Текст книги "Коммунисты"

Автор книги: Луи Арагон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 117 страниц)

– Доктор! – сказала мадам Дюгар (она по старой памяти называла его доктором, как прежнего жильца). – Доктоp, уборная у нас в конце сада, смотрите не провалитесь с непривычки. – Старушка-мать знала только своих кроликов. – Если требуется вода – в саду колодец.

Распаковывая вещи в отведенной ему комнатке с закрытыми ставнями, возле самой кухни, – и куда это девался его денщик? – Сесброн разглядывал диплом христианской школы кройки и шитья, висевший на стене, и комнатное растение в горшке, как вдруг хозяйка крикнула в дверь: – Доктор, вас спрашивает какой-то солдат! – Должно быть, Кюзен. Нет, это был не Кюзен. Гильом Валье рассудил, что проще всего сходить к доктору на квартиру. Так. Сегодняшнее свидание с Бернадеттой уже сорвалось, но у этого кавалериста должны быть какие-нибудь связи в Каркассоне… Может, он позвонит кому-нибудь? Гильом вспомнил про лавку Гальенов. Только бы узнать номер… достаточно сказать Жюстену, что они в Б… Там поймут…

Ну, конечно, у мадам Дюгар есть справочник. Гальен, Гальен… нашел. Его сразу соединили. Лавочница орала в трубку и ничего не могла понять. Тогда он попросил к телефону Клеманс.

Клеманс была не дура. Она не стала ни о чем допытываться. – Вы, верно, вчера вечером курочек испугались, раз сегодня спозаранку уехали в такую даль, – только и сказала она. Он решил, что для сволочей, подслушивающих разговор, неплохо продолжать в таком духе. Потом подумал: что я, спятил, в самом деле? Вздумал ухаживать за ней!.. Сказав все, что было нужно, он оборвал разговор и повесил трубку. Ну и озорная девчонка!

Капитан де Бреа почти сразу же уехал. Он только хотел посмотреть, как расквартируют эскадрон, и оставил вместо себя двух своих лейтенантов. Надо полагать, он осведомил офицеров-артиллеристов о Сесброне… Перед отъездом он вызвал рядового Валье и сказал, что разрешает ему явиться в воскресенье утром в Каркассон на футбол. Тут шутки плохи, через две недели надо всыпать этим сухопутным морячкам! Честь кавалерии поставлена на карту. Не терять же такого левого крайнего, как Валье.

Таким образом, с эскадроном остались лейтенанты Мегр и Каэрдаль и несколько сержантов, в общем довольно безобидных. Столовались вместе с артиллеристами, и Люсьен за ужином с первого взгляда оценил своих сотрапезников. Хотя они были явные противники коммунизма и хотя Бреа несомненно рассказал им, кто он, и тем самым настроил их против него, однако ничего особо зловредного он в них не заметил… Кадровых офицеров среди артиллеристов не оказалось вовсе. Все это были люди, голосующие за правых, но не фашисты. Офицерскую столовую устроили в единственном деревенском трактирчике. Он назывался «Под платаном», потому что у его порога рос единственный во всей местности чахлый платан. В трактирном зале рабочие, среди которых было много иностранцев – испанцев, уроженцев Северной Африки, – непрерывно бросали монетки в музыкальный ящик и слушали музыку. Господам офицерам отвели заднюю комнату, отделенную от залы перегородкой с матовыми стеклами. К огорчению завсегдатаев, именно там стоял бильярд, покрытый серым чехлом. Главным украшением комнаты служила большая литография «На новые квартиры» – очень кстати, – только на картине были изображены наполеоновские солдаты, и бравый гусар на переднем плане, спешившись, трепал по щеке миловидную девицу. В углу, на выкрашенном в зеленый цвет резном деревянном столике, помещался узкий высокий радиоприемник устарелого образца, но на коротких волнах он работал неплохо… Мегр и Каэрдаль успели уже познакомиться с капитаном Барбо, с двумя лейтенантами и одним младшим лейтенантом, которые были рады новым лицам: – Знаете, в этой дыре пропадешь с тоски… не будь радио… а по женской части – совет: помнить судьбу вашего предшественника, доктор, и держать себя в узде!

В первый вечер господа офицеры вздумали припереть «парламентария», как они называли Сесброна, к стене разговорами о политике, причем обнаружили полное невежество. Они рассчитывали совсем уничтожить этого застенчивого с виду человека. Не тут-то было. Он держался очень независимо, не болтал зря, но отвечал, когда его спрашивали, уточнял события, даты. Говорил то, что думал. Давал отпор, но старался не раздразнить собеседников. Своеобразный человек. Невозмутимый, с чувством юмора. Ясно было, что Сесброну дороги его убеждения, что он решительно не верит, будто его партия подчинена Москве и получает оттуда директивы и деньги. Мало того, он, повидимому, всерьез считал, что коммунисты – настоящие патриоты. До конца августа – куда ни шло, но теперь… А как вы объясните раздел Польши?

– Позвольте, в свою очередь, задать вам вопрос, господин лейтенант: что вы скажете о тех, кто до конца августа много лет подряд работал на Гитлера и кто в прошлом году, во время Мюнхена… Знаете ли вы, что если бы война началась в прошлом году, Польша вместе со странами оси пошла бы против русских и против нас? Ведь Тешин-то они отобрали у чехов при помощи Гитлера! – Нет, этот не думал сдаваться. Младший лейтенант Лораге хотел было огрызнуться, но так или иначе в этой пустыне лучше было жить мирно.

Они торчат здесь якобы для охраны завода от воздушных налетов, но у них нет зениток. Им обещали прислать две 75-миллиметровки. Орудийная прислуга налицо, но вот орудий, орудий-то и нет! Их ждали со дня на день уже целых две недели. А кто их знает, прибудут они или не прибудут. Все рассказы свидетельствовали о том, что в армии царит полнейший хаос… по сравнению с этим сатира Куртелина – детская забава. Получалось так, что эскадрон прислали защищать артиллеристов. А кавалеристы были вооружены одними карабинами, ни автоматов, ни пулеметов. Тут, понятно, это не важно. Кто, в самом деле, вздумает нападать на завод не с воздуха? Ну да, фрицы-то далеко, что и говорить, а испанцы?.. Неужели вы думаете, что испанцы нападут на нас с тыла? Я-то ничего не думаю. А в правительстве на этот счет не очень спокойны… Иначе почему бы нам стали присылать 75-миллиметровки? Да ведь их и не присылают. – Что же вы тут делаете? – В шары играем.

Кавалеристам, тем хоть надо за лошадьми смотреть. Все-таки дело. Ни в эскадроне, ни среди артиллеристов, повидимому, не было своих. И Гильом чувствовал себя очень погано, неуютно и одиноко. Не успел завести знакомства в Каркассоне, и вот… извольте радоваться, откомандировали. Конечно, доктор тут, но у Гильома не было никакого повода зайти к нему, а о том, чтобы погулять с ним, и думать нечего! Придется коротать время с конягами. Им, конягам, все можно сказать, а молчишь – они тоже не удивляются. Не то чтобы Гильом был такой уж болтун. Но одно дело молчать, потому что говорить неохота, а другое – когда молчать надо, потому что тебя не поймут. Жить без товарищей – это все равно, что попасть в чужую страну и не знать языка, на котором там говорят. А с Сесброном… понятно, что его так и подмывало пойти поговорить с Сесброном. Но здесь это невозможно. Даже если бы он на стенку лез от тоски… Гильом отлично знал, что он не смеет подводить товарища Сесброна, депутата, да еще члена Центрального комитета… Он будет издали оберегать его… Ну и подобрали же олухов для посылки сюда, просто слов нет! Хоть выкручивай их, как купальные трусы, все равно ничего не выжмешь. Только и знают, что скулить. Спрашивается, для чего их брали из родной деревни? Чтобы они кисли здесь от скуки? Один из артиллеристов, потолковее других, повел его слушать радио. Пушек в батарее не было, но радиоустановка была.

Они слушали штутгартского предателя^[222]. Это было их единственное развлечение. А потом вырезали трости. Совсем как отец в прошлую войну. Но он тогда сидел в окопах. А мы… С непривычки чуднó болтаться без дела. Кое-кто считает, что так и надо. Просто гниешь заживо.

На второй день в деревню прикатила Бернадетта и нанесла визит содержательнице табачной лавки. Клеманс надумала попросить у деревенских родственников двуколку и сама привезла жену Сесброна. Мадам Дюгар, женщина чувствительная, переполошилась и все спрашивала: – Вы останетесь ночевать, сударыня? Доктор еще не устроился: ведь он прибыл только вчера. Счастье, что денщик дома…

Клеманс засмеялась – вот так счастье! Можно обойтись и без денщика, когда солдатские бараки всего в нескольких сотнях метров. Вдруг ей пришла в голову мысль. Она спросила у Кюзена, знает ли он Валье, Гильома? Когда он пойдет за доктором… пусть заодно скажет Валье, что его каркассонская подружка… Еще бы Кюзену не знать Валье! Ну и ловкач же этот Валье, какую барышню подцепил. И он первым делом, побежал известить Валье. Гильом как-то странно принял эту новость. Каркассонская подружка? Какая напористая девчонка… Если что случится, то никак не по его вине. – Не могу я прийти… – начал было он, но тут же подумал, что это покажется подозрительным Кюзену, и, как ни чертыхайся… кто ее знает, что она насочинила, когда повезла товарища Сесброн. Тогда, во имя конспирации, он решил принести себя в жертву и поспешно добавил: – Пока не оботру жеребца… – И тут, как нарочно, оказалось, что сержант – земляк Кюзена, и Кюзен замолвил ему словечко, и сержант пришел к Валье и сказал этак, подмигнув: – Ладно, ничего с конем не будет… ступай… тебя милая ждет!.. – Видно, судьба.

Люсьен решил взять быка за рога. Он попросту явился к капитану и попросил разрешения привести свою жену в офицерскую столовую; если это сочтут неудобным, мадам Дюгap что-нибудь приготовит им… – Ну, что вы, что вы, дорогой Сесброн… – Господа офицеры были живо заинтересованы, подумайте – женщина за обедом! Любопытно, какая дамочка у этого коммуниста! Эге, да он малый не промах! Вся столовая в один миг прониклась уважением к Сесброну. Даже лейтенант Лораге стал почти что любезен.

Сейчас она не может остаться. Она приехала только посмотреть… она не знала, можно ли… А кроме того, эта милая девушка ждет ее с двуколкой. Она бы привела девушку с собой, но побоялась стеснить господ офицеров. Кстати, у них были с собой бутерброды, и девушка сказала, что как-нибудь обойдется. – Но если бы вы разрешили, капитан… – обратилась Бернадетта к Барбо. – Увы, это зависит не от меня, – галантно ответил тот и указал на Мегра, который был командиром кавалерийского эскадрона.

– Ах, простите, господин лейтенант… если вы сочтете возможным, я съезжу за своими вещами, а завтра вернусь дня на два, на три. Дело в том, что к концу месяца наш сынишка возвращается от бабушки, и мне необходимо быть в Париже.

Разумеется, никто не возражал. Тем более, что это создавало прецедент, а лейтенант Каэрдаль только что написал жене… – Лораге заедет за вами на машине, сударыня…

* * *

Раскаяние мучило Гильома. Ведь Мишлина беременна, и она работает для ячейки, и вдобавок из-за этого переезда два дня не было писем, а я-то хорош… Конечно, он не каменный, и потом, целуя эту девчурку, он вспомнил Поля Дюма и как будто немножко мстил Мишлине. Ну, а эта егоза! Вообще, не поймешь их, девчонок. Набедокурят, а после кричат, что их наградили младенцем. Решено было, что Клеманс приедет в воскресенье посмотреть, как он играет… а он потом будет завтракать у Гальенов. Так вот, не поеду и все, пусть капитан что хочет делает! Чего ради впутываться в эту историю… Скажусь больным. С моей-то рожей! Ну, а если я подвернул ногу – могу я играть? Кстати, хороший предлог пойти в лазарет, поговорить…

В честь вторичного приезда госпожи Сесброн откупорили бутылку шипучего; угощали на славу. И, разумеется, при госпоже Сесброн о политике даже не заикались. Дам это не касается. За дессертом Каэрдаль запел таким могучим басом, что пришлось открыть окна, иначе стекла разлетелись бы вдребезги. Оказалось, что госпожа Сесброн играет в шахматы и, вообразите, очень недурно. Она сыграла партию с Барбо. Но, конечно, он ее обыграл.

И тут вечером в столовой, когда все были в сборе, они услышали новость – решение правительства о запрещении коммунистических организаций и роспуске компартии. Сесброна оставили вдвоем с женой переживать это событие. Офицеры были смущены больше их. Так бывает, когда в присутствии человека внезапно узнаешь о смерти его матери… И вдобавок тут нельзя было сказать, что от всей души сочувствуешь…

Они вышли подышать вечерним воздухом. Барбо посмотрел им вслед – прямо влюбленная парочка – и покачал головой: – Все удовольствие им испортили!.. – А я никак не могу понять, чего так долго ждали, – сказал Лораге. – В первый же день надо было всех их разогнать! – Мегр пожал плечами и посмотрел на капитана; тот был явно согласен с ним. И Каэрдаль своим баритональным басом выразил их общую мысль: – Как будто такие вещи делаются в один день! Неужели ты не понимаешь, молокосос, что это готовилось еще до войны… даже задолго до нее…

А они – Бернадетта и Люсьен – долго бродили среди…….виноградников. Люсьен говорил: – Нелегальное положение… В сущности оно и так уже было… и многие товарищи попадались на удочку мнимой легальности… Слышала, что они сказали? Решение было принято вчера, двадцать шестого числа, в совете министров… но обсуждалось оно на заседании совета еще семнадцатого… А теперь Блюм умывает pуки, он, мол, вовсе не требовал запрещения, как Фроссар и Фланден! Правительство, видите ли, уступило настояниям Фроссара и Фландена… Чистейшая комедия! И очень плохо разыгранная… Они будут говорить и говорят уже – Блюм первый, – что партию распустили потому, что Красная Армия вступила в Польшу, а мы не выразили протеста, и этого, мол, уже нельзя было стерпеть… Какие лгуны! Красная Армия вступила в Польшу восемнадцатого, а они уже семнадцатого обсуждали – слышишь, – всего лишь обсуждали! – вопрос о запрещении… А ровно месяц назад они закрыли «Юманите» и тем самым лишили партию ее рупора. Воображаю, за сколько времени до конца августа все это было ужe состряпано!

А дома – потому что они, как-никак, были дома в этой комнатушке с картонными стенами – они долго разговаривали вполголоса. Детка, расскажи мне все, все… Хотя я и прикидываюсь неуязвимым, а все-таки тяжело быть одному в такое время…

Бернадетта рассказала о том, что произошло после его отъезда, что она знала о парламентской фракции. Вся работа партии фактически лежала на депутатах-коммунистах. Мобилизация дезорганизовала и обезглавила все партийные органы. Это было сделано умышленно, депутаты разрывались на части… Призваны были и многие товарищи из Центрального комитета. В Париже их осталось человек пятнадцать, не больше. Однако парламентской неприкосновенности со дня на день мог прийти конец – готовился такой законопроект… а в палате все голосуют, как один, когда это против коммунистов. Куда девались республиканские традиции? Неприкрытая классовая вражда. Если добавить к этому, что в наши ряды проникли враги… и что есть такие, которые струсили…

Вот это сильнее всего задевало Люсьена за живое – что нашлись такие, которые струсили. Ну от такого-то и такого-то еще можно было ждать: у них были разногласия с Центральным комитетом задолго до августа… Но у других… страх, подлый страх! Общее мнение было таково, что это все люди, попавшие в лапы полиции, и отнюдь не со вчерашнего дня – грехи молодости, отсидки. – Словом, совсем, как Дорио, который пристрелил шпика в 1925 году, и ничего, никаких последствий, все ему сошло с рук. Ну представь себе, если бы ты или, скажем, Морис…

Он слушал свою Бернадетту, – вероятно, она повторяла то, что ей говорили Жанетта или Даниель. Но она вкладывала в свои слова такую убежденность, что он не мог удержаться от улыбки. – Ничего тут нет смешного, – рассердилась она. И правда, смешного не было ничего. Особенно в этот вечер. Очевидно, план у буржуазии был такой: сперва принять крутые меры, чтобы напугать активных членов партии, чтобы создать у них впечатление, будто партия распадается, расползается по всем швам. А после этого смертный приговор. – И уж тогда… – Бернадетта сидела на кровати, покрытой темновишневым стеганым одеялом, скрестив ноги, опершись локтем о колено и положив остренький подбородок на сжатый кулак. На пальце у нее блестело обручальное кольцо, которое она обычно не носила, но надела в дорогу, чтобы никто не сомневался, что они женаты. Эта поза, белокурая головка… она была очень мила сейчас.

– Они просчитались, понимаешь, Люлю, родненький? Правда, они сбили с толку нескольких товарищей, но одновременно разоблачили своих подручных. Они сами поверили тому, что твердили без конца: партия не переживет пакта, рабочие не примут его, надо прикончить партию. Вот тут и был нанесен удар… И все предатели выдали себя с головой. Например, этот ваш Патрис – мне он всегда был противен! – выпалила она.

Он покачал головой: – Я бы предпочел, детка, чтобы ты ошиблась. Ну что ж, одного потеряли, десятерых найдем! – Прошлой зимой они ездили втроем: он, Патрис и Пери – в Женеву на сессию Лиги наций. – Рассказывай дальше…

Она рассказала про собрание «Французских девушек»^[223], которое пытались сорвать. Это случилось через три дня после отъезда Люсьена. Девушки подошли к зданию биржи труда и увидели, что двери заперты, а у входа дежурит полиция. Сколько их было? Немногим больше двухсот. Казалось бы, ничего не остается, как разойтись. А вместо этого от одной к другой потихоньку передали распоряжение собраться в сквере… в начале Парижской улицы… знаешь, сквер неподалеку от Парижских ворот? Он сжал ее пальцы. Еще бы не знать! Там они встречались на первых порах; она тогда работала в мастерской на бульваре Даву. Он закрыл глаза и явственно увидел перед собой сквер, а Бернадетта продолжала:

– Мы стали отходить к скверу. Даниель вела одну группy, я – другую. Остальных поделили между собой Жанетта, Роза, Клодина, Жоржетта… Мы заняли две скамьи – всего вокруг нас собралось человек пятьдесят. Им дали указания. До сих пор нас, «Французских девушек», не распустили, но Жанетта говорила, что надо быть готовым к тому, что бы перейти на нелегальное положение… а значит, во что бы то ни стало надо сохранить связь… Нельзя опираться на организацию, которая известна предателям. Ты понимаешь? Все надо начинать заново!

– Так ты считаешь, что на «Девушек» можно положиться…

– Почему же нет? Разумеется, на тех, кого мы хорошо знаем. Нечего кривиться. Со временем сам убедишься… Особенно после сегодняшних известий!

– Надеюсь, вы не об этом толковали в сквере?

– Конечно, нет. Мы обсуждали пакт. Знаешь, разъяснения оказались далеко не достаточны…

– Да, – признал он, – перед отъездом я отметил кое-какую неустойчивость…

– Одна девушка… да ты ее знаешь – брюнеточка такая, некоторое время жила недалеко от нас, – так она меня спросила, справедливая это война или несправедливая?

– А ты что ответила?

– Конечно, несправедливая! – Вдруг она сердито поджала губы и ударила его по руке. – Я тебе рассказываю такие важные вещи, а ты… – Он смотрел на нее сияющими от счастья глазами. Положение было не из веселых, а между тем, он никогда не был так счастлив. Вот она какая, его детка! – Что же так изменило мою детку? – и он ласково гладил пышные белокурые волосы, спускавшиеся на маленький лоб. Потом он вдруг понял, что это нехорошо, ему стало стыдно… опять он впадает в прежний грех: недоверие к женщинам… Морис уже как-то отчитывал его за это и был прав. Он поспешил оправдаться: – Я говорю «изменило» – но это не значит, что я сию минуту впервые заметил это. Понимаешь, детка, я вспомнил Монтрейский сквер и какой ты была тогда, в первые наши встречи… так вот, с тех пор ты шагнула далеко… кто же мне так изменил мою детку? – Она прижалась к нему, положила голову на его плечо и, полузакрыв глаза, прошептала, точно заветное признание: – Партия…

* * *

После отъезда Бернадетты, которую артиллеристы, по выражению Барбо, любезно «препроводили» в Каркассон, Сесброн почувствовал себя еще более одиноким. Конечно, у него были книги. В его лачужке, которую поднявшийся ветер, казалось, собирался сокрушить, сквозь свист бури, спешившей передать Средиземному морю привет Атлантики, доносились из-за картонной перегородки громкие стоны старушки, замученной ревматизмом: – Ох, ноги мои! Святые угодники, ноги! – Но Люсьен все же перечитал теоретические труды, которые привез с собой, и, кроме того, ему пришлось проштудировать две-три медицинские книжки, а также «Устав полевой службы», чтобы как-нибудь не попасть впросак… Он велел произвести генеральную уборку в лазарете, что отнюдь не было лишним. Несмотря на протесты Бесьера, он закатил по хорошей порции английской соли тем двум, что маялись животом, а тому, что кашлял, прописал банки. Из эскадрона в лазарет поступил солдат, которого лошадь лягнула в живот; его уложили в постель. Но главное – чтоб выскребли помещение. Бесьер не переставал ворчать. Местный персонал был совершенно потрясен тем, что его заставляют так трудиться.

В игре лучше всего узнаешь людей. Под вечер Сесброн сыграл партию в шары с артиллеристами. Посмотрим, как он себя покажет. Он был неопытный игрок, но играл с увлечением. Он все делал с увлечением. Это была мальчишеская черта его характера. Мегр был плохой игрок и спорил из-за каждого удара; все время приходилось измерять расстояние между шарами травинкой или щепкой… Сравнение было в пользу Люсьена. Он первый прыскал в кулак, угодив шаром совсем не туда, куда надо. Партнер его, правда, был недоволен, но как тут сердиться? При этом Сесброн заметно совершенствовался в игре. Прямо удивительно, какой у него глазомер, у этого доктора.

За обедом Барбо донимал его русскими. Раз дамы нет, значит, можно поговорить о политике… И капитан завел длинный разговор об исконных союзниках Франции, о европейском равновесии… Вы уверены, доктор, что русские выступили бы во время Мюнхена, если бы Бенеш обратился к ним за помощью? Эффект получился совсем иной, чем ожидал Барбо. Но больше всего их удивляло, что коммунист говорит «боши»^[224]! Правда, он объяснил, что это у него вырывается невольно.

Из деликатности беседовали о внешней политике, о политике в мировом масштабе и – в чисто теоретическом плане – об упразднении собственности. Простите, мы вовсе не стоим за упразднение собственности… Как? Что вы? Объясните, Сесброн… – Мы стоим за частную собственность, когда она является плодом труда и бережливости. – Они недоверчиво покачивали головой: – Если бы все коммунисты были похожи на вас, доктор…

Но никто даже не заикнулся о решении правительства, которым полны были все газеты, и о полицейских операциях неслыханного масштаба, которые сразу же начались по всей стране.

XII

Может быть, и верно, что он, Франсуа Лебек, – прежде всего банковский служащий, но все же Маргарита Корвизар была неправа, обвинив его в трусости за отказ печатать листовку. Очень легко наклеить на человека ярлык: банковский служащий. Ну, и что же? Дорожный рабочий и есть дорожный рабочий: он дробит камни. Ясно, что на человеке лежит один отпечаток, если он окончил Высший педагогический институт, и другой, если он всю жизнь простоял за шлифовальным станком! Всякий скажет, что по сравнению с ассенизатором банковскому служащему повезло – у него чистая профессия. Но, это, понятно, не дает ему права презирать ассенизатора. По сравнению же с адвокатом, кавалерийским офицером или просто директором банка, выходит, что повезло уже не ему. Попробуйте-ка посидеть изо дня в день за окошечком, всегда быть к услугам клиентов для всех нужных им операций: вклады, выдача денег, чеки, перевод денежных сумм и все прочее; давать всевозможные справки, и сколько при этом надо терпения, сколько выдержки! Ведь когда дело касается их грошей, все такие нервные. Опять же, есть и просто глупые, которым ничего не втолкуешь. А потом, это совсем не то, что другие служащие, например на почте или в метро, хотя мне их тоже жалко, поверьте! При банковской работе минутная усталость, малейшая невнимательность, – а ведь у каждого есть своя личная жизнь, домашние неприятности, какие-то посторонние мысли – малейший недосмотр может повлечь за собой пустячную ошибку, просто описку, которая тебе потом боком выйдет, ведь отвечаешь-то ты; ошибиться на миллион или на сантим одинаково легко… Вы понимаете, что это такое, когда все время в голове одна мысль? А считать кредитки! Клиенты иногда говорят: поразительно, как в банке ловко считают… как это вы научились? И никогда не ошибаетесь? Я отлично понимаю, что это совершенно естественный вопрос, но он действует на нервы. Иногда я и сам останавливаюсь поглядеть, как рабочие мостят улицу… может быть, им это тоже действует на нервы… еще людей привлекает все, что касается медицины, операций… Почему же их не должно занимать, как считают кредитки? А те, что стоят в очереди! Им всегда кажется, будто работаешь недостаточно быстро; они вздыхают, переминаются с ноги на ногу… Ну что ж, банковский служащий – так банковский служащий, бывает и хуже. Разве я сам выбрал себе профессию? В лицее я мечтал о другом… в разговорах с Меркадье… А вот стал банковским служащим. Я не железнодорожник и не каменщик, а банковский служащий. Мои враги не железнодорожники и не каменщики. И я не враг железнодорожникам и каменщикам… Это интеллигенты противопоставляют железнодорожников и каменщиков конторским служащим, не к выгоде служащих. Им следовало бы понимать, что они поступают с другими как раз так, как им не хотелось бы, чтоб поступали с ними! Поговорите с интеллигентом, и сами увидите… я говорю об интеллигентах нашей партии… им следовало бы понимать. Я не говорю о Жан-Блэзе, для него банк более далек, чем острова Таити. А какое предубеждение против конторских служащих в литературе: канцелярская крыса, чинуша… чернильная душа – пошлые, затасканные прозвища! Он, Лебек, редко их вспоминает, но когда вспоминает, невольно думает: «Ну как людям не стыдно!»

Надо понять Лебека. Он не стар, но, как-никак, вот уже скоро двенадцать лет тянется все то же: в любую погоду, дождь ли, ветер ли на дворе – даже без перерыва на лагерный сбор, – поссорился ли он с Мартиной, собралась ли она родить, заболел ли корью ребенок… сами знаете, как в жизни бывает, – все равно он сидит за конторкой перед окошечком, одержимый одной мыслью: как бы кто не подсунул фальшивую бумажку, чек без обеспечения или с подделанной подписью, дрожит, как бы ошибка в подсчете не оказалась для него роковой. Его уж так вышколили сомневаться во всем, быть педантичным до мелочей, всегда требовать оправдательный документ… в конце концов, эта привычка стала неотъемлемой частью его существа, его мировоззрения, нравственного кодекса. Верно, он коммунист. Между нами говоря, для него это своего рода аристократизм. Всякому человеку надо что-то такое придумать, куда уйти от осточертевшей жизни. Одни воображают, будто они неотразимы, другие мнят себя гениями, третьи каждый вечер пересчитывают свои сбережения… если таковые у них имеются. А вот Франсуа Лебека утешает, радует, наполняет его досуги, успокаивает в те минуты, когда клиенты особенно несносны, мысль о том, что он коммунист. Он не совсем такой банковский служащий, как остальные, хотя бы господин Гриво, – тот ушел в филателию, тоже своего рода аристократизм; его, Лебека, он презирает за то, что с ним нельзя поговорить о различных оттенках той или иной серии острова Св. Маврикия; Лебек не разбирается даже – это при его-то политических убеждениях! – в советских марках. Заметьте, я чуть было не вступил в эту организацию, как она называется? Общество друзей СССР… чтобы немножко раньше узнавать о новых выпусках… но они сами ничего не знают! Вот насчет тамошних домен и колхозов, тут я ничего не могу сказать! Почему это я вспомнил вдруг Гриво? Ах, да… по поводу аристократизма… Так вот, аристократизм Франсуа Лебека в том, что он не просто служащий, а служащий-коммунист. Не так уж глупо. Надо признать, что выбрал он неплохо.

Только вот в партийную работу Лебек вносил тот же педантизм, что и в свою банковскую. Педантизм – слово неприятное. Попробуйте вместо него сказать – «свои методы работы», – это звучит уже гораздо лучше. Лебек был прекрасным секретарем ячейки. Точный. Исполнительный. Не считался со временем. Ничего не забывал. Когда некоторые товарищи, – а такие всегда найдутся – придумывали всякие отговорки, уклоняясь от того или иного поручения секции, он терпеливо, как банковским клиентам, втолковывал им, доказывал, что невозможного не существует; если же кто-либо приводил уважительную причину, он просто выполнял работу за него, и все. Только одно дело было ему не по душе: продавать по воскресеньям «Юманите». Ничего не поделаешь, такой грешок за ним водился. Расклеивать объявления, печатать листовки, приходить к людям на дом, дежурить у заводских ворот, пункт за пунктом разъяснять программу партии… все, что угодно. Только не продавать по воскресеньям «Юманите», только не это: надо же хоть раз в неделю поваляться утром в постели! У каждого есть своя слабость.

А теперь, извольте видеть, Маргарита Корвизар. Товарищ Корвизар – ее тоже никак не назовешь пролетарским элементом, какая она есть, такая и есть… никак не назовешь. Она, конечно, искренне считает, что поступает правильно. Но только такому человеку, как Франсуа Лебек, это кажется обидным. Что он – секретарь ячейки или нет? Не то чтобы он чванился своей должностью. Но, как-никак, он секретарь ячейки. Дело не в том, что он любит командовать, изображать из себя начальство. Но раз он секретарь ячейки – значит, его выбрали, его сочли самым подходящим для этих обязанностей, и, во всяком случае, он взял на себя эту должность. Это и есть партийная демократия. Никогда еще не бывало, чтобы кто-нибудь, а тут даже неизвестно кто, допустим, даже кто-нибудь весьма ответственный, обращался так к кому-нибудь из товарищей, отдавал ему распоряжения, указывал… ведь это партийная работа… и вдобавок работа на ротаторе, принадлежащем секции!

Я согласен, условия изменились. И в партийной работе, естественно, нужно приноровиться к новым условиям. Но, во всяком случае, на все есть свой порядок: мы же не анархисты. Возможно даже, что в дальнейшем произойдут очень существенные изменения. Например, не будет вовсе ячеек, тогда, разумеется, и секретарь ячейки… Все это верно. Но как бы там ни было, в какой-то момент после обсуждения должна быть вынесена определенная резолюция, и эта резолюция должна быть доведена до общего сведения. И не приписывайте мне, пожалуйста, того, чего я вовсе не говорю! Предположим, что придется перейти на нелегальное положение, – из истории братских партий видно, что так не раз бывало. Я же не требую во имя демократии созыва партийного съезда для того, чтобы вынести соответствующее решение, или совещания ячеек, как в обычное время. Я же этого не требую, и чего вы ко мне пристали, чего вы мне приписываете какие-то дурацкие мысли? Может быть, другие и посмеиваются над партийной демократией, но только не я. Это вам не англо-саксонская демократия, та демократия, за которую сейчас воюют, которая двадцать раз обсуждала, соответствует ли принципам демократии непротивление захватнической политике Гитлера, а потом каждый раз примирялась с совершившимся фактом… По-вашему, это не имеет никакого отношения? Я знаю, что говорю. Но вернемся к товарищу Корвизар.