромном домике в Нуази. Сесиль вспомнила, с каким юмором господин д’Эгрфейль описывал этот домик после того, как ездил приглашать Жана. Вообще ее отец умел очень забавно, в добродушно-пренебрежительном тоне описывать эту среду. С точки зрения семейства Монсэ, господин Гайяр был недостоин их дочери. Но, вероятно, с точки зрения господина д’Эгрфейль, разница в их общественном положении была ничтожна, почти что неуловима.

– Вы тоже, – начала Сесиль, – вам тоже пришлось… Жан говорил мне…

Ивонна смущенно засмеялась. Что себе позволяет эта дамочка! Достаточно посмотреть, каким барственным взглядом окидывает она обстановку комнаты. Верно думает, что она попала в квартиру рабочего. Нет, это не жена для Жана.

– Жан слишком молод, мадам… Я не хочу сказать, что для вас… он слишком молод, чтобы быть опорой в жизни и вам, и любой другой женщине. Простите меня. Я не хочу разбивать его счастье… может быть, он вас любит. Но вот я слушаю вас и… представьте себе, понимаю, да, да, понимаю, что заблуждалась насчет цели вашего прихода. А, может быть, вы сами тоже заблуждаетесь… Вы думаете… вы считаете, что пришли просить у меня, ну, не прямо, но все-таки просить моральной поддержки и совета, чтобы начать новую жизнь с Жаном? Не обижайтесь. Это можно сказать другими словами, но суть остается та же. А на самом деле вы пришли убедиться, что Жан вам не пара и, должно быть, нашли то, чего искали, если не в моих словах, то… – и она жестом указала на комнату, на мебель, которой так гордился Робер. – Не думайте, я и вашего счастья разбивать не хочу. Правда, я отлично знаю, что мои слова ничего не изменят. Нотации читать вам я тоже не собираюсь. Если вы уверены… но только вы ошибаетесь – вы не любите Жана… А раз уж вы заговорили обо мне, о нас с Робером – так вот что я вам скажу: я ни у кого совета не спрашивала и не стала бы спрашивать. Я его любила и не нуждалась в советах.

Она встала. Сесиль, совсем растерявшись, тоже встала.

– Ради бога, не говорите Жану…

– Не беспокойтесь, мы с ним на такие темы вообще не разговариваем.

Когда Сесиль скрылась из виду на лестнице, слабо освещенной синими лампочками, Ивонна облегченно вздохнула. Возможно, она была неправа, она поступила безжалостно. Нет, эта женщина слишком хорошо одета, чтобы страдать. А потом тут замешан Жан, ее брат… Возможно, она была неправа. Ивонна прошла через гостиную, потушила свет и заглянула в спальню, где горела только лампочка у изголовья кровати под прожженным бумажным абажуром.

Мужчина, сидевший на кровати, отложил книгу и спросил: – Ушла?

– Да… Вы слышали наш разговор?

– Как же не слышать!

Он развел руками.

– Говорили вы громко, перегородка тонкая… Я уж старался не слушать, читал. Кто эта женщина? Она ничего не заметила?

– Думаю, что нет. И вообще она неопасна. Пойду постелю вам, Филипп.

– Я вам помогу. У вас столько хлопот из-за меня.

– Пустяки, я же вам сказала: завтра воскресенье, прислуга не придет. Можете спать, сколько угодно. С детьми я как-нибудь устроюсь…

Филипп посмотрел на нее. Очень недурна. Потом он увидел в зеркале себя: хоть ему и стукнуло сорок, а он еще совсем ничего – понравиться может. Вот те на! Что за мысли?

– Дайте я отнесу одеяло, – предложил он.

Когда они вдвоем устраивали ему постель на диване, он снова сказал: – У той женщины, – как будто только о ней и думал все время, – другие заботы, чем у нас… если бы она знала, а?

Они посмотрели друг на друга, одновременно покачали головой и рассмеялись.

– Итак, если я завтра по той или иной причине не встречусь с кем нужно, не налажу связь, придется снова прибегнуть к вашему гостеприимству. Хотя, в принципе…

Он сам прервал себя: – Ведь вот мы не обращаем внимания на то, что говорим. А если бы ваша гостья услышала слово «связь», как бы она его поняла?

– Точно так же, как моя прислуга, если бы застала вас здесь…

– Я хочу сказать вам еще раз, что никогда бы вас не побеспокоил, если бы полиция не явилась к моим предыдущим хозяевам. Представляете себе мое положение? Оказалось, что я тут ни при чем, это был так называемый экономический контроль. Дело в том, что у моих хозяев бакалейная торговля. Но все равно, мне вовсе не улыбалось, чтобы меня спрашивали, как я у них очутился. Поскольку я рассчитывал сегодня же наладить связь и немедленно уехать, я решил так: посижу в читальне магазина «Лувр», напишу письма, а потом отправлюсь на свидание. И надо же, чтобы она меня так подвела!.. – Он запнулся и затем добавил, чтобы исправить свой промах: – Она, то есть связь…

Чутье ему не изменило, он знал, что делает, когда шел к госпоже Гайяр. – Я не сомневался, что вы поможете мне! Номера в гостинице я взять не мог, у меня нет пока документов. В данный момент я просто Филипп…

– Что вы! Для меня это очень лестно. Однако какие-нибудь данные у вас, вероятно, были. Иначе вы не стали бы рисковать…

Он засмеялся и после минутного колебания сказал:

– Как-то раз, в начале октября, я вас встретил на улице, недалеко от обсерватории, вы шли с Даниель! – Ага, вот что. Ну, конечно, он никогда не удовлетворился бы такими данными, если бы не безвыходное положение. В сущности, он знал Робера только по «Обществу друзей СССР», а это еще не давало оснований… и к тому же одно дело Робер Гайяр, а другое – его жена!

Она насмешливо улыбнулась.

– Чисто мужская логика, – заметила она. – А пока что, Филипп, можете поспать подольше, завтра воскресенье…

XIX

– Кто там?

Мирейль Табуро, выносившая мусор, остановилась в темноте. Сердце сильно билось. Ведь у нее не комната, а настоящая мышеловка: в конце коридора, рядом с уборными; с тех пор, как началась война, коридор не освещается, и конечно, все время дрожишь, особенно после случая у них в доме… какой-то сумасшедший набрасывается на женщин… По правде говоря, Мирейль боялась не его.

Кто-то стоял у ее двери и стучался; мужчина среднего роста, в пальто с поднятым воротником, – насколько она могла разглядеть при свете карманного фонарика. В девять часов вечера… Кому понадобилось прийти к ней в девять часов вечера?..

– Это ты, Мирейль? – шопотом спросил мужчина, и по голосу она узнала Франсуа Лебека. – А, так это ты, Франсуа… Подожди, сейчас открою… – Подойдя поближе, она почувствовала запах намокшего сукна. – Такой сильный дождь? – Еще бы!

Комната была с низким потолком, но довольно большая, всю середину занимал стол, за которым работала Мирейль. Она была портниха. Еще в комнате стояла ножная машина и манекен, обтянутый серой парусиной. Стол был завален всякой всячиной: модными журналами, выкройками. Тут же – развернутая материя, подкладка, которую она начала стегать… катушки… тесьма… На свободном краешке стола – остатки обеда, стакан с недопитым красным вином, две грязные тарелки, кусочек сыра…

– Извини за беспорядок, товарищ, – сказала она, – но как тут не быть беспорядку, когда все в одной комнате! – Лампа под красным абажуром едва освещала черную кровать в дальнем углу, покрытую вязаным одеялом в желтую и белую полосу, туалетные принадлежности на умывальнике, синее эмалированное ведро. – Самое ужасное, что в этой конуре нет воды, за каждой каплей приходится бегать… и все хозяйство тут же, – она приподняла занавеску около постели, отделявшую небольшой закуточек, и сунула туда помойное ведро. За занавеской была полка, уставленная картонками, а под ней газовая плитка. Занавеска – кусок желтого кретона^[250] в больших букетах – опустилась. В комнате было два окна необычного вида – широкие, полукруглые сверху. – Ты понимаешь, – сказала Мирейль, – Табуро наплевать, он целый день на службе, а мне нужно место для стола, для кройки. А большую комнату не найти. Сам знаешь, какие квартиры в этом районе – повернуться негде… Счастье еще, что нашли это помещение над мануфактурным магазином. Раньше оно, должно быть, принадлежало магазину. Преимущество то, что соседей нет. Все-таки лучше чем меблирашки…

– Верно, – сказал Лебек.

Он не бывал прежде у Мирейль. Тот раз они разговаривали на улице. Днем он бы к ней не пошел. А вдруг кто-нибудь увидит его здесь, на авеню дю Мэн? Но теперь он решил во что бы то ни стало добиться своего, хочет этого Мирейль или нет. После листовки «Компартия жива» не удалось ничего выпустить. Лучше, чем здесь, места не придумаешь.

– Вот что, – начал он, – в прошлом месяце я уже закидывал удочку, помнишь?.. А теперь с каждым днем становится все труднее…

Хрупкая брюнетка с матовым цветом лица, на лбу, на носу, на скулах налет веснушек, очень белые зубы. Волосы зачесаны наверх, около ушей завитки. Под синим джемпером с вставкой цвета сомон^[251] – совсем детские груди, кажется, видишь биение сердца. Раньше я не замечал, что она хорошенькая.

– Я уже говорила тебе, Франсуа, что у меня невозможно. Надо же понимать, раз я говорю, что невозможно, – значит, на это есть причины!

– Послушай, товарищ, – не отставал Лебек, – поверь мне, раз я настаиваю, – значит, я испробовал все. Если ротатор останется там, где он сейчас, мы каждую минуту можем ждать провала. Я боюсь им пользоваться, а это тормозит пропаганду… Я ведь отвечаю…

Мирейль явно тяготил этот разговор. Она могла бы многое возразить. Но прикусила язык и посмотрела на Лебека, которого знала уже не первый день: дотошный, придирчивый. Всех подозревает, думает, что увиливают от расклейки воззваний и вообще от работы.

– По-твоему, я трушу, это неверно, я не трушу… ты же видишь какая моя работа… Я портниха, ко мне приходят люди… не подводить же их.

В камине напротив кровати тлел уголь. Лебек подошел к огню пообсушиться. Дымоход уходил в огромный колпак; камин по своим размерам не соответствовал высоте комнаты. Он был весьма необычного типа, вроде тех, что бывают в больших отелях, мраморные с черными и зелеными прожилками, только здесь это был не мрамор, а дерево, покрашенное под мрамор. Зато крестьянин, опирающийся на косу, был бронзовый. – Что нового? Есть вести от Табуро?

– Пишет. Мне кажется, что к нему там придираются… понимаешь… он, конечно, взят на заметку.

– Ну, еще бы. Если там известно, что он был в Испании… Послушай-ка, знаешь, что мне в голову пришло: камин…

– Ну камин, а дальше что?

– Ты не думаешь, что ротатор можно бы спрятать туда. Он, кажется, очень глубокий, я имею в виду камин…

– Я же тебе сказала. И потом на ротатор будет сыпаться сажа.

– Можно накрыть куском картона.

Мирейль очень устала: она целый день ездила на велосипеде во все концы города, развозила работу. Подозрительность Лебека выводила ее из себя. И взгляд у него странный какой, невольно начинаешь бог знает что думать… Но в конце концов надо же и Лебека понять, если у него дело не ладится. Ведь должен же он выпустить «Юманите» для четырнадцатого округа; событий, требующих разъяснения, накопилось немало.

– До чего у меня ноги болят, – сказала она, потирая икры. – Просто невероятно для женщины моего возраста! Но ты и представить себе не можешь, как я устаю: это сказывается тромбофлебит, который был у меня после родов.

– Я и не знал, что у тебя есть ребенок.

– Его нет. Он умер.

То ли это воспоминание, то ли страх, как бы Лебек опять не завел свою волынку, то ли желание поскорей отвязаться от него, но когда Лебек начал перечислять все доводы, почему нельзя поставить ротатор ни к тому, ни к другому, она вдруг сдалась.

– Ладно, – сказала она. – Мне не следовало бы соглашаться, но надо же помогать друг другу. Хорошо, приноси… – И она стала объяснять ему, когда приходить, в какие дни, в какие часы, какие принимать меры предосторожности. Понимаешь, магазин внизу закрывается в шесть часов; лучше прийти так, чтобы никто не видел… редко бывают дома без шпиков… Особенно, когда притащишь свою машину…

У Лебека как гора с плеч свалилась. Роретта пристроена! Сколько раз он терпел неудачу, и просто уже не знал, к кому еще толкнуться. К Мирейль, которая в первый раз отказала ему наотрез, он обратился уже с отчаяния. Теперь, когда у него отобрали Маргариту Корвизар, по распоряжению партии, полученному через Шарпантье, он работал непосредственно с Мишлиной. А Мишлина все настойчивее требовала, чтобы от нее забрали ротатор. Возможно, что она просто растерялась, потому что Лемерль, от которого она не знала, как избавиться, то и дело приходил к ней и, вероятно, о чем-то догадывался. Все это тормозило работу, Шарпантье даже упрекнул его. А Лебек твердо придерживался правила: взял на себя ответственность, так и отвечай. И потом сейчас не такой момент, чтобы мешкать. После статьи, напечатанной в бельгийской газете, арестовали ее авторов: Анри Рейно, Финка, Беккера, Гарсиа и Ракамона. Одному Бенуа Фрашону удалось скрыться. Судебный следователь отказался вести дело шести профсоюзных деятелей и передал его в военный суд. Сейчас же после внесенного Кьяппом^[252] законопроекта о лишении неприкосновенности депутатов-коммунистов было выставлено требование о созыве обеих палат. Правительство назначило уполномоченных по ликвидации всех организаций коммунистической партии и смежных с ней. Сюда входила и Федерация польских эмигрантов, и еврейские организации, и французская секция Общества немецких литераторов, и Общество друзей свободы, и Всемирный комитет женщин, и так далее. В муниципалитеты вместо избранников народа сажали людей, назначенных Сарро. Семар и Турнемен были заключены в «Сантэ»^[253] за «устную пропаганду». И сейчас же вслед за этим Францию посетили члены английского парламента с генералом Спирсом во главе; и те, кто слушал его выступление по радио, удивлялись: «До чего же здорово разговаривает по-французски этот англичанин!»

Но в первую очередь надо было разъяснить два факта: прежде всего инцидент с «Сити оф Флинт» – кораблем, который плавал под американским флагом, но на самом деле имел на борту немецкую команду, и который был задержан в советских водах, подвергнут осмотру и отведен в Мурманск. В газетах, разумеется, об этом сообщалось без каких бы то ни было комментариев. Но разве этот факт не доказательство нейтралитета русских? И даже больше того – он доказывает наличие войны, хотя и бескровной, между Берлином и Москвой, войны, которая проявилась уже в Польше и в Прибалтике. А затем – речь Молотова. Совершенно ясно, что с опубликованием ее основных тезисов медлить нельзя. Мишлина, знавшая стенографию, попробовала записать ее на слух по радио у одной из своих сослуживиц…

Все это проносилось в голове Лебека. Да, «компартия жива», последняя выпущенная листовка говорила правду. И Всеобщую конфедерацию труда им тоже не удалось прибрать к рукам: в Гранж-о-Бель, в Матюрен-Моро, несмотря па измены и на всех Беленов и Шевальмов, вместе взятых, не посмели еще тронуть те профсоюзы, руководство которых не сдалось. Конечно, от Гриво Лебек знал, какую подрывную работу ведет хотя бы Сомез, делегат их профсоюза. Но в конце концов, что такое отделение банка? Еще можно обратиться к высшей инстанции, в Гранж, поговорить с товарищами из Объединенного совета профсоюзов, с секретарями федераций, которые не капитулировали: с Энаффом, Тэнбо, Толле… с кем еще? Больше ста, значительно больше ста профсоюзных организаций не пожелали высказаться против пакта. Профсоюзы строителей, стекольщиков, водопроводчиков, текстильщиков, химической промышленности, электромонтеров и машиностроителей… А сейчас уже начало ноября. Наступит день, да, наступит день, когда люди будут восхищаться такой стойкостью, решимостью, мужеством: в начале второй мировой войны французские рабочие, которых не удалось оглушить криками и клеветой, вносившими смятение в страну, в течение двух месяцев упорно держались, не покидая своих постов в профсоюзах, охраняя денежные фонды рабочего класса, ограждая права тех, кого ущемляли, рассматривая требования, возникающие в связи с новой обстановкой, согласовывая их, руководя трудной борьбой за права рабочих в самом сердце предприятий… Два месяца! Это очень мало и это колоссально много. От такого примера у Франсуа Лебека захватило дух. Он повторял про себя слова, которые раньше казались ему механически произносимыми штампами, – борьба за права рабочих, – а сегодня они пьянят его. Магические, впервые услышанные слова! Все это вихрем кружилось у него в голове. Профсоюзы, «Сити оф Флинт», Молотов… В этот вечер решительно все приводило Франсуа в восторженное состояние.

По дороге домой он сам с собой разговаривал, посмеивался, потирал руки; наплевать, что дождь! Роретта пристроена! Каким тяжелым камнем это лежало у него на сердце, никто и представить себе не может…И вдруг полная перемена – на душе спокойно! Он чувствовал себя другим человеком, не оглядывался то и дело, чтобы посмотреть, не следят ли за ним. Все вошло в норму. Ему уже ничего не страшно. Теперь работа закипит. Шарпантье увидит…