Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 93 (всего у книги 117 страниц)

– Хорошо бы понежиться в постели, женка, – говорит Этьен, – да надо воспользоваться случаем… Раз нынче не гнем горб на работе, пойду поразмять ноги…

Он решил побывать в Карвене, потому что у него из головы не выходила мысль о знамени секции. В Карвене опять были обыски. Некоторых шахтеров, возвратившихся из армии, дирекция наотрез отказалась взять на работу, хотя у них была броня; их тут же опять мобилизовали и куда то отправили, но большинство зачислили в «особую часть», стоявшую в Камбрэ. А все из-за того, что их держали на заметке по политическим делам. Чуть было не поступили так же и с Этьеном: в тридцать девятом году он был профсоюзным делегатом шахтеров, и господа инженеры это запомнили. Но, может быть, именно потому его и не посмели тронуть, только сообщили в полицию, и через неделю к нему явились с обыском. Нашли у него коммунистические книги и брошюры. Но все довоенные издания. Обыск производили трое шпиков в штатском, из отделения «промышленной полиции» в Лансе. Им очень хотелось забрать Этьена. Но, должно быть, они получили предписание: если не обнаружите листовок, не арестовывайте, – шахтеры нужны, а в один день шахтером никто не делается. Поэтому шпики ограничились тем, что сложили запрещенные книжки кучей в маленьком дворике и подожгли их. Все трое стояли около костра и с задумчивым видом смотрели на огонь. Книги сгорают не так-то быстро. Если книжка выпадала из костра, шпики снова бросали ее в пламя. Горящие книги – странное и грустное зрелище. Корчатся, обугливаются страницы, исчезает то, что они могли бы сказать. Один из полицейских поучал Элизу: – Вот глядите, на что они заставляли вашего мужа тратить деньги!.. – Элиза пожала плечами и ничего не ответила. Поскольку листовок не было обнаружено, сыщики ушли… Этьену повезло: листовки в домах не залеживались, ходили по рукам – такова была директива. Несмотря на обыск, Этьен восстановил связь с Карвеном, в частности с Гаспаром Бокетом. Партийная организация Курьера издавна работала в тесном контакте с Карвеном. Перед войной Уаньи, Либеркур, Курьер и Карвен входили в одну секцию, и центр ее был в Карвене. Гаспар был двоюродным братом Элизы Декер; после многочисленных арестов, обезглавивших местную организацию, Декер через него нашел нить. За последние два месяца традиционную связь укрепило одно обстоятельство: обязанность хранить знамя. Бывший секретарь карвенской ячейки, горняк с шахты № 2, служил в Дуэ рядовым в 15-м артиллерийском дивизионе вместе с Феликсом Кадрà и, когда Феликса демобилизовали, передал через него Гаспару, что знамя парторганизации находится у ненадежного типа, который в сентябре струсил. Знамя у него отобрали, и так как он жил в Курьере, Элиза, по просьбе своего родственника Гаспара, несколько дней прятала знамя у себя дома. Этьен был тогда в армии. Потом Гаспар отнес знамя куда-то в другое место. Куда отнес – никому не сказал. Но все-таки радостно было знать, что знамя где-то хранится, – это как будто говорило: мы не склонились перед декретом о роспуске партии. Сберечь знамя стало для всех делом чести. У Этьена была тут своя идея: он хотел предложить Гаспару, чтобы знамя хранили по очереди все активисты: этот знак доверия еще теснее свяжет их с партией.

До поселка Гаспара путь был не близкий – два часа ходьбы. Этьен поехал на велосипеде. Кругом раскинулась гладкая, как стол, равнина: если немцам вздумается, они легко могут бомбежкой разрушить шахты, думал Декер. Вехами^[633] окажутся не только терриконы^[634]: на солнце блестят металлические вышки над стволами шахт, над вентиляционными колодцами – они видны издалека. А за шахтами высится над всей равниной завод в Гарнсе, большой завод Кульмана с дымящим строем труб, похожих на башни. Но немецкая авиация пока бомбила только мосты через каналы и шоссе, и в первую очередь, перекрестки дорог. Этьен нажимает на педали, все дальше остается позади Курьер, уже видны терриконы Карвена, а справа, из-за перелеска, выглядывают терриконы Острикурских шахт. Канал, изгибаясь петлей, отходит в сторону Уаньи, дорога на Карвен пересекает его по мосту, который перекинут как раз на полпути между двумя другими мостами: слева – Уаньийский мост, а вон тот, справа – Проклятый мост… За каналом – два кабачка, у дверей одного кто-то машет рукой, окликает велосипедиста: – Этьен!

Декер не сразу узнал этого парня, рабочего с Либеркурского гудронного^[635] завода; родители Элизы жили неподалеку от Либеркура. Ах да, это Кентен Гийо, деверь той… – Ты как сюда попал? Неужели пришел из Либеркура опрокинуть стаканчик? Далеконько, брат!

Кентен пожал плечами. Хозяин завода сегодня удрал, с завтрашнего дня завод станет, печи погасили. Неизвестно даже, заплатят ли за проработанное время, хотя хозяйский сын остался в Либеркуре… У них есть еще один завод – в Туротте, в департаменте Сена и Уаза. Говорят, рабочим надо уходить в Луарэ, там найдется работа… Ну, а мне нельзя идти. Остаюсь. Стариков-то моих куда девать? Оказалось, что Кентен Гийо пришел передать жене Нестора весточку о муже. – Нестор-то служил у нас на заводе в котельной, жил в Лансе, фамилия ему Платьо. Его арестовали, отправили в Лоосскую тюрьму. Шарлотта, его жена, очень убивалась – одна, детей у них нет; бросила все и ушла, живет тут у тетки, тетка ее держит кабачок. – А я думал, что Нестор в Бетюнской тюрьме. – Был, да переслали в Лоос. – А как же вы в Либеркуре получили вести из Лоосского централа? – Да там, знаешь, сидит один наш шахтер, так к нему жена ходила, плакала, просила, кричала, добилась свидания. Ты его хорошо знаешь, – Ватбле, – Как? Ватбле? Элуа Ватбле? – Ну да, он самый. Жена из последнего собирала ему посылки, а только он ни разу не получил, ничего не отдали – он сам сказал. – Поговорив с Кентеном, Декер опять взобрался на велосипед и покатил в Карвен. Он думал о товарищах, брошенных в тюрьмы. Всех руководителей местной организации, всех мэров-коммунистов, всех активистов заточили в тюрьмы или взяли в армию, в «особые части». Про некоторых известно, что их послали на итальянскую границу. В профсоюзах всех выборных руководителей, не пожелавших стать ренегатами, устранили по распоряжению свыше и насадили туда социалистов. А социалисты, известное дело, заодно с полицией работают. Этьен не питал нежных чувств к социалистам. Полицейские шпики – вот они кто. Пускай Апьо сколько хочет говорит, что я сектант, не стану я им верить. А всех, кто не годен к военной службе, посадили в Бетюнскую тюрьму. Что ж это они с Нестором делают? Почему перевели его в Лоос? На дороге попадались кучки беженцев, бельгийцев. Куда они идут, бедняги? Нелегко им будет найти себе угол: с самого начала войны в Курьере, в Энене, в Гарнсе – везде уже много беженцев из Мозеля. Приехали они не по своей воле: в сентябре их эвакуировали по распоряжению властей и привезли сюда, в Мозеле тоже есть шахтеры, вот их и доставили сюда, угольным компаниям это на руку. А в наших поселках и так теснота, домишек на всех нехватает. Молодой парень женится, некуда жену привести. Правда, какая уж тут женитьба, всех в солдаты позабирали…

Гаспар Бокет жил в восточном конце Карвена, в пригородном поселке у железнодорожного переезда, – оттуда ему ближе было ходить на работу в шахту № 4 Острикурской компании.

Декер нашел все семейство Бокетов в подвале, хотя бомбежки не было. Гаспар, хороший крепильщик, воспользовавшись тем, что работы на шахте остановились, решил укрепить свое убежище. В подвале собрались соседи, два брата Гаспара – Феликс и Константен, обе невестки и жена – теперь уже мать двоих детей, а не прежняя тоненькая сортировщица Катрин, но все такая же востроглазая и бойкая на язык. Все, вкупе с ребятишками, смотрели, как работает Гаспар, словно укрепляет забой в шахте, на глубине в двести-триста метров под землей. Все прониклись уверенностью, что уж тут-то с ними ничего не случится. – А ну-ка, Катрин, есть у тебя кофе? – спросил Гаспар и, повернувшись к Декеру, сказал: – Закусишь, Этьен? – В это время наверху опять началось: бум, бум, у-ух! Но это не мешало собравшимся в подвале слушать радио: льежские форты все еще держались. – А знаете, по вечерам Москву ловим. – Да ну? А что там передают? – Насчет нашей войны мало что говорят. А вот вчера была передача про одного шахтера в Донбассе… как он придумал способ увеличить выработку…

Относительно знамени Гаспар не был согласен с Этьеном. Что это еще за игрушки? Преданность коммунистов партии и так крепка. Сейчас знамя в надежном месте. Я, друг, за него спокоен. Ты бы лучше занялся ротатором. Каким ротатором? Ну, понятно, ротатором нашей секции. Мы его еще не взяли оттуда, где он спрятан… Декер кашлянул: мне, мол, кое-что надо сказать тебе по секрету. Гаспар понял его без слов. – Пойдем-ка, Этьен, наверх, помоги мне лесу принести… – Домик был кирпичный, совершенно такой же, как и все домики в поселке: две каморки внизу, две каморки на втором этаже; позади домика, на участке шесть метров на четыре, – уборная, сарайчик и огород, где сажали земляную грушу^[636], немного картошки и даже цветы; в сарайчике держали инструмент, уголь и принесенные из шахты «обрезки», – как называют чурбаки, остающиеся от крепильного леса, – по традиции крепильщику разрешается брать их себе. – Ну, говори скорей, что хотел сказать, – шепнул Гаспар.

– Вот дело какое… Я не только насчет знамени пришел… Вчера в штольне я встретил одного человека… Да, знаешь, какого человека?.. – Ну и что? Что ты затрепыхался? Ничего удивительного. Так и должно быть… – Разумеется, Этьен сначала установил связь с Карвеном потому, что там жил родственник жены, ну, а теперь, раз в Курьере организация восстанавливается и есть местный ответственный, надо мне там работать… Гаспар Бокет не стал расспрашивать о подробностях, набрал охапку чурбаков и нагрузил ими Этьена.

Но когда они спускались в подвал, Гаспар не мог сдержать широкой улыбки, Значит, идет дело. Нетрудно угадать, кто и как все налаживает. Из Курьера, стало быть, Декер подал весть, а из Гарнса приходил Дебарж… Да, у Шарля Дебаржа тоже не спят. Вот оно как…

* * *

19 мая, когда Барбентан пришел со своим отрядом в Дуэ, генерал Бланшар совещался в помещении городского лицея с генералами соединений, составлявших южный фланг позиций 1-й армии. Собрались генералы, командовавшие 4-м корпусом и 5-м корпусом, – Эйм и Альтмейер, генерал Молинье^[637], командир 25-й дивизии, отступившей из Бельгии, генерал Буше^[638], командовавший остатками 2-го корпуса. Производили подсчет сил; на эти переформируемые части возлагались надежды: быть может, удастся возобновить наступление на юге. Весь день шло усиленное перемещение войск, так что никому и дела не было до маленькой группы в пять человек, с лейтенантом во главе, которая ходила из одной штабной канцелярии в другую и добивалась, чтобы ее зачислили куда-нибудь на довольствие. Всем было не до них, тем более что утром город подвергся бомбардировке, которая многое дезорганизовала. Бланшар перевел свой командный пункт обратно в Куэнси, а в Дуэ, в дивизию генерала Молинье, влились разрозненные группы 5-й Североафриканской пехотной дивизии, постепенно выбиравшиеся из Мормальского леса. Командование обеими африканскими дивизиями было временно поручено генералу Мартену, который таким образом, казалось, восстановил 11-й корпус, как в славные дни «Аристотеля», но вряд ли он мог рассчитывать, что оба соединения долго будут находиться под его началом.

Барбентан привел своих людей в кафе, где их встретили очень приветливо и сразу же завязали с ними разговор о петушиных боях, горячо интересовавших хозяина и завсегдатаев; в этом вопросе испанец Кристобаль неожиданно проявил большие познания. Под вечер Арман ушел, оставив собеседников за оживленным спором, происходившим под сенью витрины местного Общества любителей петушиных боев, с перечнем его членов и фотографиями петухов-победителей. Сам он отправился в штаб 25-й дивизии, чтобы попытаться как-нибудь пристроить в нее свой отряд.

Генерал Молинье расположился на окраине города, у Лилльской дороги. Барбентан попал в канцелярию штаба как раз в то время, когда туда прибыли первые приказы относительно предполагаемого наступления. У всех голова шла кругом, так как в действительности бóльшая часть дивизии еще находилась в Бельгии, пехота, которую везли по железной дороге, могла прибыть только к утру самое раннее. Придется просить отсрочить наступление.

– Вам что, лейтенант? – сердито буркнул штабной офицер в капитанском чине. – Что? Опять дезертиры?

– Извините, господин капитан, мои люди не дезертиры. Они имеют оружие. Мы оставили позицию только после отхода всего соединения, состоявшего из батальона и двух рот. Мы были в арьергарде и попали в окружение, когда противник захватил Синьи-ле-Пти, но нам удалось выбраться.

Капитан пожал плечами. Знакомая песня: все уверяют, что оставили позицию только после того, как их генерал, их полковник, их майор и так далее исчез с горизонта; если является целое подразделение, то обязательно оно шло в арьергарде, а если одиночки – то обязательно они ушли последними из всего подразделения!.. У ваших людей есть оружие? Каким это образом? Вы же из Рабочего полка. Какое у вас может быть оружие?

Рассказ о странствиях маленького отряда из пяти человек показался капитану весьма подозрительным, и он счел нужным сообщить об этом начальству. Барбентан прождал битый час в канцелярии, среди суетившихся, входивших и выходивших писарей. В конце концов ему предложили пройти в другую комнату и там вежливо потребовали у него сдать револьвер.

– Что это значит? Я арестован?

Эта неприятная миссия была возложена на младшего лейтенанта. Он конфузливо попросил Барбентана не волноваться и сообщить, где находятся его люди, – Объяснить это нелегко. Я могу вас провести туда… – Нет, имеется официальное распоряжение, этого ему не могут разрешить.

Одним словом, Армана арестовали…

Что сталось с его солдатами, Барбентану сказали только па другой день, около полудня, когда его подвергли допросу. Допрос вел другой штабной офицер в капитанском чине, специализировавшийся на такого рода обязанностях, и этот следователь все напирал на то, что «группа Барбентана», как он ее называл, по собственному признанию офицера и солдат, добыла себе оружие путем присвоения военного имущества, имевшегося в Камбрэ. Солдаты так поступили по своей темноте и только будут направлены в рабочие команды на позиции соседнего сектора. Но лейтенант Барбентан как офицер несет ответственность. Никакие протесты и объяснения не помогли. Капитан углубился в созерцание военной книжки Армана. – Барбентан Арман… Странно… Почему-то мне знакома ваша фамилия…

Барбентан поглядел на него: это деланное равнодушие, этот рассчитанный спокойный тон… Совершенно очевидно было, что господин следователь прекрасно знает, кто стоит перед ним. Бесполезно было стараться выиграть время. – Вероятно, господин капитан, вы встречали мою фамилию в «Юманите» или в «Гренгуаре», – смотря по тому, какую из этих газет вы предпочитаете.

Ах, вот что! В таком случае, это дело не может быть разрешено в дивизии. Лучше всего направить подозрительного лейтенанта в Куэнси, в штаб армии.

Пока что Барбентана заперли в дисциплинарную тюрьму, где он как офицер имел право получать хоть какую-нибудь кормежку. Самым тяжким обвинением, выдвинутым против него, было то, что один из его солдат завладел пулеметом. Да еще солдат этот оказался испанцем.

III

Жан-Блэз и его зуавы больше не одиночки. В субботу днем они вместе с войсковым транспортом явились в Валансьен, как раз когда там водворялся генерал Эйм, командир 4-го армейского корпуса. Волею судьбы после беспорядочных блужданий они попали в то самое место, где происходил сбор распыленных частей 9-й армии. Одни – остатки 2-го армейского корпуса – добрались сюда через Тюэн и Мобеж из района Шарлеруа, другие – и таких было большинство – отхлынули с юга, спасаясь от немецких танков, которые продвигались к северу между Камбрэ и Ле-Кенуа.

Все воскресенье одиночки стекались отовсюду и рассказывали о вчерашних сражениях, изображая их в искаженном виде, в каком они представлялись замученным, потерявшим голову людям; рассказывали о сдаче Мормальского леса, который оборонял генерал Мартен, бывший командир 11-го корпуса, когда еще существовал 11-й корпус и его КП назывался громким именем «Аристотель». Рассказывали, что немцы прямо в постели захватили генерала Дидлэ^[639], командира 9-й дивизии, за несколько часов до того, как был взят в плен Жиро. Солдаты 1-й легкой мотодивизии, которая привезла Жан-Блэза и его товарищей из Камбрэ в Валансьен, в тот же день отправились дальше в район южнее Дуэ, в распоряжение кавалерийского корпуса. А зуавов они оставили в казармах, где, по распоряжению коменданта города, собрали около сотни солдат, отбившихся от своих частей, с тем чтобы назавтра направить их в Рэмский лес. Тут были и офицеры. Они взяли на себя все заботы, и впервые за долгое время люди поели горячего. По ходатайству лейтенанта из 2-го корпуса, 54-й крепостной полк, оборонявший местные укрепления, согласился разделить солдатскую похлебку с этими неприкаянными.

Один сапер очень сдружился с зуавами. Роста он был небольшого и лицом неказист, но за словом в карман не лез. После самых необычайных похождений на его длинном и остром носу все еще сидело пенсне, а рассказы про эти похождения так и сыпались из его огромного рта, казавшегося беззубым только оттого, что зубы были несоразмерно малы.

Жан-Блэз смотрел на сапера с любопытством, взглядом скульптора, старался вообразить его штатским и решительно не знал, куда его отнести. Скорее всего, он интеллигент. Один из зуавов уже звал его по имени – Бернар. Так вот, вряд ли кто-нибудь мог бы с бóльшим увлечением, чем этот самый Бернар, рассказывать о том, как разрушают. Он явно вошел во вкус этой навязанной ему специальности. Он был неистощим, когда в подробностях описывал, как закладывают мину, как предварительно просверливают минные камеры, он словно охмелел от всех взорванных им мостов и дорог. Продолжалось это всего неделю, но говорил он так, будто важнее ничего в его жизни не было. И будто на это ушли годы. Стоило послушать, как он рассказывал о шлюзах и дорожных узлах! У него стекла в окнах трахали, крыши скакали, деревья ломались, как спички, люди, подхваченные взрывной волной, делали сальто-мортале; от избытка удовольствия он хлопал себя по ляжкам, вспоминая, какие физиономии были у его товарищей, когда они летели кувырком во время взрыва на Маасе или в Сен-Жераре. Нет, вы подумайте, какая красота, когда рядом вдруг оказывается посудная лавка! Он приходил в экстаз от этого грандиозного чудовищного посудного боя, от взвивавшихся стаями тарелок, от фонтанов чашек, от полета в поднебесье ночных горшков, от звонкого снега, каким сыпались черепки. А плохо, по-вашему, сразмаху швырнуть взрывной патрон в склад взрывчатых веществ, в самую что ни на есть середку?.. Вошли мы в одно местечко в Бельгии, а тут как раз снаряд ухнул прямо в кабак, запасы там были немалые, нас так и обдало спиртуозами^[640]… Он бежал полями от вражеских танков, в него, как в кролика, стреляли у окраин деревень. Рассказывал он об этом, как о каникулярных забавах, и даже не слишком грустил об убитых товарищах… помолчит минутку и снова пускается многоречиво, с нелепыми подробностями описывать, какое это было зрелище – дом, сорванный с места взрывом и поднятый в небо горячей струей воздуха, как воздушный шар. Странный субъект: его говор – не арго парижан, а язык парижского простонародья – был уснащен словами, от которых зуавы недоуменно таращили глаза. Жан-Блэз их понимал – слова были латинские; сапер Бернар умел ввернуть латынь в самые рискованные места своих рассказов. Жан-Блэз успел позабыть классическую премудрость, но не настолько, чтобы при случае не распознать Виргилия. Кто же все-таки был этот тип? Проще всего спросить у него, но интереснее угадать самому.

В понедельник утром колонна из одиночек и подобранных мелких отрядов выступила из Валансьена в направлении Рэмского леса. А где это такое? Недалеко, всего километров шесть-семь. Однако у бедного Жан-Блэза ноги были до того натружены, что и такое расстояние казалось ему неодолимым. Пока он был на ходу, он шел, потому что все шли; но после остановки на день и две ночи в Валансьене ему больно было ступить. Похлопотал за Жан-Блэза подрывных дел мастер, как прозвали солдаты Бернара. Он побывал на КП, откуда поступали приказы, и объяснил положение. Дело происходило за Валансьеном, в Анзене, на длинной-предлинной улице, которая переходит в шоссе.

– Вы не можете себе представить, сержант, какие пустяки их занимают, – сказал он. – Я хотел обратиться к офицеру, который этим ведает. Мне заявили, что все зависит от полковника. Меня это не смутило – полковник так полковник. А вот его это смутило: помилуйте, простой сапер! Тогда я послал ему свою карточку. – Бернар сделал паузу и рассмеялся. – Полковник немедленно принял меня: «Минутку – и я к вашим услугам, господин аббат».

Зуавы только рот разинули: Бернар– аббат!

Ну, знаете! Жан-Блэз был доволен – наконец-то он выяснил. А то ему это даже спать не давало. Итак, аббат ждал полковника, и, как вы думаете, чем был занят полковник? Он рассматривал дощечки, много образцов уличных дощечек, которые изготовили его подчиненные, – на конкурс, что ли? Дело в том, что в Анзене была авеню Жана Жореса, и вдруг бы немцы взяли город, тогда полковник почел бы себя опозоренным перед иностранцами, если бы они, после его ухода, продефилировали по авеню Жана-Жореса. Вот он и спешил окрестить по-новому эту улицу, дать ей более подходящее к обстоятельствам, более патриотическое имя: «Национальная дорога»… Трудно поверить, правда? Но суть не в этом. Он добился разрешения для сержанта Меркадье проделать весь путь верхом из-за больных ног.

Колонна была довольно разношерстная, и для Жан-Блэза нашлась только обозная кляча. Походная кухня, которую им дали, прикатила сломя голову из Бельгии. Жан-Блэз таким манером проехал через Шельду, миновал Анзен и Рэм, откуда колонна повернула направо, к лесу. Весь лес был уже запружен войсками, вышедшими в тылы 1-й моторизованной дивизии, которая обороняла позиции на Шельде, к востоку от леса; части второго эшелона находились в лесу. К западу, в сторону Викуаньских рудников, стояла в резерве 32-я пехотная дивизия, входящая в армейский корпус генерала Ла Лоранси. Кроме того, тут собрались остатки разных других соединений, которые спешно укомплектовывались, и среди прочих, к великой радости зуавов, артиллерийские подразделения их собственной Североафриканской пехотной дивизии. Они попросили, чтобы их придали к этим частям. Ну что ж такого, что артиллерия? У Жан-Блэза в свое время тоже была 25-миллиметровка… Просьбу их уважили.

Но сержант Меркадье не учел, что у него не было привычки к верховой езде, и теперь после нескольких километров он позабыл о ногах, так у него разболелись ягодицы. У артиллеристов был врач – неслыханная роскошь! Врач сказал сержанту, что у него нарыв, и хотя подлечил его, но дал освобождение от службы, что явилось пищей для зубоскальства на все три дня…

В это утро настал черед Жан-Блэза озадачить аббата Бернара Бломе. Быть скульптором показалось аббату куда более экзотичным, чем аббатом. Он без конца твердил: – Скульптор, скажите пожалуйста, скульптор, вот уж не ожидал, сержант!

Для аббата Бломе скульпторы – это прежде всего те, кем сделан «Господь во славе» Шартрского собора, «Божья матерь с улыбкой» в Реймском соборе, страсбургская синагога… У каждого своя мифология…

* * *

Накануне, около восьми часов вечера, дивсанотряд оставил деревню к югу от Дуэ, где пробыл целый день; медпункт помещался в церкви, обсаженной большими деревьями, выше самой церкви. Врачам пришлось больше возиться с гражданским населением, чем с военными: в деревенскую церквушку непрерывно несли беженцев, подобранных на дороге, раненых детей; один особенно был такой жалконький! Доставили также двух немецких летчиков из сбитого зенитками самолета, – у одного были раздроблены ноги, у другого – плечо. Им показали малыша: смотрите, что вы делаете! Летчики клялись, что они тут ни при чем, они не расстреливают из пулемета мирных жителей, им приказано не спускаться ниже двух тысяч метров и стрелять только по военным объектам. А в заключение тот, что лучше говорил по-французски, воскликнул: – А ваши летчики-англичане! Что они делают с немецкими городами? Что было в Кельне? Настоящая бойня…

Это правда? Фенестр отнюдь не огорчен. Так вот они где – наши самолеты! Но Бурра не верит – уж очень это было бы хорошо! Раненых эвакуировали в Бетюн, потому что отряд получил приказ направиться в местечко между Аррасом и Лансом, и пробыл там несколько часов в школе. В понедельник 20-го, рано утром, не успев послушать радио, тронулись в путь и теперь ехали по равнине, где маячат вдали черные пирамиды. Жан де Монсэ никогда не видел терриконов. Когда их отряд второпях проезжал 10 мая по дороге в Бельгию, эти искусственные холмы со стрелой, точно указующий перст поднятой над металлическим остовом и удлиняющей конусообразную вершину, казались Жану какой-то декорацией, и он не связывал их с действительностью. Но теперь, по мере приближения к Дрокуру, к Энен-Льетару – потому ли, что он увидел грозный лик войны, – но только эти пирамиды стали для него живой действительностью, чем-то самым важным, имеющим прямое отношение к его собственной жизни. Это мрачное преддверие горняцкого края, суровая равнина с полосами зелени и горами угля, а дальше вереница однообразных поселков, рабочие бараки из темного кирпича, скопление одинаковых, вытянутых в одну линию домиков с чахлыми палисадниками, нескончаемые улицы, скудость природы и человеческой жизни… все это вызывало мучительный и тревожный отклик у юноши, проезжавшего в санитарной машине.

Чувство тоски, которое испытывал Жан, глядя на этот ни на что не похожий край, еще усугубилось при виде отвратительного современного железобетонного собора, стоящего посреди Энен-Льетара и подавляющего своими размерами все ближние строения. Подумать только, что люди живут здесь!.. Не успевал кончиться один поселок, как начинался другой, и вдали возникали новые терриконы, и у новых бараков ребятишки удивленно смотрели на машины, на солдат… Наконец колонна достигла Курьера.

– Курьер? – заметил Рауль. – Вот так история!

Но он не пояснил Жану, о какой истории идет речь. Машины остановились в этих кирпичных коридорах, а голова колонны была на центральной площади. Все население высыпало на улицу, женщины смотрели с порога своих жилищ, депутация от города с мэром во главе приветствовала главного врача. Как будто им предстояло прочно обосноваться здесь. Ребятишки отталкивали друг друга, чтобы увидеть солдат. А лавки, – сколько времени они не видели открытых лавок! Партюрье был ошеломлен. – Да здесь нет никакой войны! – воскликнул Фенестр. Мэр разрешился небольшой речью.

Выяснилось, правда, что за последние дни город слегка бомбили, но большого вреда не нанесли. Мужчины сейчас в шахтах, как и обычно. Санотряд расположился в школе. Раулю не сиделось на месте. По его словам, ему хотелось осмотреть городок. Конечно, пускай пойдет. Не двинутся же они немедленно дальше, в самом деле! Праш пожал плечами, он видел, что Рауль чего-то не договаривает.

Давэн де Сессак прогуливался с мэром по площади. Офицеры были, в общем, удивлены: говорят, тут все красные. А как их принимают! В депутацию, кроме мэра, входило несколько человек, они непременно хотели оправдаться, особенно один, очень худой с багровыми пятнами на щеках: господа офицеры должны понять, жизнь тут тяжелая, мы слабо разбирались, некоторые голосовали за коммунистов, считали, что от этого положение изменится, а что такое коммунисты – не задумывались, да и откуда нам было знать? Теперь-то мы знаем! И всячески готовы загладить… А коммунисты здесь еще есть? Трудно сказать! Сумасшедшие повсюду найдутся. Но после того, что нам стало известно, что нам рассказали, о чем мы читали!.. Многие арестованы, увезены, больше мы их не увидим… Вот семьи их жаль: не все же они тоже… Господа офицеры, вы уже знаете последние новости? Маршал Петэн вошел в правительство, Мандель – министр внутренних дел… Не знаете? Не может быть!

Отцы города жаждали показать господам офицерам, к каким блистательным достижениям привели их усилия в эти трудные дни. В другие времена строят школы. Во время войны строят убежища. И, действительно, их убежища были большим достижением. Недаром здесь потрудились крепильщики с шахт. Подземные галереи шли как раз от начальной школы, где расположился дивсанотряд, а дальше конца им не было видно – весь город могли бы вместить. Только запасных выходов не предусмотрели, и если бы завалился вход… – А если придется просидеть несколько часов, где ж тут детям вытерпеть? – заметил Фенестр. – И со страху не только детям…

Рауль бродил по городу. Да это и не похоже на город. Только тут, на месте, многое становится понятным. Он ходил от дома к дому, называл имя; никто не знал. Многие как будто не понимали. Качали головой. – Декер? Нет, не знаю… Погодите… Это москательщик, что ли? – Нет, не москательщик, – Какая-то женщина повернулась и ушла, не ответив ни слова. Чудны́е люди! С такими все равно что искать иголку в стоге сена. – Декер? Это шахтер-то? Декер, Этьен?

Ну да, Этьен. Рауль сразу повеселел. Как же, Этьен… а где он живет? – Точно не скажу, лучше спросите в поселке девятой шахты, – Рауль не знал, что поселки обозначались номерами шахт, где работали обитатели данного поселка, и что горняки жили в домах, принадлежащих шахтовладельцам. Век живи, век учись… В поселке девятой шахты его раза три отсылали ни с чем – то хозяин бакалейной лавочки, то какой-то старик, возившийся в своем палисаднике, но наконец он напал на человека, указавшего, в какую дверь стучать.

Раулю даже не верилось, что он увидит Декера, с которым они были вместе в Рабочем полку. Хороший товарищ. Он вернулся домой в конце апреля, как раз во-время. Понятно, Раулю хотелось повидать Этьена, но главная суть была не в этом. Раз Декер с месяц уже как вернулся к себе на шахту, он наверняка успел наладить связь с партией. Вот отчего у Рауля замирало сердце. Сейчас он узнает. Среди всей этой мерзости, этих страшных событий, этой кровавой бойни, узнает, что говорит партия, что она считает необходимым сказать…

Домик Декера был похож на все здешние домики: два окна, дверь – рядом с другими такими же окнами и дверью, только что ставни у него были выцветшие, вот и вся разница; когда дверь открывалась, сразу были видны две комнаты, одна за другой; красные плитки пола, даже и выщербленные, так блестели, что хоть глядись в них, а по ободку плиты проступала черная от угля земля. Войлочные дорожки, чтобы не пачкать пол… У печи женщина, – надо полагать, Элиза. Декер говорил, что его жену зовут Элиза… В уголке полуторагодовалый малыш топал от стула к стулу; на нем серая в белую полоску рубашонка, такая короткая, что не ошибешься: сразу видно – мальчик.