Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 117 страниц)

Этот вопрос уже давно вертелся у Пасторелли на языке. Он чувствовал к Жану де Монсэ известную симпатию; Жан, по крайней мере, рослый, здоровый парень, как и сам Пасторелли, не то что этот заморыш Сотеро или чучело гороховое Мерсеро, который весь вихляется на ходу, тяжело волочит длинные свои ножищи, а плечи у него, как у цыпленка. Но Пасторелли все же был начеку. Почему это Жану вздумалось спросить о профсоюзах именно его, Пасторелли? Неужели есть люди, которые не знают таких вещей? И потом, легче на поворотах, дружок! Хочешь знать мои мысли, – не выйдет, не на таковского напал. В этот день они говорили о «Графе фон Шпее»^[309], который зашел в порт Монтевидео, а английские и французские суда подстерегали его у выхода из территориальных вод Уругвая… Теперь уж Пасторелли стал экзаменовать Жана. Подумать только, парень вырос в интеллигентной семье, учился, учился, и такое беспросветное невежество! Просто уму непостижимо! Чего же тогда требовать от простых новобранцев? Никакой, в сущности, разницы. Ведь месяц тому назад этого самого Монсэ повсюду видели с одной красоткой, – интересно, куда она девалась? Странный был у нее вид… За несколько дней до рождества как-то вечером он зашел с Жаном и с Мерсеро в кафе. Правда, Пасторелли терпеть не мог этого франта. Но ему интересно было послушать, как они разговаривают с Жаном Монсэ, пожалуй, поучительно, – хотелось знать, что представляет собой этот Серж. Дружба между Мерсеро и Монсэ раздражала и как-то тревожила Пасторелли. Ему неприятно было видеть их вместе. Он даже немного ревновал. Удивительное чувство! Может быть, он просто боялся, что Жан привяжется к этому противному моднику. А ведь Пасторелли хотелось иметь друга. Иной раз чувствуешь себя таким одиноким. Дома, правда, есть старики, милые старики… но в девятнадцать лет этого, все-таки, маловато… Сидя за столиком, говорили обо всем понемножку. Жан уже не помнил даже, как разговор перешел на общие темы. Пасторелли презрительно повел плечами. Все эти рассуждения об «уделе человека», как они твердили словно попугаи, – все это не по его части… Он думал о том, что отец никак не может собраться к зубному врачу: все нехватает денег; вспомнил опухшие пальцы матери, которая целыми днями стирала на пятерых детей. А тут еще Мерсеро со своими разглагольствованиями насчет «свободы личности» и прочей дребедени. Однако Жан внимательно слушал Сержа. А Пасторелли, глядя на бледное лицо Мерсеро, думал, что из него вышел бы неплохой герой салонного фильма, не будь он совсем дохлый. – Человек обязан знать, чем он хочет быть… Если индивидуум чувствует в себе данные Дон-Жуана, пускай, но не всякому дано быть Дон-Жуаном… Времена Стендаля давно миновали, и глупо разыгрывать из себя в наши дни Жюльена Сореля. Надо уметь осмыслить свой удел. Герой сегодняшнего дня – это не Милый друг Мопассана. Мы совершаем непростительную ошибку, представляя себе наше будущее на фоне декораций прошлого: квартирка в квартале Руль… биржа и ипподром… Ныне – хочешь ли ты того или не хочешь – возможности жизни стали царственно богаты. – Что он имеет в виду, этот тонкогубый, чего он жеманничает? Кому ты нужен, Дон-Жуан грошовый? Что они болтают о Рэмбо, торговле неграми, Хараре… При упоминании о Рэмбо Жан, как всегда, вспомнил Сесиль и резко переменил тему разговора. Осмыслить свой удел!.. Он лично не мог представить себе жизнь с Сесиль и тем более жизнь без Сесиль…

– Нет, уж увольте! С этим типом я за одним столом сидеть на намерен!

Относились эти слова к Берковичу, который, пробираясь между столиками, заметил сдержанную улыбку Пасторелли и направился к ним. Мерсеро рассвирепел. – Неделю тому назад я вышвырнул его за дверь, так нет – снова лезет! Жидовская натура всегда скажется. Их гонят в шею, а они ластятся…

Беркович вздрогнул, попятился. Должно быть, он сразу не заметил Мерсеро, а увидел только Монсэ и Пасторелли. Жан резко встал с места, бросил на стол деньги… – Пойдем, Пасторелли! – Они перебрались за столик напротив. Мерсеро вскинул плечи и захохотал, а все-таки поднялся и вышел довольно скромно. Ему не особенно хотелось связываться с Жаном. Его удел иной. К тому же у Монсэ плечищи, как у грузчика…

Надо сказать, что Беркович был собеседник не из блестящих. Но Пасторелли остался доволен своим приятелем. Для такого случая можно было и поскучать немного.

Мало-помалу они сблизились. Жан никогда не подумал бы, что Пасторелли читает запоем. Конечно, читает он совсем не то, что наша крошка Маслон или даже Сесиль. Рэмбо, ну, конечно, он и Рэмбо читает. Но превыше всего – Гюго. Пасторелли его обожал, знал назубок и декламировал. Он часто говорил о Валлесе, а Жан не прочел ни одной строчки Валлеса. У Пасторелли были свои любимые классики – в числе их Пьер Дюпон^[310] и Клод Тилье^[311], Жорж Санд и Барбюс.

Каждый день они отправлялись пешком на Бют-Шомон. Даже когда шел дождь, они все равно бродили по улицам – прочистить легкие и освежить мысли. Тут дело было не только в молодости. Нельзя не любить этих мест, нельзя было не втянуться в эти прогулки, и приятели ежедневно шагали от клиники до института. Начались эти прогулки во время рождественских каникул, когда Жану целых десять дней пришлось прожить у родителей в Нуази, покинув мастерскую художника: иначе как бы он объяснил отцу, что даже на каникулах не ночует дома. Иногда, выйдя из клиники, он заходил проведать Сильвиану, узнать, не нужно ли ей чего. Она снова жаловалась на боли в животе. Пасторелли терпеливо ждал у подъезда, и потом они направлялись к Бют-Шомон, стараясь шагать в ногу. Не прекратились эти прогулки и после каникул. В конце парка неподвижно висел аэростат – он один напоминал, что где-то идет война. Но при желании можно было пройти северной стороной, мимо ресторана. Там вечно толпились проститутки, они посмеивались и подталкивали друг дружку локтем. Смотрите, какие серьезные мальчики идут! А Пасторелли декламировал:

У вас нет оружья? Неважно.

Сорвите засовы с дверей!

Возьмитесь за вилы отважно,

Набейте в карманы камней!

Как другу, вверяйтесь надежде!

Стань, Франция, сильной, как прежде!

Стань снова великим, Париж!

Он пьянел от своих речей. Говорил о будущем. Что такое, в сущности, будущее студента Пасторелли? Он мечтал устроиться где-нибудь в провинции, например в Сент-Этьене, в заводском районе, но поближе к горам. Он и слышать не хотел о том, чтобы работать в Париже. Быть на побегушках у своих же коллег, покорно благодарю! Жан не соглашался с доводами Пасторелли, который непременно желал лечить людей определенного класса, и только их. У врача, по мнению Жана, должен быть совсем иной идеал. Но когда он поделился своими мыслями с Пасторелли, тот рассмеялся. Лечить всех! Да к услугам богатых любые врачи, которые уже набили себе руку в бедных кварталах. Жана шокировали такие речи, и в один прекрасный день он вдруг спросил: – А ты, случайно, не коммунист?

Ах, значит, вот к чему ты клонишь, голубчик! На сей раз Пасторелли вперил пристальный взор в глаза Жана:

– Ишь ты, какой любознательный! Разве я тебя спрашиваю, как зовут любовника твоей сестры?

Жан опешил. При чем здесь любовник сестры? Ну, ладно, не будем говорить о политике… И все же каждый раз они снова начинали говорить о политике. А сегодня это получилось само собой. Вчера, во вторник, в палате разыгралась уже всем известная сцена. На заседании присутствовали депутаты-коммунисты, мобилизованные в армию. Они не поднялись с места, когда старший по возрасту депутат предложил встать в честь солдат, сражающихся на фронте. А ты как, Жан, думаешь, правы они или нет? На этот раз, инициативу взял в свои руки Пасторелли.

Вопрос, поставленный ребром, явно смутил юного Жана де Монсэ. Он, конечно, встал бы, из-за своего брата Жака. Но, во всяком случае, если эти люди не встали, у них, верно, были на то свои причины. Ведь куда легче встать вместе со всеми, чем остаться сидеть… Вообще обычно прав тот, кто выбирает более трудный путь. И понятно, раз коммунисты выбрали более трудный путь, ими руководили твердые убеждения, а Жан уважал твердые убеждения. Вот почему он не мог прямо ответить на вопрос Пасторелли. Он не знал, какими соображениями руководствовались коммунисты.

– Соображениями?.. – насмешливо фыркнул Пасторелли. – Они против этой войны, не могли же они присоединиться к тем, кто за эту войну, кто посылает других сражаться за такие цели, которые отвергаются коммунистами… Они остались сидеть не потому, что они против солдат, а потому, что они против тех, кто посылает солдат на бойню!

– Ну, если так… – Жан задумался. Если это на самом деле так, то он считает, что коммунисты были правы, не встав со своих мест. Он тоже бы не встал. Но как же все произошло? Из газет это было не совсем ясно. Пасторелли уточнил: там были Гренье, Мишель, Гюйо и Мерсье… Все эти имена ничего не говорили Жану. Пасторелли медленно повторил: Гренье, Мишель, Гюйо, Мерсье… как будто хотел вдолбить эти имена в голову приятелю перед экзаменом. И через день он снова повторил эти имена, потому что в четверг, на следующем заседании… Там были другие мобилизованные в армию депутаты из коммунистической фракции, которые сменили прежних, ибо палата специальным голосованием исключила тех четырех на несколько заседаний. Как воодушевился Пасторелли, рассказывая об этом Жану! Жан решил, что излишне да и неделикатно будет спрашивать его, откуда он все узнал. На этот раз на заседании присутствовали Фажон, Сесброн… – Да ты скажи толком, ведь я их не знаю. – Газеты приводили отрывки из речи Эррио: «Господа… Далеко на севере маленькая нация с героизмом, удивляющим весь мир, борется против режима, который пытается раздавить слабые народы и прикончить раненые страны». При этих словах все присутствующие поднялись с криками: «Да здравствует Финляндия!» – Как? – спросил Жан, – и коммунисты тоже? – Конечно, нет, так же как и в прошлый раз. Но так, понимаешь ли, изображают дело газеты. Оппозицию удалили из парламента, и теперь получается, что, дескать, все «одобряют единодушно», даже когда кое-кто и не думает подыматься с места. – «Ее победа, – распинался Эррио, – то есть победа Финляндии, является первой победой духа над материей!» Ну и хватил! Линия Маннергейма, американские самолеты, английское вооружение, немецкие инструкторы, зять Геринга, поступивший в финскую авиацию, – все это видите ли, «дух»! Один только дух! И надо полагать, что нас ожидает еще одна «победа духа над материей», – парламентские махинации направлены на то, чтобы лишить коммунистов депутатских мандатов; известно, что коммунисты суть мерзкие материалисты, а законопроект против них составлен великим «носителем духа» Кьяппом… Послушай, знаешь, что?..

Пасторелли вдруг осенила блестящая мысль.

– Знаешь что, Монсэ, – начал он. – Ты как? Хорош с этой куклой Труйяр? Да? Мне она не особенно по душе. Уж слишком проодеколонилась. Попроси ее достать места в палату на следующую неделю. Во вторник состоится заседание, вот и пошли бы вдвоем. Думаю, что будет жарко. Фажон выступит…

Откуда у Пасторелли такие сведения? Очевидно, в их квартале, в Лила, есть люди, которых такие вопросы интересуют. Да и как было знать Жану, что новый его друг узнал об этом в самой клинике Бруссе, от одного больного, некоего Деланда, которого Пасторелли устроил в маленькой палате, всего на четыре койки, а соседи по состоянию здоровья не могли особенно прислушиваться к разговорам. Не мог Жан знать и того, что по четвергам и воскресеньям к Деланду организовывалось целое паломничество, потому что у постели больного встречаться безопаснее, чем где-либо еще. Не знал Жан и того, что в передачах, в гостинцах, которыми баловали Деланда, лежали последние номера «Юманите», «Ви увриер», письма от одних, которые требовалось передать другим.

И уж ни за что бы не додумался Жан просить билеты в палату у Жаклины. А как он мог предположить, что это придумал не сам Пасторелли, что эту мысль подсказал ему тот же Делаид, – ему и другим товарищам хотелось получить прямо от очевидна сведения о том, что произойдет в палате.

Парламент! Жан никогда не бывал в парламенте. – А Фажон хорошо говорит? – Ведь я тебя не в театр зову… Еще бы он плохо говорил! – Пасторелли пожал плечами. – А ты думаешь, Жаклина сумеет достать нам билеты? – Ну как же, ведь папаша ее – парламентский квестор. Только проси места получше. Обычно думают, что лучше слышно на трибунах, а это неверно, там слишком высоко, гораздо лучше сидеть на хорах. – Ты-то откуда знаешь? Ты там был, что ли? – Нет, не был, мне рассказывали… – Пасторелли покраснел…

В конце концов, для пополнения знаний посетить заседание парламента, пожалуй, не менее полезно, чем почитать Маркса. Жан повторял про себя имена людей, о которых так свободно говорил Пасторелли: Гренье, Мишель, Гюйо, Мерсье, Сесброн, Фажон… Увидеть бы этих людей! Не знаю, осмыслили они свой «удел», как того требует Мерсеро. Но они не ищут своего удела в Африке, у чорта, у дьявола, во всяческих приключениях. Они продолжают защищать то, что защищали всю свою жизнь. Пусть даже весь мир поднимется против них. Я ничего о них не знаю. Знаю только, что они мужественные люди. Правы они или кет, мне хотелось бы узнать их ближе. Быть может, они видят дальше, чем мы, живущие в этом замкнутом мире, в мире, не знающем, что такое воодушевление, где человек боится поднять голос. И раз они готовы пожертвовать всем – жизнью, свободой, стало быть они знают, ради чего это делают… Что же их вдохновляет? Мишлину, Гильома и, вероятно, Ивонну… Если бы только я мог понять, что их вдохновляет, откуда у них это мужество, эта вера, быть может, я в силах был бы представить себе тот мир, где Сесиль и я… Сесиль и я… А что если прав Пасторелли, и нужно увезти Сесиль в Сент-Этьен, в другой мир, ближе к народу, к природе?

Все мысли Жана мешались, они, словно молодая листва, оживая, трепетали под порывом предгрозового ветра.

XV

Люсьен Сесброн вышел из вагона на Аустерлицком вокзале; после ночи, проведенной в дороге, у него ломило все тело. Чемодан он привез с собой, так как возвращение в часть было мало вероятным. Ну как, кликнуть носильщика? Неприятно брать носильщика, ведь у самого есть руки. Но надо же дать людям заработать кусок хлеба. Прежде чем выйти из вокзала, он внимательно посмотрел вокруг, не идет ли за ним шпик. А странно все-таки… На осеннюю сессию палаты мобилизованным депутатам не разрешили выехать в Париж. А теперь, когда предстоит обсуждение закона о лишении коммунистов депутатских мандатов, решили разыграть комедию демократизма и, поскольку все немобилизованные депутаты-коммунисты арестованы, пришлось вызвать из армии военнослужащих. Командирам воинских частей было предложено отпустить солдат-депутатов на январскую сессию парламента. Разумеется, если они сами того пожелают… ведь возможно, что они по собственному побуждению откажутся воспользоваться своими депутатскими полномочиями…. Ясно? Но тем, кто пожелает отправиться в Париж на сессию, предписывалось дать для сего специальный отпуск. Когда капитан Барбо сообщил военфельдшеру Сесброну о полученном циркуляре, тот задумался. Ехать или не ехать? Надо учесть политическую обстановку. Тут несомненно кроется какая-то ловушка… И он попросил два дня на размышление. Дело в том, что когда в начале октября, после роспуска коммунистической партии, товарищи из парламентской фракции создали в палате Рабоче-крестьянскую группу, Сесброн тотчас послал заявление о вступлении в нее, но очень скоро узнал, что, кроме Мориса, и, может быть, еще одного, все остальные мобилизованные депутаты-коммунисты воздержались. Партия успела их вовремя предупредить, и они воздержались, а благодаря этому избегли привлечения к суду. Но Сесброн находился, можно сказать, на краю света, в глухом углу за Каркассоном; указание партии дошло до него только через неделю – письмо принесла молоденькая девушка, кажется, дочь лавочника, через которую каркассонские товарищи поддерживали связь с Сесброном. Хорошо еще, что его часть невелика и что офицеры там оказались неплохими людьми. Иначе появления молоденькой связной привлекли бы к себе внимание, хотя хитрая девчонка делала вид, будто приходит из Каркассона повидаться с кавалеристом Валье, а тому ее посещения, казалось, не были неприятны… И все-таки шила в мешке не утаишь. Клеманс Дюгар доставляла, и притом без особого запоздания, новости, материалы и свежие номера «Юманите». Но это было сущее безумие! Если бы ее хоть раз обыскали, тогда… Словом, кавалеристы и артиллеристы его отряда, видимо, действительно не хотели причинять неприятностей своему военфельдшеру! А иначе… Ведь они, конечно, догадывались. Разумеется, они могли предполагать, что у Клеманс роман с Сесброном, а Валье только ширма. Да нет, они же видели, что первый раз девушка приехала вместе с женой Люсьена, значит… Чем больше Сесброн об этом думал, тем сильнее удивлялся легкомыслию каркассонских товарищей, очевидно действовавших на свой страх и риск… Но пока что все шло гладко. Может быть, все-таки в отряде предполагали, что тут роман…

Так вот, когда Барбо предложил Сесброну отпуск, тот заколебался. Заметив это, капитан сказал, что считает его славным малым и если будет процесс… правда, неизвестно, притянут ли мобилизованных… но если будет суд, он готов выступить свидетелем в пользу Люсьена. Капитан заявил, что у него самого другие взгляды, но Сесброн образцовый солдат и прямой человек, поэтому он, Барбо, выступит свидетелем защиты. Капитана Барбо, в мирной жизни страхового агента в Шаранте, Сесброн сначала принял за радикала, но, разговорившись с ним, узнал, что он состоит во Французской социальной партии… Ну, в конце концов, между радикалами и «Боевыми крестами» дистанция не так уж велика! Может быть, для коммунистов будут даже полезны показания на суде такого свидетеля. Во всяком случае, в октябре Сесброн слишком поторопился послать заявление; теперь надо было обдумать все как следует, не спеша. Он ответил очень вежливо, но осторожно.

Люсьен рассказывал все это Бернадетте, запершись в их маленькой квартирке, – ее прекрасно нагревала печка «мирус»^[312], которую топили чурками. А Бернадетта была все такая же хорошенькая, только что-то побледнела. Она не красилась, и поэтому ее бледность была особенно заметна. – И надо же! Ты приехал, а я совсем простужена. Такая досада! – Правда, обидно. А как тут у тебя дела? Не было неприятностей? Полиция не заявлялась? – Нет. Может быть, и следят, но открыто не лезут. После того обыска, который был в августе, больше не приходили. Если б что-нибудь было, мадам Польтино сказала бы мне.

Конечно, консьержка Польтино предупредила бы, – она член партии. – Ты попрежнему дружишь с брюнеточкой, которая жила с нами по соседству? – Да… – И Бернадетта удивилась: почему он спрашивает про эту брюнеточку? – Нет, скажи, пожалуйста, почему ты вдруг спрашиваешь про каких-то брюнеточек? Откуда ты ее знаешь? – Люсьен весело рассмеялся: – Да ты что, забыла разве? Ведь ты же сама, когда приезжала ко мне, рассказывала, как эта брюнетка приходила к тебе поговорить о войне… Ах ты, моя милая ревнивица! Глупо, конечно, и все-таки приятно.

– Как хочешь, Люсьен, но у нас тут настоящее болото, самое, пожалуй, гнилое из всех восточных пригородов. Раздолье для трусов. Ну вот, например, Ломбар… Помнишь его? Член муниципалитета Ломбар? Впрочем, меня это не удивляет, – ведь есть такие коммунисты, которые слишком уж увязают в своей мэрии, в муниципальном совете, и когда какое-нибудь решение партии мешает им, по их мнению, сохранять доброе согласие с избирателями, они… Вот и Ломбар оказался из таких. Он якшается с лидерами социалистов, и при его участии они тут разводят такую демагогию, просто передать невозможно! Вот такие Ломбары и помогают социалистам вербовать людей в свою шайку.

– Да, есть такие молодцы, – заметил Люсьен, – им не противно расчищать дорожку для Блюма и компании…

– У нас тут многих позабирали в армию, – продолжала Бернадетта, – взяли Вассара, Капрона, Парсаля, Дельваля с лодочной станции, и еще Супе… Но они сумели приспособиться. Например, этого самого Ломбара тоже куда-то мобилизовали, но он частенько появляется в нашем округе и все настраивает товарищей, чтобы они не работали. Огюсту, своему коллеге по муниципальному совету, он рекомендовал удрать в Коррез. Правда, в совете только двое коммунистов против двадцати пяти реакционеров, но ведь Огюст освобожден от воинской повинности и как же он может удирать, когда здесь так нужны люди? Он мог бы скрываться в Париже, если чувствует, что ему грозит арест! Я Огюсту это напрямик сказала, а он заявил: «Мне Лакомб советует, и Парсаль с Капроном то же самое говорят». Вот так довод!

– Эти господа, – сказал Люсьен, – были дезорганизаторами с самого начала – еще до того, как изменили открыто…

– Парсаля вчера видели в палате. Мне Жюльетта говорила…

Люсьен, улыбаясь, рассматривал свою библиотеку. При обыске у него не забрали книг. Насколько ему было известно, далеко не всем товарищам так повезло, когда их посетила полиция.

– Смотри-ка уцелела! Ну, Бернадетта, вот эту книжку припрячь хорошенько, а то если еще раз явятся… – И Сесброн достал с полки книгу «Сын народа» с собственноручной надписью Мориса Тореза. Какой у него четкий, ровный почерк, без всяких закорючек и завитушек, часто украшающих автографы писателей… – Отнеси ее к маме. Не бросятся же они сразу туда…

– Ну, рассказывай, рассказывай все, – требовала Бернадетта. – Нет, нет… о Жюльетте я тебе потом расскажу, и о вчерашнем заседании тоже говорить не буду, об этом тебе другие расскажут лучше меня. А сейчас говори о себе. Как ты жил эти два месяца? Как к тебе относится твой лейтенант, – ну, тот, который разрешил мне приехать еще раз? Мегр, кажется… Какой он? – Мегр? Да что ж о нем сказать. Ничего, неплохой человек.

Это была вечная песня Люсьена, он о всех говорил: неплохой человек… – Ты всегда так, – ни в ком не видишь плохого. – Ну, нет, детка, вижу… Только, знаешь ли, зло нельзя сводить к отдельным личностям. Люди – что ж, они бывают бессознательным орудием зла, и, ей-богу, это чепуха, когда считают, что все дело в психологии таких людей. Зло, маленькая моя, своими масштабами превосходит их…

Но Бернадетта перебила его, она потребовала, чтобы он рассказал все, все. Ну, хорошо. С самого начала октября через каркассонских товарищей он был более или менее в курсе событий: знал, кто арестован, кому удалось скрыться… – Меня тоже вызывали в Каркассон в следственную комиссию при гражданском суде. Не помню точно, когда меня пригласили туда в первый раз; но под арест не посадили… Я отказался что-либо говорить в отсутствие защитника и назвал имена двух адвокатов – Виллара и Левина. Следователь вызывал меня еще раз на предмет установления личности. Оба раза я думал, что меня арестуют…

– А где ты живешь? Все в той же комнате, в которой жил, когда я приезжала? Помнишь, как за стеной все охала старуха, а на крыше скрипел флюгер?..

Из-за того что Люсьен раздумывал, колебался, он приехал только в среду утром. Может быть, напрасно он тянул? – Вчера уже состоялось заседание, на котором было несколько наших депутатов – семь или восемь человек, и на этом заседании происходили очень бурные инциденты… – Так что же ты первым делом не сказала об этом? – Тебе все расскажут у Коньо, – ответила Бернадетта. – У Коньо?

– Да. Коньо болен, у него так плохо с сердцем, что пришлось положить его в клинику. Но на квартире у Коньо собрались товарищи, ждут тебя… – Ах, чорт! Почему же Бернадетта сразу не сказала! Его ждут, а он тут прохлаждается, снял китель, повесил его на стул, разулся, ходит по комнате, любовно перебирает книги… – Бернадетта! Отчего ты сразу не сказала? – Успеешь! Всего только половина десятого. Надо же тебе передохнуть. Ты даже еще газет не проглядел… – Не интересуюсь враньем о победах Финляндии…

У Коньо Сесброн встретился с Мерсье и Фажоном… Как все удивительно складывается! Вдруг увиделся с товарищами, которые знают то, что ему неизвестно, у которых, наверно, есть связь с руководством… Снова он в своей семье!.. Мерсье рассказал ему о вчерашнем заседании в палате. Председательствовал второй по старшинству член палаты; он произнес речь, уснащенную нападками на коммунистов. Изрыгая оскорбления по адресу коммунистов, по адресу Советского Союза, он пел хвалу французской армии. И тут, по традиции, все депутаты встали; только коммунисты в виде протеста не поднялись с мест, во всяком случае не встали четверо верных партии людей: Мишель, Гюйо, Гренье и Мерсье. А трое встали – Лангюмье, Лекор и Парсаль. Тем самым они присоединились к шайке Девеза, Фурнье и компании, которые образовали свою особую «партию». Ну так вот, во время речи председательствующего все и началось, произошла возмутительная сцена: депутаты набросились всей сворой на четырех коммунистов, которые не поднялись с мест, пустили в ход кулаки, били их ногами и стащили наконец со скамьи. Мишель, крепкий парень и боксер, здорово отбивался, но ему разбили все лицо. Целая толпа против четырех человек! Красиво? А после этой кулачной расправы почтенные представители народа решили завершить ее юридическими санкциями. С невероятным возмущением, прикладывая руку к сердцу, сотрясая воздух пышными речами, они приняли решение об исключении тех четырех коммунистов, на которых сами же набросились…

– А в чем именно состоит это исключение? – спросил Сесброн.

Мерсье пожал плечами. – Не знаю в точности. Но теперь мы уже не имеем права «находиться в стенах парламента», – как там было сказано… не можем участвовать в прениях. Для того чтобы не запрещали участвовать в прениях, надо думать как им угодно, действовать как им угодно. А те, кто изменил своему долгу перед партией и поднялся с мест, не исключены. Они так усердно вскакивали и опять шлепались на место, не жалея задницы, что, вероятно, им предоставят возможность выразить свою благонамеренность и как-нибудь иначе… Так как Сесброн и Фажон опоздали к открытию сессии и не участвовали во вчерашнем заседании, то в среду, десятого января, оба имеют право явиться в палату. Только надо соблюдать осторожность, не поддаваться на провокации. Эти господа, вероятно, постараются повторить то, что они устроили во вторник. Теперь надо добиться, чтобы хоть одному депутату-коммунисту предоставили слово в прениях. Это очень важно. Выступления печатают в «Журналь офисьель»; если напечатают, – это уж войдет в историю. Страна должна услышать голос партии… – А я вот, Люсьен, как и ты, раздумывал, ехать или нет в Париж, – сказал Фажон. – И, оказалось, очень кстати мы с тобой вчера не были, – нас бы исключили. А теперь мы еще поборемся…

Решили до открытия прений собрать депутатов-коммунистов. Со времени роспуска партии у парламентской группы уже не имелось своего помещения в палате, но можно было собраться в одном из кабинетов, предназначенных для комиссий; выбрали кабинет № 3 и решили собраться в тот же день, – заседание в палате было назначено на четверг. Четверо исключенных не могли присутствовать на совещании, так как не имели права находиться в стенах парламента. Лангюмье и двое других дезертиров явились. Они спорили яростно; все трое признавали, что сдрейфили, но приводили в свое оправдание всевозможные доводы. Конечно, свое отступничество они толковали совсем не так, как его поняли депутаты парламентского большинства. В их речах не фигурировали ни «удар в спину нашим храбрым солдатам», ни «маленькая Финляндия», которая «хотела только одного: жить спокойной, мирной демократической жизнью», – словом, никакие модные фразы. Они утверждали, что их поступок – просто тактический ход, что они руководствовались интересами партии, ибо для них выше всего интересы партии. Слово «партия» не сходило у них с языка. На этом немноголюдном предварительном совещании они задались целью добиться от товарищей одобрения их вчерашнего поступка и разрешения продолжать и в дальнейшем свою особую политику – с заговорщическим подмигиванием соседу, с хитреньким подталкиванием его локтем, – «тонкую политику», при которой они окажутся весьма полезными, тогда как другие, которые слишком рано обнаружили свои позиции, уже ничего больше не смогут сделать.

Вот, например, Лангюмье виделся с Эррио – побывал у него сегодня утром. Ведь вчера председательствовал не Эррио. Как-никак, Эррио – республиканец, и хорошо известно, что он втайне сочувствует Советскому Союзу… Тут Сесброн не мог удержаться и заметил: – Уж слишком втайне!..

Словом, Лангюмье вовсе и не думал предавать партию. Разве коммунисты не обязаны проводить политику использования всех возможностей? Партия должна работать повсюду… Ведь от нас всегда требовали, чтобы мы работали повсюду… Лангюмье считал, что в интересах партии необходимо сохранить парламентские мандаты и выжидать. И к тому же Эррио сказал совершенно определенно, что от него, Лангюмье, не потребуют антикоммунистического выступления. Эррио понимает, что нельзя требовать, чтобы люди отреклись от тех взглядов, которые они защищали всю свою жизнь. Пусть только Лангюмье более или менее решительно заявит, что он осуждает войну против Финляндии, и, по твердому убеждению Эррио, палата этим удовлетворится.

Вот это здорово! Какой гнусный цинизм под видом верности партии! Правда, среди людей, имеющих партийные билеты, попадаются и такие, которые стараются показать, что в каком-нибудь второстепенном вопросе, в чем-нибудь не очень важном коммунист может быть и не согласен с партией, – таким образом они пытаются обезоружить врагов… и партию. По война с Финляндией!.. Нечего сказать, нашли второстепенный вопрос!..

Фажон, которого считали руководителем парламентской группы, – хотя это было не совсем так, – побледнел как полотно, даже губы у пего побелели. Сесброн хорошо его знал: если Этьен стиснет вот так зубы – берегись… Фажон сказал: – Ну, несложная у вас тактика! По-вашему, лучший способ служить партии – это делать то, что вам велит Эррио. Дорогие товарищи, заявляю вам, что у меня есть связь с руководством партии. Нам даны совершенно точные указания: никаких соглашений, надо драться. Прошу ответить: вы готовы выполнить эту директиву?

Парсаль и Лекор заговорили наперебой: – Руководство партии? Какое руководство партии? Где доказательство, что у тебя есть связь? Докажи нам! Мы не можем брать на себя какие-либо обязательства на основании голого утверждения.

– Да еще вопрос, из кого состоит это руководство, – добавил Лангюмье. – Кто это может руководить в такое время, как сейчас?