Текст книги "Коммунисты"
Автор книги: Луи Арагон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 117 страниц)
– Ах, да, господин полковник! Я, как вы знаете, ездил вчера в Париж… и там я занялся вашим дельцем… Кстати, когда я сказал, что приехал из вашего полка, какой-то тип сразу же подлетел ко мне и стал расспрашивать, о вас, Мюллер… – У этого повара четыре галуна, и поэтому он считает себя равным по чину майору, хотя совершенно очевидно, что тут никакое соответствие невозможно, поскольку корпуса кулинаров в армии не существует… однако он позволял себе называть главврача, которому уже стукнуло пятьдесят лет, – «молодой человек», на том основании, что доктор до сих пор еще в капитанском чине. – Да… Бенедетти – вы, конечно, хорошо знаете Бенедетти – сообщил мне сведения, весьма интересные для вас, господин полковник… поскольку ваш прекрасный полк ведет здесь особые работы…
Но лицо Авуана не озаряется улыбкой. Господин повар выливает себе в глотку полный стакан понте-кане[297], – он велел купить у бакалейщицы понте-кане и подавать его к столу вместо простого красного вина, которое до сих пор вполне удовлетворяло полковника. – Да, Бенедетти сообщил мне, что линия Пенлеве, которую совершенно незаконно называют линией Мажино, ибо не кто иной, как Пенлеве, приказал ее возвести… А Мажино, Мажино…
Полковник не защищает Мажино. Но Готие возмущен. Пенлеве… Теперь они уже приписывают Пенлеве славу Мажино, только потому, что Пенлеве был масон. Все ясно. Подлое политиканство… Несомненно, и этот кухонных дел мастер из их лагеря. Когда-то у королей были придворные астрологи, а у нынешних Даладье приближенные – повара. Это в порядке вещей. Ну-ка, что он там рассказывает о линии Мажино, этот тип?..
– За три месяца, господин полковник, проделана титаническая работа, просто титаническая… Иначе ее не назовешь! Линию Пенлеве укрепили и продолжили… в департаменте Нор и на Юрской возвышенности. Да, да… в департаменте Нор и в Юрских горах… Титаническая работа! В три месяца! А сколько понадобилось бы времени, не будь мобилизации, которая всю нацию вовлекла в эту работу! В сущности, господин Гитлер оказал нам большую услугу! Ха-ха-ха! Этот молодчик не рассчитывал, что мы именно таким образом воспользуемся затишьем, пока он занят на востоке Европы! И я уж не говорю о тех великолепных работах, которые без шумихи, без хвастовства ведут в тылу скромные, но достойные воинские части, создавая противотанковые рубежи… Не мне вам говорить!
Повар поднял свой стакан, полковник поклонился, Мюллер ухмылялся, а главврач, нагнувшись к Готие, шепнул ему с лукавым видом: – Линия Авуана! – Повар вытер мокрые от вина усы и продолжал:
– Если значение укрепленных линий в наше время еще вызывало споры прошлым летом, то ныне, когда мы видим, что Гитлер явно сдрейфил и боится атаковать наш фронт и что русских остановила линия Маннергейма… никто, больше уже никто не оспаривает эффективности таких укреплений. Эффективности! Вы представляете себе, господин полковник, грандиозные масштабы дополнительных работ, проделанных с сентября месяца? Приведу несколько цифр, чтобы дать о них понятие. Несколько цифр, которые сообщил мне Бенедетти – ваш друг Бенедетти, дорогой Мюллер… Сеть проволочных заграждений, созданная за эти три месяца, составляет шестнадцать миллионов пятьсот тысяч квадратных метров; для этого было размотано и натянуто на колья шестьдесят пять тысяч тонн колючей проволоки; а кольев на это пошло больше четырех миллионов… А представьте себе эти укрепления! Для их постройки было вынуто четыре миллиона пятьсот тысяч кубометров земли, уложено около семисот тысяч кубометров бетона, сто миллионов килограммов железа. И все это за три месяца! Я ведь не зря сказал: титаническая работа! Зато теперь фронт заперт наглухо. Гитлер может целоваться со своими танками! Если они ему по вкусу, разумеется.
Аббат Буссег закашлялся.
Авуан покачивал своей бедной старой головой. Готие смотрел на него с жалостью. Верит, простофиля, в эти россказни. А главное, гордится, что и его полк, его замечательный Рабочий полк, тоже внес свою долю в эту так называемую титаническую работу… Эх, бедняга! Повар меж тем разливался соловьем: – И все это за каких-нибудь три месяца… А сколько там произведено работ! Самых разнообразных. Вы только представьте себе, сколько, например, понадобилось укрепить насыпей для этой линии, которая теперь тянется от Швейцарии до моря… А сколько пришлось изготовить туров… и прочее, и прочее, и все там оборудовано по самому последнему слову техники… самому последнему слову техники… Вы не бывали на линии Пенлеве, Готие? Нет? Ах, если б вы видели! Подземные дворцы! Настоящие дворцы! Полный комфорт! А дороги! Представьте себе, для одного только поддержания дорог в исправном состоянии…
– Ну, где уж нам равняться. У нас самые скромные земляные работы, – сказал Готие.
– Конечно, – буркнул Авуан. – конечно…
Но повар, как будто и не замечая его самоуничижения, продолжал: – А вот в Германии – все наоборот. Нам известно от нашей разведки, что немцы на каждом шагу сталкиваются с препятствиями, либо вовсе непреодолимыми, либо трудно преодолимыми, и уж во всяком случае такими, что нам обеспечено спокойствие на несколько зимних кампаний… У немцев кто работает? Пленные. Разумеется, они не проявляют того энтузиазма, которым охвачены люди, работающие у нас. И это совершенно понятно. У них все время перебои из-за нехватки материалов, железа у них мало. Ясно? Да еще в частях, которые стоят на линии Зигфрида, свирепствует эпидемия дифтерита!
– А как вы думаете, весной мы попытаемся начать? – спросил Мюллер. – Теперь ведь можно напасть через Финляндию…
– Ну, уж это, мой друг, тайны Гамелена. Он мне их не поверяет. Но американцы открыли Финляндии кредит на шесть миллионов долларов, а в Париже одна улица будет переименована в «улицу Хельсинки»… ну, конечно, не из главных… и потом, неизвестно еще, что даст сессия Лиги наций…
Мюллер ничего не ответил. Нет, спасибо, от кофе откажусь. Вот рюмочку коньяку выпью охотно. Лига наций!.. Эти два слова всегда приводили Мюллера в скверное настроение. Наследие Бриана. Говорильня, нарочно придуманная, чтобы пристраивать туда на прокормление шалопаев из благородных семейств. Если уж ожидать от войны какой-нибудь пользы, так пусть она хоть избавит нас от Лиги наций. И то хорошо… Пусть бы союзники изгнали оттуда СССР. Германии, Италии, Японии там уже нет… С каждым годом значение этого международного объединения падает…
– Я вот знал одну финку, – задумчиво сказал главный врач. – Белокурая такая, а волосы некрашеные. У нее я наблюдал весьма интересную аномалию – одностороннее развитие выщелка[298].
Мюллер явно не знал, что такое «выщелок». Аббат Буссег молча прихлебывал из рюмочки коньяк. Не нравился ему этот повар-мушкетер.
* * *
– Извините за беспокойство, господин Сикер, – сказал Серполе, положив на стол только что очиненный карандаш. – Куда вы спрятали послужные списки? Ну, знаете, была такая пачка?
– Какая пачка? Какие списки? – недовольно буркнул Сикер, отрываясь от своих размышлений. – Ах, да, эти самые… Они в шкафу… Войдите.
В комнату вошел худой, изможденный человек, седой, с землистым цветом лица и глубокими складками вокруг рта. Он дрожал от холода. Солнце светило ярко, но не грело. Солдат отдал честь, похлопал рука об руку, подул на пальцы. – Ну, как? – спросил он. – Все еще ничего нет? – Серполе повернулся на стуле, оглядел посетителя и скривил физиономию: – Насколько мне известно – ничего.
– Да что же это! Прямо ерунда какая-то, нынче утром опять в газетах напечатано…
– Ну, уж если верить всему, что в газетах пишут!.. – сказал Сикер.
– Да я знаю, а все-таки… У меня вот двоюродный брат одного со мною года, так он уж домой вернулся…
– Может быть, у них в части получили приказ, – заметил Сикер. – А у нас тихо, как в могиле.
И бывший сержант сделал широкий жест, словно сразу упаковал и перевязал весь хлам, загромождавший комнату: бумаги, котелки, кучу кожаных поясов в углу, украшения на стенках – хромолитографии, рекламы коньяков и ликеров, – и от этого жеста пенсне сползло с переносицы Сикера. Перед ним все вдруг заволоклось серым туманом; неосторожно упомянутая могила, казалось, поглотила все. Сикер двумя пальцами водворил пенсне на место.
– Да нет, не может этого быть, – сказал солдат. – У вас должно быть распоряжение насчет меня…
– Как твоя фамилия-то? – спросил, задрав нос, коротышка Серполе, но не стал слушать ответа на свой вопрос, потому что хорошо запомнил фамилию назойливого просителя – Леметр. – Так-с, Леметр, Гастон Леметр… – Он раскрыл большую канцелярскую книгу и водил пальцем по столбцам. – Нет, не сомневайся, ничего еще нет.
Леметр был вне себя. Он едва не вспылил. Чуть было не топнул ногой. Заскрипел зубами. Видно было, как на виске у него пульсирует синяя жилка. – Да как же это?.. Раз мой год уже отпустили… почему же… почему же меня-то держат?
Сикер, повернувшись к нему спиной, барабанил пальцами по оконному стеклу.
– Ты в армии, – отрезал он. – Нечего рассуждать. Проваливай, живо! Ну? Уберешься ты или нет?
Леметр отдал честь и хотел уж было повернуть «налево кругом», как вдруг отворилась дверь.
– Вольно… – Младший лейтенант де Сиври, войдя в комнату, оглядел Леметра с ног до головы. – Что этому еще тут надо? Все время торчит в канцелярии…
Леметр открыл уже рот, собираясь снова изложить свои претензии. Серполе с подобострастным видом, который особенно хорошо ему удавался благодаря природной сутулости, сказал вполголоса молодому офицеру:
– Да вот, знаете ли, господин лейтенант, ему не терпится узнать, когда его год отпустят, а у нас еще не получен приказ…
Сиври пожал плечами и жестом выслал Леметра. Но когда солдат вышел, Сиври вознегодовал: – Я его понимаю, я их всех понимаю, то есть… потому что… Сколько их?..
– Много, – ответил Сикер. – С утра до вечера ходят, ходят… У этого-то жена на уме… У него молочная в Сен-Дени. Он когда ездил в отпуск, не понравилось ему, что его двоюродный брат… а они одного года призыва… увивается около супруги…
И Серполе, засмеявшись, хлопнул себя по ляжке. Холодный взгляд голубых глаз де Сиври призвал его к порядку.
– Как хотите, Сикер, а надо же узнать, отпускают или не отпускают по домам призыв одиннадцатого года…
Сикер слегка нагнул голову и поправил пенсне.
– Кажется, отпускают, господин лейтенант… Мне один человечек из полковой канцелярии говорил… Приказ о демобилизации будто бы пришел неделю назад, но по ротам еще ничего не сообщали.
– Вечная история! – возмутился де Сиври. – Людской состав! Полковник не желает, чтобы у него уменьшался людской состав. В этом нет ни на грош здравого смысла. Нет, вы скажите, Сикер, есть тут хоть на грош здравого смысла? Нельзя же бесконечно задерживать людей, раз полагается отпустить их? И к тому же мы совершенно не знаем, куда их девать, что с ними делать! Уж этот полковник!
Сиври присел на край стола, за которым писал Серполе. – Послушайте, Серполе… вы читали сегодня утром газеты? Какие там новости? Как относительно СССР? Готово, да? Выставили из Лиги наций? Кстати, вы не слышали? Говорят, получены штатские пальто. Верно? И даже, как я слышал, есть очень приличные, на хорошей подкладке… Вы не можете достать мне какое-нибудь получше? Сходите на склад и возьмите несколько пальто, я примерю и выберу. Ах да, вот еще что: майор находит, что за последние дни слишком уж много народу ездит в Париж. На Восточном вокзале был какой-то скандал, и одного нашего из третьей роты забрали…
Серполе хочет сказать что-то, он кашлянул.
– Вы что? Хотите что-то сказать, капрал? Только поскорее, мне некогда…
Серполе принял самый смиренный вид: – Господин лейтенант… – Словом, он как раз хотел просить разрешения съездить в Париж на рождество. Сиври заважничал: очень неудачно, совсем не во-время, полковник в плохом, настроении. – Видите ли, господин лейтенант… В моей организации… у нас устраивают праздник. – Какая еще организация? Профсоюз? Просить отпуск для пирушки в профсоюзе? – Да нет, господин лейтенант, у нас, знаете ли, совсем не такая организация – это организация предпринимателей, технических кадров и рабочих, имеющая целью развитие классового сотрудничества… каждый год празднуем… Это смешанная профессиональная ассоциация… я секретарь секции спорта и разумных развлечений… А господин Мерсеро состоит у нас председателем…
Ах, так это организация Мерсеро? Сиври слышал о ней еще в тридцать седьмом году, во время выставки. Были волнения из-за того, что Мерсеро предоставлял членов своей организации, чтобы сорвать забастовку. Это тот самый? – Ну, хорошо, Серполе, подайте рапорт… я его передам, с благоприятным заключением…
Когда Ксавье де Сиври вышел на улицу, которая спускалась под горку, – при такой гололедице того и гляди упадешь и расквасишь нос, – к нему подошел поджидавший его Леметр. – Господин лейтенант…
– Опять ты? Ну я-то что могу сделать? Разумеется, это идиотство, но ведь в роту еще не пришел приказ… Обратись к полковнику, в конце концов!
– Господин лейтенант, дозвольте объяснить… У меня жена…
– Ну да, у тебя жена и двоюродный братец, кажется…
Леметр побледнел, пробормотал что-то, потом громко сказал хриплым голосом: – Зачем же нас тут держат без всякого дела… без всякого дела?
Де Сиври свистнул, потрогал белокурые усики, поглядел на жалкое лицо Леметра, подпрыгнул бочком, чтобы подкинуть носком сапога камень, и зашагал прочь, бросив на ходу: – Ну, уж об этом спрашивай у правительства Республики.
Леметр смотрел ему вслед. Полковник… Республика… Никакого им дела нет до него, до Гастона Леметра. Мерзни вот тут, в этой обледенелой деревне, тоскуй так, что того и гляди заревешь, изображай в пятьдесят лет молоденького солдатика… да еще тобой командуют всякие Сикеры, всякие Сиври, и никто и не подумает, что у тебя дома дети без присмотра, потому что Мари одной приходится в лавке управляться – и товар закупай, и счета веди. Да еще тут Жозеф около нее увивается… Может, ничего еще у них и не было. Конечно, ничего еще не было. Мари хорошая женщина. Но если будешь здесь без конца торчать… Ей ведь скучно. Каждый день может грех случиться. А когда домой приедешь в отпуск на один день, чувствуешь себя каким-то чужим, и потом, уж не знаю, что со мной делается, – может быть, из-за того, что я принимаю бром…
Леметр вернулся в свой взвод. Его сосед по спальне, Дебов, денщик капитана, сказал: – Да будет уж тебе, старик. На тебе лица нет. – Леметр бросился на сенник и ничего не ответил. Он плакал. – Ну перестань, перестань, – успокаивал его Дебов. – Ты же не маленький… Опять, что ли, нет ничего?
Леметр сквозь рыдания лепетал что-то непонятное: – Полковник… Республика…
– Ну что «Республика»? – спросил Дебов и подумал, что, может быть, ослышался. А Леметр скрипнул зубами, и Дебову показалось, что он пробормотал: «Сволочная Республика!»
XII
Это была скорее стремянка, чем настоящая лестница. – Осторожнее, господин доктор, – сказал Теншбре, – а то упадете, расшибетесь. – От карманного электрического фонарика толку немного. Слышно было, как ругается Марьежуль. Взвод помещался на сеновале. К счастью, имелась дверь, все-таки меньше продувало. На дворе стоял холод, и когда влезали на сеновал, где в густой духоте нечем было дышать, создавалось впечатление, что тут тепло… «Смирно! – Вольно, вольно…» Тридцать человек в самом разнообразном одеянии, ютившихся в этой голубятне, вскочили при появлении доктора Марьежуля и санитара Теншбре. Большинство было в вязаных свитерах или в трикотажных фуфайках[299]; двое-трое уже разделись и стояли около своих сенников в одних кальсонах. Где-то вверху перекрещивались стропила крыши и терялись в темноте среди паутины и зацепившихся за балки пучков соломы; на ржавых гвоздях, вколоченных в глинобитные стены, висели кожаные пояса, фляги. При свете огарков, обернутых снизу обрывками газеты и воткнутых в импровизированные подсвечники, тускло поблескивали котелки, грязные миски, недопитые бутылки. Свет почти не доходил до лиц стоявших людей. Команда доктора «вольно» нарушила оцепенение, солдаты зашевелились, но не сходили со своих мест и следили взглядом за посетителями.
Долговязый Марьежуль в форме защитного цвета и в красном бархатном кепи, сбитом на затылок, представлял резкий контраст с низкорослым белобрысым санитаром Теншбре, одетым в потрепанный штатский пиджак, подпоясанный солдатским ремнем; вид у Теншбре всегда какой-то виноватый, костюм он носил летний, слишком светлый. Его послали за доктором из-за Барнабе, и пришлось ему отмахать два конца по семь километров – от Ферте-Гомбо до батальона и обратно. Провались он, этот Барнабе! Да я и не обязан ходить в батальон. Вот везет мне! Как раз, когда у нас что-то стряслось, доктор Казальс уехал в отпуск. Доктор Казальс был врачом первой роты.
– Господин доктор, вот Барнабе…
Воздух был пропитан запахом мокрой шерсти и скученных человеческих тел; из плохо заткнутых щелей дуло, сквозняк хотя и не гасил огарков, но ногам было весьма чувствительно. В полутьме виднелись фигуры солдат, лежавших под темносерыми одеялами. Доктор нагнулся над Барнабе. У пациента оказалась хитрая, лисья физиономия, остренький нос, волосы с проседью. Он стонал, охал и жаловался на нестерпимую боль в вывихнутом колене.
Рауль Бланшар лежал ничком на плоском жиденьком сеннике, сквозь который чувствовались доски пола, и, презрительно фыркая, поглядывал через плечо на Барнабе. Потом повернулся к своему соседу слева, Этьену Декеру, и заговорил с ним вполголоса, возобновляя прерванную беседу. Этьен вытянулся на спине, подложил руки под голову и смотрел на него с выражением внимания на добром бледном лице. Над ними свешивались со стены их фляги, рядом была прибита самодельная полочка, где они держали табак, пузырек с чернилами, мыло, мочалку, яркорозовый небьющийся стакан для полоскания зубов, – в общем организовали кое-какой уют. Бланшар сказал: – Ну, я, понимаешь, не поверил, повтори, говорю… – Но, не докончив фразы, замолчал, заметив, что Этьен уже не слушает, а следит за любопытной сценой с участием доктора, санитара, стоявшего позади, Барнабе и зрителей, наблюдавших за ними; вокруг в полумраке, как в церкви, мерцали огоньки свечей.
– Неужто тебе интересно? – спросил Бланшар. – Барнабе комедию ломает. – Этьен тихонько посмеивался:
– Он сказал: вот захочу и словчусь, – обязательно положат меня в лазарет.
Но Бланшар покачал головой. – Не люблю я лодырей…
Бланшар был рослый и сильный, от его широких плеч на лицо Декера падала тень.
– А для чего нам надрываться-то? – заметил Этьен. – У меня вот всю спину разломило. Копаешь, копаешь… а земля стала как камень. Да еще лопаты дали никудышные. Нет, дома лучше…
– Ну, понятно, лучше… А все равно, не люблю лодырей.
Врач велел перенести Барнабе на стол, распекая при этом обитателей сеновала: лентяи, неряхи, даже не убрали со стола после ужина, а ведь половина десятого, и, читая наставления, Марьежуль думал о том, что майор опять будет орать: почему не явился к обеду и никого не предупредил. Барнабе не может служить оправданием… Откровенно говоря, засиделся за картами: офицеры третьей роты пригласили на партию в бридж, и он задержался в Мальморе. А тут за ним явился Теншбре… Право, нахал этот Казальс. Приспичило ему ехать в отпуск! – Что с тобой? Не можешь ножку согнуть?
С Барнабе сняли брюки, он лежал на столе и охал.
– И часто это с тобой бывает?
Все с интересом смотрели на представление. Ведь Барнабе хвастался: захочу и словчусь… На голой, необыкновенно волосатой его ноге углом выпирало колено. Доктор брезгливо поморщился – фу ты, какой грязный! – и попробовал согнуть Барнабе ногу. Ага, вывихнута коленная чашка! А ведь мне, по правде сказать, никогда не удавалось вправить такой вывих… Марьежуль постучал пальцами по коленке Барнабе.
– Не люблю лодырей, – повторил Бланшар. – Отлынивать от работы – не выход из положения…
Декер, улыбаясь каким-то своим мыслям, смотрел на черные фигуры, еле освещенные пламенем свечей, и вдруг подумал: рождество христово в яслях. Вот умора! Барнабе в роли младенца Иисуса!.. И в ответ на шопот Бланшара сказал: – А кто тебе говорит, дуралей, что это выход?
– Раз он отлынивает сейчас от работы, будет отлынивать и потом, когда другое понадобится…
– А ты откуда знаешь?
Бланшар сердито заворочался, из-под одеяла высунулись его ноги в носках; на одном носке была дыра во всю пятку.
– Плохая у тебя хозяйка – дыр не штопает.
– Что? Ах, да…
И, заметив взгляд Этьена, Бланшар спрятал ногу под одеяло и смущенно сказал: – Малость запустил свое хозяйство. Душа ни к чему не лежит…
– Ну вот, значит, и ты лодырь!
Бланшар пробормотал, что если кто не штопает носки, это еще не значит, что он… Раздался крик боли, точно кого-то двинули кулаком под ложечку. Все повернули голову к столу. Доктор Марьежуль ликовал. Одним поворотом, одним-единственным поворотом, он вправил вывихнутую коленную чашку, и теперь нога Барнабе свободно сгибалась в его руках.
– Встань и ходи!
Марьежуль произнес это властно и торжественно, словно повелел воскресшему Лазарю восстать из гроба. Барнабе приподнялся и, сидя на столе, смущенно смотрел на свою коленку. Потом слез и прошелся между немытых котелков и мисок, составленных на пол. По сеновалу пробежал веселый гул, и всеобщее восхищение выразил санитар Теншбре: – Вот так здорово! – Доктору повезло. Он, конечно, не стал докладывать своему пациенту, что это совершенно неожиданная удача. Пускай Барнабе пребывает в убеждении, что с таким доктором его фокусы не помогут. Это тебе не доктор Казальс. С Марьежулем шутки плохи…
Этьен повернулся на бок и, приподнявшись на локте, спросил: – А почему ты так не любишь лодырей? – За доктором уже закрылась дверь, и на сеновале наступило некоторое оживление; солдаты подтрунивали над озадаченным Барнабе.
– Долго рассказывать… Противны они мне… И потом, это не выход.
– Ты уже говорил.
– Ну, и еще раз повторю: это не выход…
У стола теперь появился силуэт рассыльного из колбасного отдела парижского магазина «Базар городской ратуши»[300]; он глядел через плечо Маккара, содержателя меблированных комнат в Батиньоле, рыхлого, сырого человека, читавшего вслух газету. Слушали еще двое-трое.
«Советские офицеры невежественны; солдаты проявляют гораздо больше желания сдаться, чем боевого духа, если не считать нескольких кавказских частей. И все без исключения не умеют обращаться с оружием, о качестве которого, впрочем, не приходится и говорить. Снабжение продовольствием поставлено из рук вон плохо, и красные войска убеждаются на собственном опыте, что хороший интендант важнее всяких политических комиссаров и что в походе нужна хорошая похлебка, а не громкие слова, хотя бы и вдохновленные самым чистопробным коммунизмом…»
– Заткнись! – крикнул кто-то, и в воздухе пролетел башмак, чуть не задев голову чтеца. Поднялся шум.
Между тем углом, где лежали Бланшар и Декер, и огнями свечей жестикулировали темные фигуры, и оттого, что свет падал снизу, непомерно вырастали их тени.
– Это Видаль швырнул в него башмаком, – шепнул Декер своему соседу.
– И правильно сделал, – сказал Бланшар.
В другом конце сеновала кто-то пел чистым, не очень высоким тенором. Мелодия как будто кружилась на одном месте, вокруг одной музыкальной фразы: простая песня – одна-две строчки и припев; повторялись все одни и те же слова, точно отбивали простой и четкий ритм какого-то танца: «Mamita mia… Mamita mia…»[301] Широкие плечи Бланшара дрогнули.
– Да вот… – сказал он, – там я видел, какой от них вред, от тех, кто отлынивает…
Он умолк. Молчал и Этьен. Оба задумались.
В полумраке раздавался голос Барнабе, который честил на все корки «проклятого костоправа» Марьежуля. Солдаты хохотали. Певец все пел, ни на кого не обращая внимания. «Mamita mia…» Один чадивший огарок погас.
– А по-моему, они умно делают, – сказал вдруг Декер.
– Что умно делают? – спросил Бланшар, оторвавшись от своих мыслей, – воспоминания унесли его в тот край, где земля цветом похожа на жженые зерна ржи, – где-то около Теруэля[302].
– Что умно делают? – повторил он.
– Умно делают, что отлынивают, – ответил Этьен.
– Умно? Вот тебе раз! Ты что, спятил?
– Понятно, когда вы были в Испании, там это было плохо… Очень плохо… Но вот у нас, в нашей собачьей войне, – это хорошо. Ведь это собачья война! Что только делается!
– Да уж… – протянул Бланшар.
– Да уж! – повторил Этьен. Оба долго молчали, как будто вглядывались в черную пропасть. Около последней, еще не погасшей свечи читал книгу метеоролог, сорокапятилетний человек, казавшийся стариком из-за окладистой поповской бороды, которой у него обросло все лицо, – эта лохматая чаща всегда вызывала шутки. Говорили, что он ученый. Попал он в этот гиблый полк из-за того, что носил русскую фамилию. Продолжая свою мысль, Этьен сказал:
– Гребов, знаешь, мне рассказывал…
– Кто? Ах, медведь наш? Ты с ним разговаривал?..
– Он давно во Франции, еще до семнадцатого года приехал…
Мало-помалу все улеглись. Только маленький щуплый еврей-портной шил за столом, быстро ковыряя иглой какие-то линялые тряпки и разглаживая наперстком швы.
– Гасить надо! – крикнул кто-то. – А то из противовоздушной обороны привяжутся.
Со всех сторон раздались протестующие возгласы. Портной махал руками – это в его огород камешки. Гребов закрыл книгу. Бланшар и Декер вели свой разговор спокойно, сосредоточенно, не обращая внимания на шум, как два гребца в лодке не вслушиваются в рокот моря. Бланшар вздохнул:
– Если б сказали мне раньше, не поверил бы. Нет, ты только подумай… До чего докатились…
– А ты что ж, воображал, так вот и пойдет все как по маслу: пожалуйте, барин, кушать подано…
– Да нет, я этого не говорю… Но, право, не ждал такой мерзости… Уж такая мерзость!..
– Не ждал? Или не знаешь, каковы они. Неужели за ангелов их принимал? Да это еще, брат, только цветочки…
– Знаю. Конечно, цветочки. Подумать только, что эти гады вытворяют… А советские войска одиннадцатый раз штурмуют Карельский перешеек…
– Видать, и ты читаешь газеты…
– А мы-то… ничего, ровно ничего не делаем! Если б мне сказали раньше, если б сказали… не поверил бы…
Погас последний огарок. Со стуком упали на пол сброшенные башмаки. Кто-то переговаривался в темноте. В другом конце сеновала уже начинали похрапывать.
– Ты спишь? – спросил Бланшар.
– Какой там сон, – ответил Этьен. Их голоса звучали теперь еще более доверительно. Декер почувствовал, что Бланшар повернулся на спину. – Не жарко тут, – сказал Этьен и, подняв руку, принялся шарить на полке, пытаясь нащупать свое кашне, аккуратно свернутое и положенное там. Чуть было не уронил на пол мыло.
– Ты чего роешься? – спросил Бланшар.
– Кашне ищу.
– Мерзляк! А что ж ты в Новый год будешь делать? Правда, все мы неженками стали, дрожим в своих хоромах. А в Испании, помню, когда ударят холода…
– Чего там… в Испании такой стужи никогда не бывает…
– Ну, это ты оставь. Там как мороз начнет щипать, так уж действительно щиплет… Но вот, понимаешь, там и холод какой-то другой был…
– Натурально, – вы же по доброй воле его терпели, сами туда пошли.
– Да и не в этом дело. Не знаю уж, как сказать, а только и холод там какой-то другой был…
– Ты уж говорил это…
– Ну, и еще раз повторю…
В глубокой тьме опять наступило молчание, во тьме, полной сонных грез. У другой стены раздался храп.
– Ты спишь? – прошептал Бланшар.
– Не совсем еще… А что?
– Да так… Вспомнилось мне, как умер Пако… Я его еще в Париже знал… Вместе в тринадцатом округе работали…
Бланшар умолк. Этьен не задал никакого вопроса. Бланшар чуть слышно продолжал:
– Ты и представить себе не можешь, что было, когда мы пришли в Мадрид… люди точно с ума посходили… Шагают наши шеренги по Мадриду… всякие нации… чехи, сербы, немцы, французы, да, да, и немцы тоже у нас были… На улицах большие полотнища, и на них написано: «No раsaran», а это значит: не пройдут… Франко-то уже в предместьях, понимаешь!.. И вот мы тогда держали оборону в Университетском городке… Ну, как бы тебе объяснить?.. Перейдешь через улицу, и тут сразу начинается широкий проспект – город, ты уже прямо в центре города… Ведешь бой и чувствуешь: за спиной у тебя город – рукой подать… странно так… Город еще цел, большой город… много людей, жизнь идет своим чередом, кино открыты, люди в кино ходят… Как бы это тебе объяснить?.. Мы держали оборону в Университетском городке… чудно так воевать… дрались и в зданиях и в подвалах… В городе орудовала пятая колонна. Вот когда я хорошо узнал, что такое эта самая их пятая колонна… по ночам слышишь на улицах выстрелы – значит, опять пятая колонна вылезла: стреляют в патрули, в прохожих, в кого попало. А мы держали оборону в Университетском городке…
– Да это ты уже говорил…
– Ну, и еще раз повторю. Диковинный был у нас блокгауз[303]. Когда не хочешь сдать большой город, уцепишься крепко – не оторвешь. Да, блокгауз был любопытный – просто флигель, а из окна держали под наблюдением весь двор… Они раз десять пробовали перебежать через двор… Смотришь, бегут с винтовками, а сами согнутся в три погибели, как будто землю рассматривают, а потом осторожненько взглянут вверх, на окно. А мы их из винтовок… Прицелишься, и как кролика щелкнешь… Глядишь, растянулся, – хлопнулся прямо на свое ружье. Стреляешь, стреляешь – и нет уж никого: всех уложили. Когда не хотят отдать большой город, его не отдают. Дом за домом обороняют, понимаешь… цепляются… Чудной у нас был блокгауз… Мы с Пако засели в верхней комнате, стреляли через окно; на подоконнике навалены были мешки, набитые землей, мы за этими мешками укрывались и стреляли. Не знаю уж, какая мысль пришла Пако на ум, – должно быть, хотел посмотреть, что делается во дворе, высунулся из окна. Пуля, одна-единственная пуля, просвистела и прямо в голову ему угодила. Он упал на меня, кровь хлещет – всего меня залило. Я хотел ему перевязку сделать, прислонил его к мешкам. А он говорит: «Не надо»… – и такое лицо у него было… он понимал, что ему конец. Никогда не забуду его глаз… Я хотел ему воды дать, а он отталкивает рукой, что-то сказать хочет, смотрит на меня. Я думал, велит мне передать что-нибудь семье. Я ведь и жену его знал. И что же ты думаешь… Он не о жене заговорил, а вон что сказал: «Париж… Теперь научатся, как за Париж…» Я не сразу понял… и он это увидел. Тогда он сказал: «Они не возьмут Париж»… Вот последние его слова. «Они не возьмут Париж»…
Голос Бланшара оборвался. Спал Этьен или нет? Не спал. Он прижал ладонь к глазам так крепко, что перед ними появились огненные круги. Бланшар что-то прошептал еле слышно, и Этьен переспросил:
– Ты что говоришь?
– Я говорю – чехи…
